_Ненавидь меня крепче_

Утро во дворце Кеманкеша наступало тихо. Тишина здесь не была мирной — она была выжидающей, осторожной. Как дыхание перед выстрелом. Кеманкеш проснулся рано, как всегда. Он сидел на краю постели, застёгивая кафтан, когда в дверь раздался вежливый, но настойчивый стук. — Входите, — произнёс он, не оборачиваясь. Вошла одна из служанок. Он сразу понял, чья она — у этих девушек были иные манеры, иной взгляд. В них читалась школа дворца султанши. — Кёсем Султан приказала доставить вам кофе в покои, паша - сказала она с низким поклоном. Кеманкеш замер на секунду. — Кофе? — переспросил он, будто это было что-то невероятное. — Да, госпожа сказала: "Пусть муж начнёт день как подобает — с заботы жены". Служанка поставила поднос и вышла, а он остался стоять, уставившись на чашу. Тончайший фарфор, ароматный пар, золотая каёмка. Всё как положено. Всё… слишком идеально. Он подошёл ближе, посмотрел. Ни пены, ни следов… но что-то не так. — Слишком утончённо, чтобы быть искренним, — пробормотал он себе под нос. — Ядовитая Кёсем. Она же не станет просто… приносить кофе. Нет. Если она улыбается — кто-то уже начал умирать. Он не притронулся. Он оделся, быстро и собранно, как на войну, и спустился вниз. За столом она уже сидела. Как будто ждала. Расположившись в кресле, она выглядела не как пленница, а как королева на утреннем приёме. Рука с кольцами держала чашу, вторая покоилась на подлокотнике — расслабленно, но властно. В её лице — ни напряжения, ни злобы. Только… мягкая усмешка. Когда он появился, она подняла на него взгляд и с ледяной любезностью сказала: — О, Кеманкеш-паша. Ты всё ещё жив. А я уж подумала — утро принесло мне свободу. Он остановился на мгновение, усмехнулся, и подошёл ближе, сев рядом. — Доброе утро, ядовитая. Хотя, судя по всему, ты надеялась, что оно будет последним для меня. Она сделала глоток кофе, с наслаждением, и кивнула: — Неужели ты даже не притронулся? Как жаль. Я выбрала лучший сорт. Но, конечно, осторожность главный дар раба, не правда ли? Он хмыкнул: — От женщины, у которой даже взгляд смертелен, я предпочитаю держаться на расстоянии. Особенно от её подарков. — Подарки? — Кёсем наклонила голову. — Не будь таким подозрительным. Ты же мой муж. Мне же нужно проявлять заботу. Хоть кто-то должен о тебе волноваться. — Ты волнуешься? — он приподнял бровь. — Или проверяешь, как крепко я держусь на ногах? Кёсем щёлкнула пальцами, и служанка внесла ту самую чашу, которая стояла в его комнате. — Принеси сюда, — приказала она. Чашу поставили перед ней. Она посмотрела на него, выдержала паузу и… медленно поднесла чашу к губам. Сделала один глоток, другой. И третий. Кеманкеш смотрел на неё пристально. Она даже не моргнула. Когда закончила, поставила чашу и спокойно произнесла: — Видишь? Я не стала тебя убивать. Пока что. Он прищурился. — Зачем этот спектакль, снова играешь? Она обернулась к нему, уже без улыбки. В её взгляде заиграла искра, опасная, глубокая. — Потому что я убиваю не ядом, Мустафа. Я предпочитаю другое. Я убиваю собой. Своим взглядом. Своими словами. Медленно. Красиво. Навсегда. Он тихо засмеялся, откинувшись на спинку кресла: — Значит, теперь ты стала поэтессой? — Нет, — усмехнулась она. — Просто охотницей, которая больше не бежит за добычей. Она теперь сидит на троне и ждёт, пока добыча сама захочет пасть к её ногам. Прошло неделя: Сад был безмятежен. Тихий, залитый утренним светом, словно отдельный мир вдали от политики, крови и подозрений. Птицы пели как будто назло. Даже розы — свежие, ухоженные — смотрели на них с равнодушием, как на двоих безумцев, решивших обмануть друг друга с улыбкой. Кёсем шла вперёд легко, плавно. На ней было платье цвета пепельной розы. Она не говорила, пока не убедилась, что Кеманкеш идёт позади. — Ты умеешь молчать красиво, Мустафа. Это даже приятно, — сказала она, не оборачиваясь. — Иногда молчание — единственный способ выжить рядом с тобой, госпожа, — ответил он спокойно. — А ты всё ещё мечтаешь выжить? Она обернулась. В её взгляде — не ирония, не насмешка. Что-то другое. Опасно-задумчивое. — Я жив, — произнёс он. — Пока это устраивает тебя. Они дошли до небольшой беседки. Кёсем вошла первой и остановилась у колонны. Затем, внезапно, провела пальцами по каменной поверхности, будто задумалась. — Ты удивлён, что я пригласила тебя сюда? — Скорее… насторожен. — Всё правильно, — она обернулась и шагнула к нему ближе. — Я всегда была женщиной, от которой нужно держаться подальше. Он молчал. — Но ведь ты всё равно рядом, — она уже стояла почти вплотную. — Ты рядом… и не уходишь. Он смотрел на неё, не зная — толкнуть ли её в пропасть, или самому шагнуть туда. В этой женщине было всё: угроза, власть, и что-то, чего он не умел называть. Жажда? Привычка? Судьба? Кёсем дотронулась до его кафтана, будто убирая пылинку с плеча. Совсем легко. Почти заботливо. — Не бойся, Мустафа. Я ведь сказала: я не убиваю сразу. Я даю время… привыкнуть. Он схватил её за запястье. Снова. Молча. Глаза — в глаза. — А если я скажу, что уже привык? — Тогда я начну бояться, — прошептала она. Позже, тем же вечером, в углу его дворца, где не ступала ни одна нога служанки Кёсем, Кеманкеш сидел за низким столом с одним-единственным человеком — верным помощником, молчаливым и умным, по имени Салих. Свет лампы колебался между их лицами, отбрасывая резкие тени на стену. — Ты не доверяешь ей? — спросил Салих, не поднимая взгляда. — Ей? — Кеманкеш усмехнулся. — Я бы больше доверил змеиной норе. — Тогда в чём вопрос? — Она изменилась. Слишком резко. Слишком мягко. Улыбается. Кофе приносит. Говорит о прогулках, касается… будто не я — её пленитель, а… что-то другое. Салих кивнул. — Это она готовит удар? Кеманкеш налил себе вина, но не пил. — Я не знаю. Вот в чём проблема. Раньше — я понимал. Каждый её взгляд был лезвием. Сейчас же… я начинаю путаться. То ли она ломает меня, то ли… сама начинает ломаться. Салих внимательно посмотрел на него: — А ты сам? Ты всё ещё играешь? Кеманкеш молчал. Затем, медленно, произнёс: — Я сам не знаю, я запуталась, но я доведу свою игру до конца, пока она сама не сломается --- Сад всё ещё хранил утреннюю прохладу. Пахло росой, влажной землёй и чем-то… напряжённым, почти металлическим в воздухе. Кёсем шла чуть впереди. Легко, гордо, с поднятой головой. Она казалась непринуждённой, но каждый её шаг был рассчитан. Кеманкеш шёл чуть позади. В глазах — наблюдение, в походке — сдержанная готовность. Он чувствовал: она продолжает игру. И, наконец, решил — пора ответить. Они подошли к старой колоннаде, что вела к южной стороне сада. Кёсем замедлила шаг, будто задумалась. Краем пальцев она провела по каменной поверхности, а потом — словно случайно — коснулась его плеча. — Прости, Кеманкеш, — произнесла она, будто рассеянно, — дорога узкая. Кеманкеш не отпрянул. Наоборот — резко, почти хищно схватил её за запястье. Она не успела понять, как за секунду оказалась прижатой спиной к каменной колонне. Он смотрел на неё с такой близости, что дыхание смешалось. — Узкая дорога ядовитая? — прошептал он, наклонившись к самому её уху. — Или ты просто хочешь проверить, как далеко можешь зайти? Её сердце заколотилось — не от страха, а от того, что он впервые… сделал ход. Резко. Смело. И опасно. Кёсем напряглась, но не дрогнула. Она встретила его взгляд прямо — ни капли страха, только ледяной вызов. — Убери руку, паша, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Или потеряешь её. Он приблизился ещё ближе. Его голос был холодным, как меч, и мягким, как яд: — Странно. Ты первая начала эту охоту. А теперь дрожишь? Кёсем сжала зубы. Медленно, с достоинством, вырвала руку, отступив на шаг. Она не закричала, не вспыхнула — лишь посмотрела на него с тем презрительным спокойствием, которое только она умела носить, как корону. — Я не дрожу, Мустафа. Я выбираю момент. А ты… только что показал мне, где ты слаб. — Слаб? — усмехнулся он. — Напротив. Теперь ты знаешь, что охотник не спит. И если хочешь играть в пламя — приготовься сгореть вместе со мной. Она ничего не ответила. Только расправила плечи, отвернулась и спокойно пошла прочь. Её шаги были размеренными, но он видел, как напряглись её пальцы. Она злилась. Она теряла контроль. И это… радовало его. Кеманкеш остался стоять в тени колонн. Смотрел ей вслед. На губах — знакомая, спокойная усмешка. Не триумф. Не злость. Вкус начала. — Играешь в змейку? — пробормотал он. — Что ж, ядовитая госпожа… я стану тем, кто раздавит тебя. Или тем, кто научится извиваться надомной ---