Тень Фрейи

      

***

      Два дня пролетели, как один миг, окрашенный в странные, приглушённые тона. Кровавый срок истёк, не оставив после себя ни огня, ни пепла, лишь тихое, всеобщее облегчение. Жители Олуха, суровые и прямодушные, перестали коситься на серебристые волосы Астрид. Их подозрительность, словно утренний туман, рассеялась под непритворным светом её помощи: она носила воду, перебирала рыбу, а однажды ловко поймала вырвавшуюся из рук ребенка овцу. Её стали узнавать. Кивали. Иногда даже улыбались.              Угроза изгнания отступила. Взгляды викингов стали скорее любопытными, чем подозрительными. Казалось бы, можно было выдохнуть.              Но это внешнее спокойствие было обманчивым, как тонкий лёд на весеннем озере. Под ним бушевала метель из иных чувств.              Ирония заключалась в том, что морально ей стало легче. Дети тянули её за руку, женщины делились новостями, Сигрид продолжала болтать без умолку. Но физически, каждой клеткой своего тела, Астрид не ощущала себя здесь своей. Олух был крепким, тёплым башмаком, надетым на ногу, привыкшую к кожаным туфлям или к босым странствиям. Он не жал, но был чужим.              Ноги сами несли её не по центру улиц, а по их краям, вдоль заборов, где можно было быстро свернуть и исчезнуть. Даже помогая плести сети, она выбирала место на периферии, откуда был виден весь горизонт. Руки, привыкшие сжимать рукоять клинка или тонкую иглу с серебряной нитью, неловко чувствовали себя с огромной деревянной иглой. Её спина, словно ждавшая удара, не могла расслабиться под доброжелательными взглядами.              Сигрид как-то раз, смеясь, снова назвала её «сестрёнкой». Слово обожгло Астрид неожиданным теплом, но следом накатила ледяная волна: это не про неё. Это про другую девушку, из другого мира, которой она лишь притворяется.              После той ночи у костра, где лук в её руках дрожал не от натяжения тетивы, а от натяжения чего-то незримого между ними, Иккинг исчез. Не физически − его хижина всё ещё пахла им и дымом, его вещи лежали на своих местах. Он стал неуловимым призраком в собственном доме.              Астрид просыпалась от звука захлопнувшейся двери − он уходил на рассвете, не дожидаясь, пока она встанет. Его кровать была аккуратно заправлена, словно на ней никто и не спал. На столе ждал завтрак − чаще всего это была остывшая похлёбка или жареная рыба. Он заботился на расстоянии, и это бесило куда сильнее, чем если бы он просто о ней забыл. Это была вежливость, от которой щемило под рёбрами острее, чем от былых побоев. Жестокость Торгейра была честной, как удар ножом. Это молчаливое отступление было похоже на тихое заражение раны.              Однажды, возвращаясь от Хельги, она увидела его на драконьем плацу. Он что-то объяснял новым всадникам, его голос был чётким и уверенным. Их взгляды встретились на секунду через всё расстояние площади. Астрид замерла, непроизвольно замедлив шаг, готовая к кивку, к скупой улыбке, к чему угодно… Но Иккинг резко отвернулся, сделав вид, что не заметил её. В груди у Астрид что-то остро и болезненно сжалось. Она закусила губу, подняла подбородок и гордо прошла мимо.              «И прекрасно, − яростно уговаривала она себя, с силой толкая дверь в его пустой дом. − Мне его внимание и даром не нужно».              Но тишина в доме и аккуратно разложенные у печи дрова сдавливали ее сильнее, чем любая клетка.              Если Астрид казалось, что Иккинг её избегает, то вскоре она в этом окончательно убедилась. Его отсутствие стало ощутимым, как головные боли перед бурей.              Зато за это время Гудрун не теряла момента. Астрид всегда случайно становилась свидетельницей этих коротких, ничего не значащих сцен. Она видела, как жрица со свитком в руках останавливала его по пути от арены, кивая в сторону причала − деловое обсуждение хозяйственных нужд. Видела, как они стояли у входа в Драконью школу − он слушал, уставившись куда-то за её плечо, а её лицо было спокойным и невозмутимым. Никаких прикосновений, никаких улыбок. Просто... присутствие. Постоянное, ненавязчивое, логичное.              И ведь жрица была права. Стоило ему отдалиться от той − и он перестал отталкивать ее. Не тянется к ней, не ищет глазами в толпе. Значит, это действительно была лишь жалость. Мимолётная слабость. А слабости проходят. Теперь он снова был тем Иккингом, которого она знала, − поглощённым долгом, немного отстранённым, но предсказуемым. И она, с её рассудительностью и верностью традициям, была ему куда ближе, чем непредсказуемая дикарка, приносящая с собой лишь проблемы.              Она сознательно выбирала нейтральные, публичные поводы для разговоров − вопросы снабжения, расписания патрулей, предстоящие обряды. Ничего личного. Ровно то, что он, как сын вождя, не мог игнорировать. И он не игнорировал. Он стоял, слушал, кивал. Иногда даже благодарил за совет. Гудрун ловила его взгляд во время этих «деловых» бесед и не видела в нём того странного огня, что зажигался в нём, когда он смотрел на Астрид. И слава богам. Огонь опасен. Он сжигает дотла. Ей же нужен ровный, устойчивый свет.              И Астрид с ужасом понимала, что с точки зрения постороннего наблюдателя − а именно им она сейчас и была − эта картина выглядела куда как логично: сын вождя и жрица, обсуждающие дела племени. Всё как должно быть. Никакой чужеземки с испуганными глазами.              Вечером в таверне «Морской дракон» Астрид сидела с Сигрид в углу, разбирая целебные коренья. Иккинг с друзьями расположились за большим столом в центре зала. Разговор шёл о новых ловушках для Альянса. И тут в дверях появилась Гудрун. Она не подошла к их столу, просто остановилась у стойки. Но её взгляд на секунду задержался на Иккинге − нежный, почти тёплый, и тут же потухший.              Краем глаза Астрид увидела, как Задирака и Сморкала переглянулись. Не с усмешкой, а с лёгким, едва уловимым недоумением.              − ...и если сместить бревно левее, то... кстати, она в последнее время часто тут крутится. Раньше-то обходила «Дракон» десятой дорогой, − заметил Задирака, не меняя тона, как бы продолжая обсуждать ловушку.              − М-м-м. Заметил. Словно тень его преследует, − кивнул Рыбьеног. − Но он же не...              − Да бросьте вы, − грубо перебил Сморкала. − Ей просто скучно. Её тут все избегают, вот она и примазалась к единственному, кто по старой памяти терпит её общество.              Иккинг будто не услышал этого обмена репликами. Но его плечи чуть напряглись, а палец, водивший по столу, замер. Он не смотрел в сторону Гудрун. Он вообще старался не смотреть ни на кого, уткнувшись в нарисованную схему. Он не хотел её общества. Оно было ему так же чуждо, как и несколько лет назад, когда их пути окончательно разошлись. Но и прогнать её не мог − она не делала ничего плохого. Её тихое, настойчивое присутствие было как комар, которого не видишь, но постоянно слышишь.              Он сам создал эту дистанцию. После той ночи на поляне что-то в нём перевернулось. Мысли о ней не давали того ощущения надёжности, что он находил в своём одиночестве. Вместо этого − навязчивое, тревожное тепло, от которого не скрыться. И он, испугавшись этой новой, всепоглощающей потребности быть рядом, этого странного желания видеть её улыбку для себя, а не как знак того, что она не боится, − отступил. Он убедил себя, что это просто усталость, давление обязанностей, желание вернуть привычный порядок вещей. Что ему просто нужно пространство, чтобы всё обдумать. Что его тяга к Гудрун − или скорее, к её нейтральному, не требующему ответа присутствию − просто попытка заполнить тишину, которую оставляло после себя отсутствие Астрид. Проверка самого себя: нужна ли ему именно она, или просто чье-то присутствие? И сделать это нужно желательно в одиночестве. Или с Беззубиком.              Но дракон, встречая его каждый вечер на крыше, смотрел таким многозначительным, понимающим взглядом, что Иккинг готов был провалиться сквозь землю. Беззубик знал. Знал его лучше, чем он сам себя. И это молчаливое осуждение было хуже любых слов его друзей.              Иккинг знал, чего хочет. Но боялся в этом признаться даже в самых потаённых уголках своей души.              

***

             Тишина в хижине Хельги была не пустой, а тёплой и густой, наполненной терпким ароматом сушёной мяты, сладковатым запахом земли с корней и едва уловимым дымком тлеющей в очаге полыни. Солнечный луч, пробившийся сквозь затянутое бычьим пузырём окно, золотистой пылью висел в воздухе, касаясь пучков сушёных трав, развешанных под потолком подобно священным реликвиям. Астрид, с непривычки уставшая не от физического труда, а от двух дней относительного спокойствия, перебирала шиповник. Её пальцы ощупывали шершавую кожуру плодов, раскладывая их по аккуратным плетёным корзинам. Сигрид с утра сбежала с оравой детей, и эта внезапная тишина после её взрывного присутствия была почти оглушительной.              Хельга, чьи глаза, казалось, видели не только то, что перед ними, но и то, что скрыто за пеленой лет, наблюдала за гостьей. Она видела не просто усталость, а глубинное изнеможение души, непривыкшей к миру без постоянной угрозы.              − Ну что, привыкаешь к нашему Олуху? − голос Хельги прозвучал мягко, вкрадчиво, как шёпот листвы за стеной. − К его вечному шуму и тому, что у нас двери никогда не запираются на засов?              Астрид не подняла глаз, сосредоточившись на упругом плоде шиповника в своих руках. Её ответ был тихим и обдуманным.              − Здесь... громко. Но предсказуемо. Шум волн, крики чаек, смех детей. Это не тишина засады.              Старая жрица тихо хмыкнула, и в этом звуке был не только юмор, но и бездна понимания. Она подлила Астрид в глиняную кружку густого травяного отвара, цветом напоминающего лесную чащу.              − Это да. Уж чего-чего, а скучать у нас не приходится. Каждый день − новое приключение, хоть и не всегда желанное. Вот и моя Сигрид... вечный ураган, сметающий всё на своём пути. Не то что я в её годы. Я была куда смирнее.              Астрид кивнула, её взгляд невольно скользнул к спинке стула, где Сигрид оставила свою накидку, хоть Хельга и напоминала ей несколько раз.              − Она на вас похожа. Характером. Та же... несгибаемая воля.              Хельга тихо рассмеялась, и в её смехе вдруг послышалась лёгкая, давнишняя грусть, как трещинка на старой, но прочной керамике.              − О, нет, дорогая. Своим характером она вся в свою настоящую мать... кем бы та ни была. А мне досталась лишь честь её растить. Собирать по крупинкам, как эти травы.              Астрид замерла с шиповником в руке. Пальцы её разжались, и плод с глухим стуком упал в плетёнку. Она медленно подняла глаза, встретившись с мудрым, всепонимающим взглядом Хельги. В её зелёных, как мох после дождя, глазах не было вызова, лишь спокойное, почти материнское разрешение задать вопрос, который уже витал в воздухе.              − Ты думала, я её родила? − Хельга покачала головой, и её морщинистое лицо озарилось какой-то далёкой, внутренней улыбкой, обращённой не к Астрид, а к призракам прошлого. − Нет. Десять лет назад... о, тогда всё было иначе. И Олух был другим, и боги казались ближе. Я была жрицей Фрейи − не просто молитвенницей, как нынешние, а настоящей «знающей». Целительницей, хранительницей знаний, что передавались от матери к дочери, от наставницы к ученице ещё со времён первых валькирий. Мы плавали на острова, на встречи жриц из других племён, обменивались не только травами, но и преданиями, учились читать законы мироздания не только по полёту птиц, но и по течению звёзд...              Она замолчала, её взгляд утонул в трепетном пламени очага, словно ища в нём отражение тех лет.              − И вот в одно из таких плаваний, когда море было спокойным, как зеркало, мы встретили маленькое, потрёпанное торговое судёнышко. Поравнялись, чтобы обменяться новостями. А на палубе у них... сидела девочка. Лет семи. Вся в веснушках, будто её обрызгали золотой пылью, с огненными волосами, которые даже солёный ветер не мог укротить. И взглядом... взглядом, который видел уже слишком много для её возраста. Она молча, с недетской сосредоточенностью, чистила рыбу, а её глаза были старыми-престарыми, будто в них жила душа великой воительницы, заточённая в хрупком теле ребёнка.              Хельга сделала медленный глоток чая, её голос стал тише, глубже, обращённым к самой себе.              − Торговцы рассказали, что нашли её на каком-то заброшенном клочке земли, затерянном в туманах. Не сразу, кстати, заметили − она пряталась от них, как дикий зверёк. Потом прибилась, помогала по мелочи, еды почти не просила. Сирота. Имя своё не помнила. Или не хотела говорить. Я посмотрела на неё... и сердце моё, закалённое годами и знавшее много горя, просто разорвалось на части. Я предложила забрать её с собой. Они не сопротивлялись − лишний рот. А я спросила девочку − хочет ли она поехать со мной? И она... она посмотрела на меня своими бездонными глазами, в которых был и страх, и вызов, и капля надежды, и просто кивнула. Всего один кивок. Я назвала её Сигрид. «Победа»... потому что одно только её выживание было великой победой. И «прекрасная»... потому что я разглядела в ней прекрасную, сильную душу, которую нужно было просто отогреть.              Хельга снова замолчала, её взгляд был прикован к двери, словно она в любой момент ждала, что та распахнётся и в хижину ворвётся вихрь из рыжих волос и звонкого смеха.              − После этого я оставила жречество. Фрейя и так всегда жила в моём сердце, а тут появилась новая, куда более земная и важная причина жить. Стала простой травницей, чтобы растить её, быть рядом каждую ночь, когда ей снятся кошмары о тех годах, что она провела в одиночестве. Она никогда не звала меня матерью. И я никогда не просила. У нас свои узы. Крепче крови. Мы − выбор друг друга.              Астрид сидела, не двигаясь, сжимая в онемевших пальцах уже никому не нужные плоды шиповника. Эта история − о спасённой девочке, о доброте, которая не требовала благодарности, а просто давала шанс, − отозвалась в ней глухим, ноющим эхом. Она смотрела на Хельгу, на её руки, исчерченные прожилками, как карта прожитой жизни, и вдруг с пронзительной, почти болезненной ясностью осознала простую и страшную истину.              Иккинг, сам того не ведая, не просто дал ей убежище. Он, как когда-то Хельга для Сигрид, совершил акт глубочайшей милости. Он вытащил её из ледяной воды не только физически, но и душевно. Он дал ей не просто крышу над головой, а новое имя. Новую жизнь. Личность. Шанс перестать быть Астрид, женой Мясника, жертвой Альянса, и начать быть просто Астрид. И это осознание было одновременно пугающим и невероятно светлым.              Обида на его отстранённость внезапно показалась ей мелкой и неблагодарной. Но от понимания этого стало не легче, а только больнее.              Хельга, словно уловив ход её мыслей, мягко улыбнулась и развела руками, обводя взглядом свою уютную, пропахшую травами обитель.              − Ну вот, − сказала она, и в её голосе зазвучали нотки лёгкости и завершённости. − А ведь сегодня, если я не ошибаюсь, первый день после твоего «кровавого срока». Поздравляю. Олух официально стал твоим домом. Думаю, и Иккинг твой доволен. Всё обошлось, а ведь если бы что-то пошло не так, ему бы пришлось несладко со старейшинами и вождем. В общем, всё хорошо.              Слова жрицы повисли в тёплом воздухе, но до сердца Астрид они не дошли, наткнувшись на внезапно выросшую внутри ледяную стену. «Всё обошлось». «Ему бы пришлось несладко». «Всё хорошо».              Она медленно подняла глаза на Хельгу, и её губы сами собой сложились в плоское, ничего не выражающее подобие улыбки.              − Ага, − тихо выдохнула она, и это слово прозвучало пустым и отстранённым, как эхо в глубоком ущелье. − Наверное...              Потому что он, тот, чьё мнение вдруг стало иметь значение, чьё молчание за последние два дня ранило больнее любых слов, не сказал ей ни единого слова. Ни «поздравляю», ни «рад, что ты остаёшься». Ничего. Его забота выражалась в остывшей похлёбке на столе и в захлопнутой на рассвете двери. И на фоне этой щемящей тишины поздравления Хельги казались лишь ещё одним подтверждением того, что для всех она − удачно разрешившаяся ситуация, а для него − обуза, с которой просто «всё обошлось».              Она опустила взгляд, снова уставившись на коренья, но теперь они расплывались перед глазами в цветном пятне. Тишина в хижине снова стала густой, но теперь в ней не было уюта − лишь горький привкус невысказанного разочарования.              

***

             Дождь хлестал внезапно и зло, смывая остатки дневного тепла и превращая тропинки в липкую, предательскую глину. Астрид, промокшая до нитки, шла к дому Иккинга, и каждая капля, стекавшая за воротник, казалось, студила не кожу, а душу. История Хельги тронула её, размягчила обиду, и теперь ей отчаянно хотелось… чего? Просто сказать ему. Поделиться этим странным ощущением: её «кровавый срок» окончен. Для него − сухая формальность, для неё − первый глоток воздуха после долгого удушья.              Она уже почти подбежала к хижине, рука сама потянулась к скобе, как вдруг она замерла. Дверь была приоткрыта, и из щели лился тёплый, обманчивый свет очага, а с ним − приглушённые голоса. Голос Иккинга, усталый, и холодный, ровный голос Гудрун.              − …не понимаю, о чём ты, Гудрун, − доносилось изнутри. − Она помогает, она никому не мешает.              − Помогает? − голос жрицы был сладок, как испорченный мёд. − Бродяжка, которую прибило к нашему берегу волной. Ты мог проявить милость к кому угодно, но выбрал её. И не говори, что не вижу, как ты на неё пялишься. Как на диковинную зверушку, которую жаль выпустить из клетки.              Астрид почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Слово «пялишься» прозвучало особенно оскорбительно, унизительно.              И это слово стало ключом. "Клетка". Гудрун говорила о клетке для зверушки, но Иккинг с внезапной остротой осознал, что настоящей клеткой была бы для него жизнь, предписанная жрицей – жизнь по правилам, где каждое чувство должно быть взвешено и одобрено. Его тяга к Астрид была не желанием обладать диковинкой, а жаждой выйти на волю. К тому, кто сам побывал в западне и ценил свободу больше условностей. Гудрун предлагала безопасность неволи. Астрид – рискованную, но настоящую свободу быть понятым.              − Гудрун, − голос Иккинга стал резче, в нём зазвучало не просто раздражение, а недоумение и укор. − Я не понимаю, почему это так тебя задевает. Ты обращаешь внимание не на то, на что должна. Настоящие угрозы − Альянс, ловушки, а не девушка, которая учится плести сети!              В этой фразе прозвучал не просто спор, а разочарование. Удар, пришелся точно в незащищённое место Гудрун − в её профессиональную гордость жрицы, обязанной видеть суть вещей.              В этот момент Астрид, сама не помня, как, сделала резкий шаг назад. Её пятка со звонким, оглушительным грохотом угодила в старую глиняную вазу для углей, стоявшую у порога.              В хижине воцарилась мёртвая тишина. Дверь распахнулась, на пороге возник Иккинг.              И вот они − увиделись.              Первый раз за эти долгие дни избеганий − по-настоящему, в упор. Его лицо было бледным, глаза широко раскрытыми − в них читался не только испуг от грохота, но и шок от её внезапного появления. По щекам его пробежала краска − стыд за подслушанные слова и за собственное двуличие. Он видел её промокшую, с растрёпанными от влаги волосами, с каплями дождя на ресницах. И в его взгляде, помимо растерянности, мелькнуло что-то ещё − стремительное, непроизвольное, похожее на вспышку боли или стыда.              Астрид же, встретившись с ним глазами, ощутила целую бурю. Облегчение от того, что он вот он, рядом, живой и реальный, а не неуловимая тень. Ярость от его недавних слов, которые она подслушала. Уязвимость оттого, что он видит её такой − мокрой, злой, подслушивающей. И горькую, солёную жалость к самой себе, которую она тут же подавила.              За его спиной Астрид мельком увидела Гудрун − её лицо оставалось бесстрастным, но губы были сжаты в тонкую белую ниточку. Последняя фраза Иккинга явно попала в цель.              − Астрид, − произнёс Иккинг, и его голос сорвался, выдавая всё то нервное напряжение, что копилось все эти дни.              Гудрун плавно вышла из-за его спины, её движения были полны превосходства, но теперь в них чувствовалась и уязвленность.              − Астрид. Я как раз уходила, − острый взгляд скользнул по промокшей фигуре девушки с холодной оценкой. − Осмотрительней. В чужом доме даже разбитая ваза может стать причиной изгнания. Особенно для тех, чьё место ещё не обретено.              С этими словами она скрылась в потоках дождя.              Астрид вошла внутрь, сжимая промокший подол сарафана. Вода с неё стекала на пол лужицами. Воздух в хижине был густым от невысказанного, от двух дней молчания, которое теперь висело между ними тяжёлой завесой.              − Почему ты позволил ей так говорить? − её голос дрожал от сдерживаемой ярости и от этого душераздирающего облегчения, что она наконец-то говорит с ним. − Что я ей сделала? Единственное, чем я могла насолить Гудрун − это то, что меня не сожгли на костре в первый же день.              Иккинг вздохнул, проводя рукой по лицу. Он выглядел измотанным этими днями, этим разговором, её появлением.              − Астрид, она жрица. Её слова − эхо мыслей половины деревни. Я не могу заставить всех замолчать. И она… она не совсем неправа. Твоё положение здесь всё ещё хрупко. Нам… Тебе нужно быть осторожной.              Его слова, такие разумные, такие взвешенные, ударили больнее, чем если бы это был крик. Он не защитил её. Он объяснил ей её место. Встал на сторону здравого смысла.              − Хрупко, − повторила она леденящим тоном. − Понятно. То есть моя безопасность − не право, а привилегия, которую можно отозвать. Спасибо, что прояснил, − она сделала паузу, её глаза сузились. − И спасибо за «поздравления». Я так рада, что мой «срок» прошёл так… замечательно. Настоящий повод для радости, не правда ли? И ты его великолепно проигнорировал.              Она видела, как он вздрогнул. Видела, как его лицо исказилось от понимания собственной оплошности. Но было поздно. Она не стала хлопать дверью своей комнаты. Она закрыла её тихо, с мёртвой, хирургической точностью. Этот тихий щелчок прозвучал громче любого крика.              Астрид стояла посреди комнаты, не двигаясь. Ярость внутри была тихой, абсолютной и безжалостной. Он не защитил её. Он не порадовался за неё. Он видел в ней проблему, «хрупкое положение».              И тут она вспомнила. Хельга недавно показывала ей, как готовиться мазь от чесотки для овец. Безвредная, но вызывающая на коже лёгкое, очень навязчивое и неприятное раздражение.              «Кровавый срок» окончен. Официально. А значит, правила игры изменились. Холодная решимость застыла в её глазах, сливаясь с отражением дождя на окне. Она не позволит с собой так обращаться. Больше никому. Если её авторитет здесь равен нулю, она создаст его из тихого страха и лёгкого, но постоянного дискомфорта.