marry me wrong

★

      Юнги принимает решение возвращаться, когда голые руки начинает неприятно покалывать от холода. Чимин ожидаемо не сопротивляется. Возможно, это его способ ответить услугой на услугу. Ты помолчал, а я пойду.              В гостиницу они идут молча, держатся на почтительном расстоянии, таком выверенно-вежливом, что Юнги подташнивает. Ему хочется слегка скосить влево, неловко врезаться в чужое плечо, чтобы, усмехнувшись, извиниться. Вместо этого он делает полшага вправо, упрямо пряча руки в карманы брюк. Чтобы и не думали баловаться.              Говорить совсем не хочется, хотя, наверное, стоило бы о чем-нибудь. Погоду обсуждать уже точно поздно. А их — так вообще запрещено. Вот Юнги и молчит, проклиная этот невероятно долгий путь, словно им надо пройти не три квартала, а триста километров.              — Юнги, — вдруг смущенно зовет Чимин, когда до пункта назначения им остается буквально несколько сотен метров. Юнги не отзывается, но отрывисто кивает, чтобы показать, что слышит. — Расскажи мне что-нибудь.              Такая детская попытка заполнить пустоту. И в голове Юнги не кроется ни единой достойной мысли.              — Что тебе рассказать, Чимин? — все же спрашивает он.              — Что хочешь. Как ты тут вообще устроился?              Без меня. Оно остается неозвученным.              Юнги делает вдох, готовый врать напропалую. Он учтет ошибки прошлого, сдержит лицо, не позволит себе запнуться, убедит Чимина и, если потребуется, самого себя, что поступил правильно.              И тут же в последний момент одергивает себя. Чимин спрашивает его совсем не об этом.              — Неплохо, — на пробу начинает он, и Чимин весь подбирается, внимательно его слушая. — Не скажу, что гостиница процветает, но она меня кормит. В Самчхоке спокойно, но не до одури. Это приятное спокойствие, можно никуда не спешить, оглянуться по сторонам, передохнуть.              — И ты совсем не скучаешь по Пусану?              И ты совсем не скучаешь по мне?              — Я же не сказал, что не езжу туда, — возражает Юнги. — Чонгуку иногда жизненно необходимо мое присутствие на всяких праздниках. И ездить недалеко. Там всего-то…              — Четыре часа шестнадцать минут на автобусе, да, — договаривает за него Чимин как-то уж совсем грустно. — Понятно.              Юнги хочет разрядить обстановку. Действительно хочет, но все слова кажутся такими странными и нелепыми. Неправильными, даже если он их еще не подобрал.              — С татуировками, конечно, пришлось завязать, — находится он спустя пару минут. — Местные жители, видимо, все еще считают их дурным тоном. А те, кому бы можно было их набить, уезжают отсюда, едва получив аттестат.              — А ты?              — У меня есть аттестат, — зачем-то говорит Юнги, хотя знает, что Чимин, как обычно, имеет в виду совсем другое.              А ты когда уедешь отсюда?              — Не смешно, — оповещает его Чимин, и Юнги признает, что, да, не смешно.              Потому что Юнги не планирует уезжать отсюда так же, как когда-то не планировал приезжать. Он вроде как привык. Ему все еще дико от мысли, что это место — его дом, но… стерпится-слюбится? У Юнги было достаточно времени, чтобы убедиться в том, что он поступил правильно. И ему хватило мимолетных рассказов Тэхена, пары подсмотренных фотографий и одного взгляда на расцветшего Чимина, чтобы окончательно поверить в это.              Потому что Юнги никогда не смог бы дать Чимину и половины того, что он сумел достичь без него. Потому что на Юнги враз навалилось столько всего, и Чимин так самозабвенно бросился ему на помощь, забив на себя, что Юнги испугался. Так глупо испугался, что Чимин в попытке помочь ему потеряет себя, что его любовь превратится в жертвенную жалость. Юнги ни на миг не усомнился в том, что Чимин откажется от контракта. От того, от следующего, от всех. Лишь из-за того, что Юнги не смог отказаться от последнего, что его связывало с родителями.              Но сейчас, когда Чимин почему-то все еще любит его сильнее, чем обычно, Юнги думает, что, может быть… он ошибся? Может быть, можно было сделать все как-то по-другому?              И когда гостиница уже показывается из-за поворота, он упрямится скорее на остаточном энтузиазме, чем всерьез.              — Чимин, — даже набирается смелости и едва ощутимо дергает его за рукав. — Не накручивай себя.              Они останавливаются у калитки. Чимин снимает с себя кардиган и протягивает его Юнги, будто вот тут они попрощаются и разойдутся. Юнги пытается поймать его взгляд из-под опущенных ресниц.              — Все сложилось, как сложилось, — продолжает Юнги.              Чимин поднимает на него глаза так резко, что Юнги бы смущенно отвернуться, но он не может. И не хочет.              Он надеется, что в его взгляде Чимин сможет увидеть то, что сам Юнги еще не сумел облачить в оформленную мысль. Я соврал, мне здесь очень плохо. Без тебя. Давай что-нибудь сделаем с этим. Помоги придумать, как нам быть. Я тоже люблю тебя. И обычно, и сильнее, чем обычно. Чимин.              И справедливо разваливается на части, когда в глазах напротив читает до жути простое, но не менее смертельное «оно не сложилось, Юнги, ты сам его сложил».              — Спокойной ночи, Юнги, — пусто говорит Чимин и уходит к себе.              Оставляет Юнги с теплым кардиганом у калитки. Заставляет позорно выждать несколько секунд в одиночестве и направиться вслед за ним. Потому что идти Юнги больше некуда.       

✿

      Чимин невероятно злится на Юнги. Нет, он не просто злится, он в ярости. Сначала Юнги ведет себя так, словно Чимин — одноклассник, которого он встретил на улице и чье имя вспомнил, дай Бог, к пятой минуте разговора. Потом он ломает все придуманные Чимином шаблоны и соглашается развестись с ним. Даже не повозмущавшись для приличия. Даже не выразив удивления, словно знал, ждал и был готов. Затем он проявляет чудеса радушия и таскается за Чимином по пятам, не забывая приговаривать что-то из разряда: вот тут у нас кофейня, а там за поворотом остановка, если тебе вдруг захочется куда-то съездить, но я бы на твоем месте лучше добрался пешком, так быстрее будет. Словом, представляет собой цивильного взрослого человека. И это никак не вяжется с той версией семилетней давности, которую Чимин бережно хранит в памяти. Дерзкой, наглой, отрицающей существование светофоров и мотоциклетных шлемов. Чимин надеется, что Юнги не сошел с ума в край и не продал свою детку какому-нибудь придурку.              И ладно, если бы Юнги выбрал одну линию поведения и придерживался ее до конца. Но нет же, его хватило на два дня, а потом случился этот чертов Хэсиндан и этот дурацкий бар с дешевой отстойной выпивкой. И вот Юнги уже скучал, порывался написать, следил за соцсетями и хранил эту ебучую фотографию, на которой они когда-то были счастливы, а теперь нет.              И в глазах Чимина это выглядит как сбой вселенной, как два измерения, наложившихся друг на друга, а он сам — застревает между ними и имеет неудовольствие наблюдать обе версии одного и того же. Так не вовремя, так некстати.              Чимин решает понаблюдать за Юнги, вычислить злого клона, который имитирует его бывшего-парня-мужа-кто-он-там. Приглядывается к нему изо всех сил и… ничего. Юнги ничего не делает. Не затрагивает тот неловкий разговор, не пытается договорить, что он все еще, не интересуется тем, что будет делать Чимин, когда получит свидетельство о разводе. Он словно просто живет в моменте и плывет по течению на гребанном надувном матрасе. Позволяет течению развернуть себя и совершенно не замечает, что его несет к огромному, мать его, водопаду.              Он просто продолжает жить свою жизнь дальше, благодарит Чимина за вкрученную лампочку, словно это само собой разумеющееся, и тащит на эту треклятую набережную. Чимин — и если его кто-то спросит об этом, то он ни за что в жизни не признается, — думает, что второй заход в парк эротической культуры, или фантазии, он не вникал, был бы не таким страшным.              Потому что сначала Юнги идет у него на поводу и покупает ему сладкую вату. Позволяет кормить себя с рук. Даже если всего раз. Даже если Чимин сам почти что засунул ему пальцы в рот. Потому что с достоинством сносит его микро-истерику по поводу их текущего статуса отношений. Серьезно, Чимин не произносил столько несвязных слов подряд класса с пятого. Потому что зачем-то врет, что перекрыл татуировку, а потом не сопротивляется, когда Чимин буквально нарушает все мыслимые границы и задирает его футболку, обнажая бок с кривым партаком. С партаком, который он не просто не свел, а еще и откорректировал! Чимин даже думать не хочет, насколько неудобно набивать что-то на самом себе, да еще и в таком месте. Потому что ведется на абсолютно глупую и бесхитростную уловку Чимина и приглашает его потанцевать. Потому что хочет его поцеловать — Чимин не дурак, он знает этот взгляд, — и не делает этого, перекладывая тяжесть решения на Чимина, у которого от холода мозги работают не так, как надо.              Лучше бы Чимин его поцеловал. Лучше бы он вообще никуда не шел, и не ехал, и вообще вернулся в Лас Вегас и смиренно ждал, пока Юнги найдет себе кого-то, сделает ему предложение и опозорится в ЗАГСе. Что угодно, только бы не говорил, что любит его сильнее, чем обычно, не произнося при этом ни слова. Потому что только в этот момент Чимин понимает, что это правда. Это все еще правда.              Чимин невероятно злится на Юнги, но еще больше он злится на самого себя. В одном маленьком нем сейчас столько эмоций, что он пытается ухватиться за каждую. Рассмотреть ее, найти место на полочке и пристроить туда, чтобы перейти к следующей. Но они все такие юркие, такие проворные, что Чимин едва успевает моргнуть, как одна уже сменяется другой, и только злость самодовольно сидит в центре и буквально просит: выбери меня, я же так понятна.              Но Чимину куда интереснее гнаться за пытающимся улизнуть смущением. Он же первый начал — это ведь Чимин пристал к нему с татуировкой, это Чимин выклянчил себе танец, это Чимин сделал последний шаг, это Чимин не дал Юнги и слова сказать. Чимину гораздо важнее выгнать из самого дальнего угла смятение — Чимин начал, но Юнги продолжил, пошел на поводу, ответил. Чимину нужнее разобраться с колючей обидой — даже спустя столько лет они все еще ощущаются как надо, они все еще реальнее и правильнее, чем Чимин и Хосок. Почему?              Чимин сдается, так и не поймав ни одной эмоции. А злость все так же хмуро ждет его, не собирается никуда исчезать. И Чимин хватается за нее за неимением другого выхода. Он злится, в основном из-за того, что приехал сюда, чтобы поставить точку, а теперь словно изо всех сил пытается вытянуть ее в запятую. Может, мы не закончили? Может, мы еще можем что-то с этим сделать?              Потому что как он может не цепляться за это фантомное что-то, когда он буквально видит, что Юнги врет. Ему здесь не хорошо. Он загнал себя сюда, словно наказывая за что-то. Наказывал себя, а больно от этого почему-то только Чимину. Ну, уже не только ему, как выяснилось, но все равно.              Он злится, потому что понимает, что не приложит и грамма усилий, чтобы пересилить себя и сказать нет. Потому что он не хочет идти на поводу у Юнги и радостно поддерживать его иллюзию изолированного счастья. Он злится, потому что глупо надеется, что чемодан Намджуна и Сокджина сгорит вместе с этим чертовым свидетельством, чтобы Чимин мог выиграть себе еще один месяц, который он обязательно растратит на то, чтобы Юнги передумал. У него же уже почти получилось.              Сложилось у них, видите ли. Пересложится.              Он злится, потому что Хосок был прав.              Это всегда Юнги.       

★

      Все планы Юнги летят к чертям собачьим. Все двадцать семь идей о том, как провести время с Чимином, потому что Чимин теперь даже смотреть на него не станет. Не то чтобы Юнги найдет в себе смелости увидеться с ним.              Он действительно планирует позорно отсиживаться в своей комнате, пока Намджун с Джином не почтят их своим присутствием. Даже если это затянется на месяц, он не дрогнет.              Вселенная, оценив его рвение, сжаливается над ним, потому что Джин звонит ему в тот же вечер.              — Планы поменялись, мне нужно будет скинуть парочку отчетов, но с этим я справлюсь из любого места, где есть интернет. Намджун почему-то очень переживает, что вы там поубиваете друг друга, — хихикает Джин.              — Если бы… — опечаленно канючит Юнги.              — Что ты уже сделал, Мин Юнги? — в голосе скользят строгие нотки, и Юнги не в восторге.              — Что за заговор? С чего вы все решили, что проблема во мне?              — Я предпочту сделать вид, что не услышал, — лениво отмахивается Сокджин. — Короче, мы будем послезавтра, порадуй мужа.              — Свидетельство не забудьте, иначе нахер вы нам тут не нужны, — отвечает Юнги и сбрасывает звонок.              Так по-взрослому.              Что ж, Юнги придется нарушить данное себе слово и вылезти из комнаты, чтобы сообщить эту замечательную новость Чимину. Он обязательно постоит в кругу позора для лжецов попозже, когда снова останется один. Уже послезавтра. Еще чуть-чуть.              Только когда по ту сторону двери Чимина раздается какое-то шуршание, Юнги додумывается до того, что он мог бы написать Чимину смс-ку. Может, убежать?              Дверь распахивается. За ней, ожидаемо, стоит недовольный Чимин.              — Я… — начинает Юнги и, в целом, на этом заканчивает.              — Завтра вечером на площади перед дворцом будет фестиваль китайских фонариков. Хочу туда. Встречаемся в шесть. До этого, Юнги, видеть тебя не горю желанием, — чеканит Чимин и захлопывает дверь прямо перед носом ошалевшего Юнги.              И что это было? Какие еще фонарики? Почему Юнги не в курсе? Он знал всю Самчхокскую шоу-программу до декабря.              Хах. Фонарики. Ладно.              Юнги искренне надеется, что когда он будет говорить Чимину «давай разведемся завтра», то какой-нибудь паренек рядом будет неловко делать предложение руки и сердца своей девушке. Ну, так, для баланса. Забавно получится.                     Чимин, верный своему слову, насупленно ждет в холле за десять минут до назначенного времени. Юнги снова не удается опередить его.              Чимин выглядит так, будто последние сутки он провел в мучительных душевных терзаниях. То есть, неважно. Но все равно красивый, всегда красивый. Юнги думается, что на его фоне он выглядит наспех законченным наброском с дрожащей штриховкой и неправильными тенями. Скетчем, спрятанным на последней странице блокнота, который лучше никогда никому не показывать.              Он отрывисто кивает в сторону выхода и Чимин двигается с места, вынуждая Юнги спешить за ним. Он всегда спешит, и всегда плетется на шаг позади. Чимин не торопится заводить разговор, хотя Юнги видит, что ему есть, что сказать. Но и у Юнги есть новости. Жаль, что он знает правила игры и ни за что в жизни не пойдет на обгон. Остается ждать.              Чимин мучает его молчанием почти всю дорогу до площади. Юнги несколько раз порывается что-то сказать, но в последнюю секунду одергивает себя.              — Я много думал, — вдруг заговаривает Чимин, не смотря на него.              — И что надумал? — искренне любопытствует Юнги.              — Я злюсь на тебя.              Юнги неопределенно ведет плечами. Это он и сам как-то понял.              — И на себя тоже злюсь, потому что у меня не получается злиться на тебя как надо.              — Если тебе интересно, я на тебя совсем не злюсь. — Чимин косится на него так, что Юнги понимает, что ему стоило промолчать. Или сказать что-то другое. — И почему ты злишься на меня?              — Потому что ты… — Чимин неопределенно взмахивает руками. — Ты ведешь себя не так. Я ждал вообще не этого. Ты весь такой… Не знаю. Вот смотрю на тебя и думаю…              — Могло бы все сложиться по-другому? — договаривает за него Юнги, потому что он, конечно, думал о том же. Потому что ему ясны правила игры. Чимин хочет спросить, но не станет, потому что в его голове это было сравнимо с задушенной гордостью. С выпнутой на улицу собакой, которая все равно ползет обратно к порогу, потому что другого дома не знает.              Это же Юнги его бросил, вроде как.              Вот он и пытается сейчас вложить этот вопрос в рот Юнги, чтобы тот как будто спросил его, а Чимин как будто ответил.              Чимин невесомо кивает.              — Не знаю, Чимин. Слишком много факторов, — юлит Юнги. Его мнение, в конце концов, сейчас не так уж важно. Его вообще слушать, наверное, не стоит. — А ты как думаешь? Могло бы?              И Юнги еще не знает, что вкладывает в руки Чимину меч. Ненастоящий, но все такой же острый, с каплями засохшей на лезвии крови, нужно только приглядеться. Юнги еще не знает, но он догадывается, потому что смиренно укладывает голову на плаху и позволяет себе поднять взгляд. К Чимину, у чьих ног он, кажется, лежал всегда, и который смотрит на этот меч с таким недоумением, что Юнги не остается ничего другого, кроме как подсказать. Давай, руби, чего ты.              — Если бы ты только попросил.              Лезвие со свистом рассекает воздух.              Перед глазами Юнги проносится вся его жизнь. Какая-то ненастоящая, в которой есть они, а не он. В которой они могли бы, если бы Юнги только попросил.              — Я бы никогда не смог, — честно признается он.              — Конечно, не смог. Ты только и делал, что решал все за меня, — с горечью говорит Чимин. — Едь туда, не едь сюда. Пиши, не звони. Так надо, Чимин, так будет лучше. Думаешь, я не знаю, что ты хотел, чтобы я поехал с тобой? Хотя бы в самом начале?              Юнги не может найтись с ответом.              — Хотел, — все же решается он. — И поэтому не стал. У тебя же было такое будущее. Как я мог заставить тебя выбирать?              Как я мог заставить тебя выбирать, не боясь, что проиграю?              Чимин впервые за все время их разговора поворачивается к нему полностью. Юнги видит, как блестят его глаза, и, боже, как же ему хочется, чтобы это был блеск предвкушения фестиваля.              — Какой же это выбор, Юнги? — качает головой Чимин. — Я выбираю, что надеть на работу или съесть на ужин. А ты не выбор, Юнги, ты — приоритет.              И Юнги задыхается посреди улицы. Потому что Чимин говорит страшные вещи. Говорит такими простыми словами, что Юнги не остается ничего другого, кроме как поверить ему. Говорит так, словно это все еще правда. Словно это всегда он.              Юнги невыносимо от мысли, что он дурак. Самый настоящий, слепой дурак.              — Тебе нужно было просто попросить меня, — не унимается Чимин. Он молчал столько лет, а теперь не хочет. И Юнги понимает его. Он бы тоже сказал что-нибудь, если бы у него были слова.              — Нужно, — едва слышно все же соглашается он, потому что повторять чужие слова, оказывается, гораздо легче, чем придумывать собственные. Чимин делает резкий вдох.              Вдалеке слышится музыка, со всех уголков к площади стекаются люди, и Чимин заметно ускоряет шаг, чтобы смешаться с толпой в безуспешной попытке подобраться поближе к сцене.              — Тогда попроси, — бросает он через плечо, привычно увеличивая дистанцию между собой и Юнги. — В следующий раз.              Юнги не понимает, что он имеет в виду. А может, понимает, но как-то заторможенно, будто он и не здесь вовсе. И, если честно, мыслями он где-то там, где его, оказывается, всегда было достаточно.                     Когда Юнги выцепляет Чимина в толпе взглядом, тот уже держит в руках два бумажных китайских фонарика и две маленькие чайные свечки. Юнги тут же спешит к нему на помощь, потому что вид Чимина, пытающегося удержать свечки и одновременно развернуть фонарики, слишком очарователен.              — Надо будет загадать желание, когда мы выпустим их в небо, — буднично сообщает ему Чимин, словно их разговора и не было вовсе.              Пускай, если ему так легче. Юнги знает правила, он подыграет.              — Ты же не веришь во всю эту чушь.              Чимин возмущенно косится на него.              — Я не верю во Вселенную и гороскопы. А фонарики были сделаны людьми, что прекрасно укладывается в мою концепцию того, что мы сами вершим свою судьбу. И даже если это бред, то действие все равно красивое. И вообще, — вскидывается он. — Не стой столбом. Возьми у меня что-нибудь.              Юнги послушно забирает у него свечи и один фонарик, пока Чимин продолжает воевать со вторым. Убирает свечки в карман джинсов и принимается вертеть сложенный фонарик из стороны в сторону. Ждет, пока Чимин закончит со своим и сжалится над ним.              — Давай сюда, пока не сломал, — ворчит Чимин, и Юнги с радостью отдает ему это бумажное исчадие ада.              Юнги оглядывается по сторонам. Людей не так уж много — может, человек сто. Но у них всех в руках маленькие купола, которые вот-вот взмоют в небо, и это, наверное, будет очень зрелищно. Почти как в каком-нибудь фильме.              Со всех сторон начинают чиркать зажигалки. Юнги выуживает свечки из кармана и смущенно смотрит на Чимина. Никто из них не курит. Чимин разводит руками в стороны и привлекает внимание парочки по соседству, чтобы одолжить у них зажигалку. Протягивает ее Юнги в немом поухаживай-за-мной жесте. Пальцы Юнги почему-то никак не хотят его слушаться, и зажечь свечи ему удается только с третьей попытки.              Фонарики вокруг них нестройным хором взлетают вверх.              — Загадывай, — шепотом подсказывает ему Чимин и начинает беззвучно шевелить губами, сосредоточенно смотря на фонарик перед собой.              Юнги смотрит на свой фонарик, и он, вообще-то, не очень верит во всю эту чушь, но почему-то сейчас ему хочется, чтобы тот, кто будет ловить их там, в небе, обязательно обратил внимание на его просьбу.              «Пожалуйста», — думает он, — «можно мне еще один шанс? Сделать все как надо. Я хочу развестись с Пак Чимином и все исправить. Я не хочу продолжать с того места, где мы остановились. Хочу заново, хочу правильно, хочу, чтобы он запомнил. Спасибо!»              Он разжимает руки, и его просьба улетает ввысь. Юнги несколько секунд следит за тем, как фонарик теряется среди других, уменьшаясь в размерах, а потом переводит взгляд на Чимина. Тот смотрит в небо так внимательно, словно ждет, что там вот-вот кто-то появится, чтобы сказать, что услышал его, и Юнги по необъяснимой причине хочется плакать от этой картины.              — Красиво, — восхищенно говорит Чимин, разглядывая сумеречное небо, освещенное целой сотней новых звезд.              — И правда, — хрипло соглашается Юнги, но взгляд его прикован вовсе не к небосводу.              Люди постепенно начинают расходиться. Назвать это фестивалем было, конечно, смело. Все словно не сговариваясь собрались, чтобы сообща обратиться к кому-то там наверху, и все. В голове Юнги фестивали все же выглядят несколько иначе.              Чимин не спешит уходить, даже когда площадь уже почти пустая. Ну и ладно, Юнги никуда не торопится. Наверное, всем нужно иногда просто немного помолчать, загадочно смотря в никуда.              — О чем ты думаешь, Юнги? — вдруг спрашивает Чимин.              И Юнги отвечает совершенно искренне.              — О том, что завтра мы разведемся и все закончится. — Он на секунду задумывается, прежде чем добавить: — Наконец.              Безмятежное спокойствие исчезает с лица Чимина так резко, что Юнги не сразу распознает в искривившихся чертах болезненную уязвленность.              — Наконец? — ядовито переспрашивает Чимин. — Вот, значит, как.              И только потому, что Юнги не успевает считать все эмоции разом, он продолжает рыть себе могилу, искренне недоумевая, почему вдруг горизонт заваливается.              — Да, — кивает он. — Завтра приедут Намджун и Джин, привезут свидетельство. И мы будем свободны.              — И когда ты собирался сказать мне об этом?              — Вот сейчас.              — Отлично подгадал момент. — Чимин откровенно язвит, а Юнги все никак не может понять причины. — Почему ты такой? Ты все время меня отталкиваешь. Всегда! Я думал, ты тоже этого не хочешь. А тебе видимо нравится страдать. Только ты, Юнги, все не можешь понять, что я тоже страдаю. Из-за тебя. Все всегда из-за тебя! Я уже не знаю, что мне сделать, чтобы до тебя наконец дошло. Разве эта неделя ничего тебе не показала? Так открой, мать твою, глаза пошире. Ты сам помеха на пути к своему счастью. Не злой рок, не обстоятельства, не этот дурацкий город и бесполезная гостиница. Только ты.              Юнги не понимает, за что ему цепляться. Поэтому он останавливается на самом очевидном. Я думал, ты тоже этого не хочешь. Что ж, этого ему, в целом, достаточно.              — Что ты загадал, Чимин? — спокойно спрашивает он, потому что в данную секунду за эмоциональность всецело отвечает Чимин. Юнги балансирует, если уж на то пошло.              — О, — вспыхивает Чимин. — Тебе наконец интересно, чего я хочу, да? А какой смысл, если ты все равно сделаешь так, как считаешь нужным?              — Такой же, как и в нас, — пробует Юнги и впервые молится.              Абсолютно нерелигиозный Юнги молится. Пойми меня правильно, услышь. Хочешь, сделаем по-твоему, только давай сделаем хоть что-нибудь.              — То есть, никакой, — цедит Чимин, и это не вопрос.              Предыдущие привет-приветы из прошлого были нежными. Пугливыми. Они осторожно касались плеча, как можно мягче. Этот же врезается в Юнги унизительной пощечиной наотмашь. Жгучей, ползущей красным по коже, заставляющей зажмуриться в попытке сдержать непрошенные слезы. Такой справедливой. Наверное, если Юнги когда-то думал о том, каково это — быть Чимином, то сейчас он может прочувствовать это по полной. Быть Чимином больно. Гораздо больнее, чем быть собой. Потому что Чимин этого, в отличие от него, не заслуживал.              Юнги молчит. Не смеет сказать и слова.              Чимин смотрит на него с таким разочарованием, что Юнги хочет спрятаться. Но он не может уйти первым, не имеет права. Наверное, ему было бы легче, если бы Чимин смотрел на него с ненавистью, потому что ненависть обычно слепа. Юнги пытается найти ее в чужом взгляде. И безуспешно, ее там ни грамма.              — Увидимся в ЗАГСе, Юнги, — нарочито спокойно говорит Чимин. — Дорогу помню, можешь больше не играть в конвоира, я не потеряюсь.              И Юнги знает, что Чимин должен уйти первым. Это данность, правило. Но не сейчас. Сейчас Юнги сбегает, оставляя Чимина одного на площади. Всего слишком. Юнги по-детски хочется к маме впервые за долгое время. Хочется зареветь во весь голос, срываясь на хрипы и всхлипы, захлебываясь рвущимися наружу слезами, которые все равно встают комом в горле. Хочется оказаться как можно дальше от Чимина, и эта гостиница, этот город чертовски малы, чтобы он мог спрятаться от него.              И в совокупности факторов есть только одно место, куда Юнги может пойти.              Давно пора. Он задолжал визит.              Юнги не помнит, чтобы дом был таким маленьким. А может, Юнги просто стал больше, и все дело в этом. Почтовый ящик забит квитанциями пятилетней давности — много же времени потребовалось почтальонам, чтобы понять, что никто сюда не придет. Дурацкий садовый гном с облезшим носом лежит в заросшем газоне. Ну и черт с ним, Юнги он никогда не нравился — тот всегда смотрел на него как-то по-злому. За подернутым сеткой трещин окном виднеется удивительно застывшая во времени кухня. Юнги различает очертания чайника на плите и буквально слышит, как мерзкий свист разносится по всему дому. Помнит, как летел из другого конца дома, лишь бы только выключить его.              Где-то в цветочных горшках должен быть запасной ключ. Банально, но отец терял свой экземпляр стабильно раз в пару месяцев, а мама категорически не хотела бросать все свои дела, чтобы впустить его домой.              От горшков остались лишь черепушки, но ключ все равно находится среди осколков. Удивительно, что он пролежал там столько времени и никому не приглянулся. Хотя кому он вообще нужен.              Замок не поддается. Юнги пробует по-всякому, но внутри как будто что-то застряло и никак не хочет пропихиваться. Наверное, стоит сдаться, когда в ладони остается погнутый обломок.              И ладно, не сильно-то и хотелось. Юнги успевает остыть. Там, за дверью, в конце концов будет пустой дом. Мама не выйдет из спальни, чтобы встретить его из школы, а отец не будет бряцать посудой в поисках кастрюли, чтобы приготовить ужин. Максимум, что ждет Юнги, — спертый воздух, затянутые паутиной углы и оглушительная тишина.              Глупо было приходить сюда, вдруг понимает он. Это просто место, в котором он вырос. И воспоминания с чувством защищенности создавались не стенами, а людьми в них.              Юнги разочарованно садится на крыльцо, поджав колени к груди, и прячет лицо в руках. Ему кажется, что он — в который раз — сломал между ним с Чимином что-то важное. Можно было бы спихнуть все на то, что Чимин его не слушал, только Юнги, на самом деле, ничего не говорил.              Он сидит на пороге своего старого дома и занимается тем, что у него получается лучше всего. Фантазирует. Разыгрывает сценарии, в которых он сказал Чимину все, что хотел. Сказал правильно. Я хочу того же, что и ты, правда. В конечном счете мы думаем об одном и том же. Мне просто кажется, что ты достоин того, чтобы все было как надо. По-настоящему. Я пытаюсь все исправить, поверь мне еще один раз, я не подведу. Представляет, как Чимина затапливает осознание и он решительно кивает. Давай разведемся, а потом тут же подадим еще заявление. Только не в этот ЗАГС, а то совсем дураками покажемся. И в его мыслях все так хорошо, что возвращаться в реальность, где все очевидно не так, совсем уж не хочется.              Телефон вибрирует. Раз, два, три. Маленькой беззвучной трелью щекочется через карман, отвлекает, и Юнги приходится посмотреть, что происходит.              (муж Намджуна): Чимин хотел бы знать, когда ты вернешься       (муж Намджуна): Куда ты уже свалил?              И дальше череда пересланных сообщений, от которых Юнги невольно улыбается.              (Мун Сонён электрик): узнай у своего друга-идиота где его носит       (Мун Сонён электрик): не хватало еще чтобы он шею в темноте свернул       (Мун Сонён электрик): и умер       (Мун Сонён электрик): до того как я с ним разведусь       (Мун Сонён электрик): быть разведенкой лучше чем вдовцом       (Мун Сонён электрик): так я хотя бы спокойно смогу всем рассказывать       (Мун Сонён электрик): что он придурок              Юнги отправляет Джину три пальца вверх и встает на ноги. Чимин все еще злится. И все равно волнуется. За весь гадкий вечер это самое приятное событие.              Почему-то этот маленький факт греет душу. Юнги вдруг думается, что еще не все потеряно.