_Ненавидь меня крепче_

Свет раннего утра мягко проникал сквозь тонкие занавеси, ложась золотистыми полосами на пол. В покоях было тихо, почти непривычно. Ни шагов слуг, ни женского шёпота, ни щебетания птиц из сада — только собственное дыхание и шелест шелка, когда Кёсем поднялась с ложа. Она не позволила себе задержаться ни на мгновение. Ни в размышлениях, ни в сожалении. Слишком много вокруг желающих, чтобы она опустила голову. Но Кёсем не была из тех, кто отступает. Надев лёгкое платье цвета сапфира, с тонкой серебряной вышивкой, она подошла к зеркалу. Всё как всегда: чёткая линия подбородка, ясные глаза, гордое выражение лица. Ни следа слабости. Ни следа сна. Она вышла из покоев, не дождавшись служанки, и направилась вниз. Шла медленно, с достоинством, будто ступала по ступеням своего дворца, а не чужого дома. Она не собиралась сидеть здесь как пленница. Я найду выход, — сказала себе. — Я раздавлю это "брак" и верну себе всё. Власть. Имя. Страх других. У подножия лестницы раздался знакомый, хладнокровный голос: — Доброе утро, Она подняла глаза. Кеманкеш сидел за столом в просторной комнате, с окнами, выходящими в сад. На столе стоял серебряный кофейник, тонкие чаши, пара блюд с инжиром и лепёшками. Он пил кофе медленно, неторопливо, с тем самым выражением спокойствия, которое всегда действовало ей на нервы. Кёсем не остановилась, не замедлила шага. — Утро, в котором я вижу тебя, трудно назвать добрым, — бросила она, подходя к столу. Кеманкеш приподнял бровь и, не спеша, отставил чашу. — А я думал, что твоё присутствие делает утро великим. Или я перепутал с вечерней казнью? Кёсем усмехнулась ккак всегда — с превосходством. — Ты был бы забавен, если бы не был таким... упрямым раком, вцепившимся в чужой трон. — А ты была бы опасна, если бы не делали ставку только на страх, — спокойно парировал он. Она не села. Осталась стоять, словно демонстративно показывая, что она здесь гостья не по своей воле. — Я избавлюсь от тебя, — произнесла она медленно, глядя прямо в его глаза. — Это вопрос времени. — Многие говорили мне то же самое, — вздохнул он. — Слишком многие. Кто-то пытался отравить. Кто-то — подкупить убийц. Кто-то — шептал султану в ночи. Но, как видите… — он сделал широкий жест, — я жив. Я здесь. Перед вами. Кёсем приблизилась. Не слишком, но достаточно, чтобы её голос стал почти интимным — опасным. — Я — не многие. Я — Валиде Кёсем Султан. Он на миг замолчал. А потом, с безупречной хладнокровностью, склонив голову: — Именно так. Валиде Кёсем Султан…Жена великого визиря Кеманкеш Мустафы-паши. Она замерла. На долю секунды. Почти неуловимо — но замерла. И только потом медленно отвела взгляд. — Ты ненадолго забыл, кто ты. Я напомню. Он снова взял чашу, отпил глоток кофе, и только после этого проговорил с лёгкой усмешкой: — Ты права. Я всего лишь муж. Говорят, это — самая опасная должность в империи. Кёсем резко развернулась. Она не собиралась сидеть за одним столом с этим человеком. По крайней мере — пока. — И ты вскоре узнаешь, насколько опасной она может быть. Она ушла так же, как пришла: гордо, молча, высоко подняв голову. А Кеманкеш остался за столом. Спокойный. С невесёлой, но удовлетворённой усмешкой на губах. Он не проиграл. Но и не победил. Пока. - Кёсем сидела у окна, держа в пальцах чётки, которые когда-то принадлежали Ахмеду. Они скользили между её пальцами медленно, будто отсчитывая секунды до чего-то важного. Или — до её будущего. Она не молилась. Нет. Она думала. Сколько у него слуг? Кто его люди? Кто из них может быть моим? Где мои союзники? Сколько дней пройдёт, прежде чем Мурад пожалеет об этом браке? Но ответы были пока тишиной. Дом Кеманкеша был крепостью — снаружи. Но Кёсем собиралась разрушить его изнутри. В этот момент в дверь раздался короткий, чёткий стук. Она не повернула головы. Только сказала ровно: — Кто? — Твой муж, — последовал голос с той самой усмешкой, от которой хотелось бросить что-то тяжёлое. Кёсем издала едва слышный выдох — почти смех. Тяжёлый, недоверчивый. — Что ты потерял в моих покоях? За дверью послышалась пауза. Потом: — Решил навестить свою жену. Говорят, в браке это принято. Кёсем резко встала, глаза блеснули гневом. Она шагнула к двери и распахнула её с такой силой, что Кеманкеш, облокотившийся на дверной косяк, едва не потерял равновесие — но, конечно, не подал виду. Он стоял, как всегда — с тем выражением невозмутимого удовольствия на лице, как будто он здесь хозяин. Что, по сути, было правдой. Но только по сути. — Я запрещаю тебе произносить это слово, — прошипела Кёсем, приближаясь настолько, что между ними не осталось воздуха. — Жена. Снова и снова. Если не хочешь однажды проснуться без языка. — А вы, Кесем, — тихо ответил он, — не боитесь, что начнёте привыкать к этому слову? Кёсем отстранилась с презрением. Пальцы на мгновение сжались, будто она хотела ударить. Но нет. Это было бы слишком просто. Она взялась за дверь, чтобы закрыть её, но его рука мягко, но уверенно остановила створку. — Не обижайся, Кесем, — сказал он с хладнокровной вежливостью. — Тебе стоит спуститься вниз. Она прищурилась. — Почему? Ты снова придумал какой-то игру? Или это твой способ поиграть в дом? Кеманкеш сделал шаг назад, позволяя ей видеть, что он не собирается войти. Но взгляд остался колким: — Потому что… — он помедлил, — твоя собака пришёл. Кёсем приподняла бровь. — Что? — Хаджи. Он внизу. С твоей служанкой. Прибежали к своей госпоже. Может быть, ты смилостивишься и кинешь им кусок внимания? Её глаза блеснули. Она не стала ничего говорить. Просто прошла мимо него, гордо и спокойно. Он проводил её взглядом, не оборачиваясь, и пошёл следом чуть позже, уже без слов. Внизу, в приёмной, стояли двое — старый, преданный Хаджи, с поклоном в талии, и молодая служанка, чья верность была проверена годами. Кёсем остановилась у верхней ступени, посмотрела на них сверху вниз. Но в её глазах промелькнуло настоящее облегчение. — Госпожа, — тихо сказал Хаджи. — Повелитель разрешил нам служить вам и здесь. Пока дышим. Служанка склонилась, не говоря ни слова. Кёсем кивнула, сдержанно. Но в голосе было тепло: — Хоть что-то хорошее за это проклятое утро. Она прошла мимо, и Хаджи склонился ещё ниже. — Мы обустроим всё, госпожа. Вам только прикажи. — Я уже приказываю, — бросила она, не останавливаясь. — Вернуть мне жизнь. Кеманкеш стоял чуть в стороне, наблюдая. Он ничего не сказал. Лишь слегка кивнул, как будто признавая: первая партия выиграна не им. Но он не собирался отступать. - Солнце только начинало опускаться, заливая дворец золотым светом, когда Кеманкеш подошёл к двери. Он уже собирался уходить, как в привычной деловой манере, когда мимо проходила Кёсем. — Я отлучусь, — произнёс он спокойно, застёгивая пояс. — По делам. Кёсем остановилась на полшага. Даже не обернулась. Только голос, сухой, холодный: — Не понимаю, зачем ты делишься со мной этой ненужной информацией. Или ты думаешь, что я начну скучать? Он слегка усмехнулся, не обращая внимания на тон. — Нет. Просто хотел предупредить… если вернусь и увижу этот дом в пепле — не удивлюсь. — Я сожгу его только в одном случае, — резко ответила она, повернувшись к нему. — Если ты окажешься внутри. Он на мгновение задержал взгляд на ней. Что-то блеснуло в его глазах — то ли раздражение, то ли восхищение, сам он не знал. Впрочем, он не дал ей увидеть это. Просто кивнул и ушёл. Кёсем, скрипнув зубами, развернулась. — Хаджи! Он появился почти мгновенно. — Сделай всё, что нужно. Хаджи молча кивнул. — Я всё устрою, госпожа. --- Позже, вечером Закат уже сгорал за крышами, когда Кеманкеш возвращался домой. Он ехал верхом, без сопровождения — он так привык. Любил одиночие и путь. У самых ворот его особняка он замедлил шаг, и тут… уловил движение. Тень — за дверью соседнего здания. Он почувствовал это всем телом. — М-м, — едва успел он выдохнуть, как стрела свистнула рядом с ухом и вонзилась в камень позади. Конь резко вздрогнул и подался вперёд, а силуэт исчез, будто его и не было. Кеманкеш лишь хмыкнул. Он не вытащил меч, не закричал. Только провёл рукой по лицу, будто вытирая пыль. — Ну конечно, — пробормотал он с усмешкой. — Моя "жена" дарит мне любовь в своём стиле. Он знал, на что шёл. Это был не просто брак — это был приговор с отсрочкой. Но он не жалел. Потому что где, как не рядом с ней, он мог почувствовать, что живёт? Когда он вошёл в дом, слуги вежливо отступили. Он снял кафтан и прошёл в приёмную. Там, как будто она была просто частью мебели, сидела Кёсем. На диване, грациозно откинувшись, как будто в своей обители, как будто он — гость здесь. Она подняла взгляд, спокойный и холодный, как гладь льда. Он подошёл ближе и сел рядом. Она, не меняя выражения лица, сдвинулась в сторону. Он, не сдерживая усмешку, специально сдвинулся ближе. — Следи за… частями своего тела, Мустафа, — произнесла она с ленивой угрозой. — Иначе я их… потеряю. Он рассмеялся, тихо, беззвучно. — К счастью, все мои части тела — целы. Даже стрела из лука сегодня не смогла причинить вред. Её глаза метнулись в его сторону. Лёгкий, почти невидимый оттенок — раздражение? удивление? — промелькнул. — Есть и другие способы избавиться от… раба. Слово "раб" она произнесла с таким презрением, будто говорила о насекомом. Кеманкеш сжал челюсть. Он слышал это слово от неё десятки раз. Но именно сегодня… оно прозвучало по-другому. Или просто он больше не хотел терпеть. Он быстро огляделся. Слуги ушли. Никого. Он схватил её за запястье. Не грубо, но твёрдо. Она сразу попыталась вырваться — не из страха, а из отвращения. — Слушай внимательно, — сказал он тихо, но резко. — Я не люблю тебя. Я презираю тебя, возможно, не меньше, чем ты меня. Я не просил об этом браке. Это — приказ султана. Я подчинился. — Тогда держи дистанцию, как подобает рабу, — процедила она сквозь зубы. — И убери руку. Сейчас же. Он ещё на миг сжал запястье, как будто передавал ей силу воли через прикосновение. — Не провоцируй меня, Кёсем. Я не твой слуга. И не твой пёс. Если ты перейдёшь черту, я отвечу. Она не дрогнула. — Если ты её не отпустишь — ты ответишь первым. Поверь, я умею мстить. Ужасно красиво. Он отпустил её, и она тут же отдёрнула руку, будто обожглась. Встала, отвернулась, не желая больше смотреть на него. Он поднялся следом, не сказал больше ни слова. Только направился к своим покоям. Но перед тем, как исчезнуть за дверью, бросил через плечо: — Ты сильна, Кёсем. Но не забывай — рядом с тобой теперь живёт тот, кто не боится твоей тьмы. Потому что у него — своя. Он скрылся. А Кёсем осталась стоять в тишине. Несколько секунд — только её дыхание, и стук крови в висках. Она медленно опустилась обратно на диван. Запястье всё ещё ощущало его прикосновение. --- Ночь опустилась в дворец. Ветви деревьев отбрасывали на мраморные стены сложные, почти каллиграфические тени. Всё было тихо, почти чересчур — как бывает в тех местах, где никто не доверяет никому. Кёсем сидела в глубоком кресле у окна, закутанная в тонкий шёлковый халат. Свет лампы отбрасывал мягкое золотое сияние на её волосы, но лицо оставалось в тени. В руках снова были чётки. Она не молилась. Просто ждала. Стук в дверь. Знакомый, тихий, вежливый. — Войди, — коротко бросила она. Хаджи вошёл, опустив голову, как будто виноват. — султанша... — Говори, — не поднимая глаз, сказала она. Он подошёл ближе, но не осмелился сесть. — Всё пошло не так. — Он замолчал на секунду. — Стрела не попала. Кто-то… ошибся с углом. А может, он почувствовал заранее. Он — осторожный, слишком осторожный. Кёсем медленно провела пальцами по чёткам, потом хмыкнула и наконец подняла взгляд на Хаджи. В её глазах было не удивление, а что-то иное. Глубокая, усталая, почти саркастическая ясность. — Я знаю, — сказала она сухо. Хаджи слегка нахмурился. — Знаете? — Конечно, — она встала с кресла, прошла к столику и налила себе воды. — Он вошёл в дом с таким выражением лица, как будто только что обнялся со смертью и вернулся. Да ещё и с усмешкой. Это его стиль. Улыбка вместо угрозы. Холод, вместо меча. Хаджи опустил голову. — Простите, госпожа. Мы могли бы попробовать ещё... — Хватит. — Она резко повернулась. — Убить его — уже недостаточно. Понимаешь? Хаджи молча кивнул, ожидая. Кёсем на несколько секунд замолчала, смотря в своё отражение в окне. Там отражалась не пленница, не жена — там стояла хищница, которая переоценила цель. — Если его нельзя убить… — медленно начала она. — Тогда я буду играть с ним по его правилам. Хаджи вскинул брови. Он не был дураком. Но всё же спросил: — Что это значит? Кёсем усмехнулась. Легко. Но с тенью опасности. — Это значит, Хаджи, что теперь я стану тем, кто его увлечёт. Кто проникнет в его разум, в его желания, в его слабости. Я узнаю, что держит его на плаву, и разорву это. Он думает, что держит меня в клетке. Но я — та, кто скормит ему ключи от неё. Я стану его привычкой, его слабостью, его проклятием. Хаджи чуть вздрогнул, хотя лицо оставалось спокойным. — Вы хотите…? Кёсем приблизилась к нему и, почти шепотом, добавила: — Я хочу, чтобы он не смог жить ни без меня, ни со мной. Чтобы его хладнокровие дрожало, когда я смотрю на него. Я хочу, чтобы он сам… стал моей жертвой. Хаджи наклонил голову. Он служил ей долгие годы. И знал — когда она говорит таким тоном, судьбы рушатся. — Что прикажете, госпожа? Кёсем медленно улыбнулась. — Пока — ничего. Пусть расслабится. Пусть думает, что победил. Я — буду ждать момента. А ты просто наблюдай. И ни словом, ни взглядом — не выдай, что мы меняем игру. Хаджи поклонился. — Слушаюсь, госпожа. Когда он вышел, Кёсем снова вернулась к окну. За стеклом — ночь. В её взгляде — новая цель. Она не смогла убить зверя. Значит, укротит его. А когда он потеряет свою волю — тогда нанесёт удар. Но, может быть, впервые она позволила себе подумать: А что если он тоже начнёт играть? Тогда не будет не победителей не проигравших.