Графская исповедь

Граф Бенкендорф молился. Стоя на коленях перед кануном, он проговаривал все молитвы, которые только знал. От быстрого темпа слова смешивались в шепот, эхом раздававшийся под сводами пустого ночного храма. Оплывшие свечи голодно пожирали воздух, насыщая место тяжелой духотой. Но всё это графа ни на долю не волновало. Он вновь начинал молитву, сжимая пальцы до багровых отметин, в то время как его мысли ускользали от Священного Писания. В голове творился хаос. Уставшие глаза Александра не позволяли себе закрыться — он покорно впивал их к мраморным плитам. Колени, затекшие от неудобной позы, отдавали неприятной болью, но пересохшие губы продолжали шептать, надеясь, что эти заветные фразы хоть как-то помогут спасти шаткое положение души. Александра жизнь закаливала всегда: в горниле войны, в службе шефом жандармов, да даже иезуитском пансионе. Будто вода, точащая камень, одаривала характер непоколебимой силой и стойкостью. Задатки диктовали ему невозмутимость, вдумчивость, хладность разума, педантичность. И Александр был таковым. Ничто не могло поколебать его душу. Сквозь все испытания она стала неуязвимо равнодушной к различным терзаниям. И хотя человеческие чувства все еще не были ему чужды, они давно притупились под весом аскетичной жизни. Граф Бенкендорф, безусловно, солгал бы, если бы сказал, что не благодарен судьбе за такую необыкновенную исключительность. Но не стоило Александру забывать, что из каждого правила всегда есть исключения. Не смотря на все причитания, душа — не разум, заставила поздним вечером прийти сюда. Преодолеть свою рациональную часть и переступить порог храма. Он знал, как работала церковь, как тесно зависела от правительства, сколько денег получала и как с помощью неё можно было манипулировать людьми. Но сейчас было плевать. Его душа искала маяк, к которому можно приблизиться в этой беспросветной тьме, в которую с каждым днём всё глубже загонял себя Бенкендорф. Ответы, наставление на путь истинный, избавление от того, что ее впервые за вечность терзало с особой жестокостью. Обычным людям это помогало: молиться, исповедоваться. Но на подкорке сознания Александру уже думалось, что исповедоваться в таком — даже произносить эти слова батюшке — было хуже смертного греха. Да и как он смел, если в Божьем образе уже видел другого человека?. Бенкендорф замолкает. Он пару секунд смотрит на иконостас пред собой и опускает голову, доставая карманные часы. Сверяет время и убирает обратно в фоб. Следует шумный выдох — осталось около получаса до встречи с Его Величеством. Для его души это звучало одновременно и как благословение и как приговор. Этот человек, его образ, стали несбыточной химерой, терзающей графа на протяжении года. Каждый свободный миг он возникал уже на подкорке сознания, препятствуя всякому здравому смыслу. Манящими пальцами пытался ещё сильнее притянуть Александра к себе, вцепиться до кровавых отметин, крепко обвить змеиной хваткой и не отпускать, пока последний вдох не будет озвучен. Проникнуть так глубоко в сердце, насколько это возможно. И пока разум, сквозь свои несчастные остатки, слабо сопротивлялся, душа склоняла голову на плаху. В верности царской семье графу поистине не было равных. Он был готов разбираться с кипами бумаг, возглавлять армию, выполнять даже самую низшую работу — что угодно, если того пожелает воля Императора. Их отношения с Государем были близки, можно было бы даже назвать их дружескими, если бы эти слова не были так чужды в сложившемся положении. Бенкендорф ценил своё нахождение в приближённых Николаю Павловичу, как милость, дарованную свыше. Не описать, насколько дороги были для него моменты, когда Его Величество во время их аудиенций открывал завесы своих мыслей, позволял себе показывать эмоции или расслабляться. Именно в благоговении императору Александр нашёл своего идола. Он слышал размеренный бархатный тембр, отдающий приказы. Видел пальцы, оглаживающие медные волосы, атлетический ровный разворот плеч, красиво подчеркнутый мундиром, длинные пальцы, обтянутые тканью шелковых перчаток, что мягко обхватывают талию молодой императрицы, кружа в танце. Как на лице возникает мягкая и немного натянутая улыбка. Во всём этом растворился Александр. И его душа бы вынесла, сквозь тернии мучений, если бы это искушение было подобно интрижке с какой-то дамой: томно, горячо, завлекающе. Быстро. Однако его искушение с каждым днём набирало обороты, всё крепче, ядовитым плющом, прорастая в душе. Он чувствовал, что был готов, подобно Адриану с Антиноем, создать культ в его честь. Вспоминая их отношения с Николаем, Бенкендорф видел, как медленными шагами, следя за каждым действием и словом, самодержец решал подпускать его ближе. Некоторым псам бывает — только волю дай, покажи призму доверия, как мгновенно попытаются вгрызться в шею голодными до власти челюстями. Александру этого было не нужно. В доверии друг другу они стали подобны Цезарю и его лекарю. Хоть Бенкендорф скрипел сердцем от подобных лиричных сравнений, но это с гордостью хранил в душе. Рука резким движением убирает со лба взмокшие пряди, взгляд судорожно метается от кануна до икон. Зрачки надрывно что-то ищут. Он вглядывается в лица с божественными ореолами, в пламя свеч, в лужи воска, что скоро начнут капать на пол. Молитвы на искусанных губах давно смолкли, а вязкая слюна, что тяжело сглотнуть, неприятно оседала в горле. Граф надеялся получить ответы. Но вместо них в голову пришла лишь опустошающая тишина, прерываемая тихим: Тик-так, тик-так, — то ли из-под плит, то ли с колокольни, то ли прямо в висках, в такт нарастающей панике. Нахождение рядом с самодержцем стало мучением. Приглашения на вечерние игры в теннис, неощутимые касания Романова, раскатистый и искренний смех — всё это — негой, смешавшейся с артиллерийским выстрелом. Тик-так, Скрежет секундной стрелки неотрывно приближал встречу. И апогей накаленных чувств. Несколько раз Александру лично доводилось сопровождать молоденьких девиц до императорских покоев. Они были изящны, безупречно одеты, с прекрасными чертами лица и с губами, утонченно подведенными яркой помадой. Граф чувствовал ревность, на которую права не имел, от одной мысли, как Николай будет томно вкушать эти их, размазывая алый цвет. Тик-так, Не единожды граф размышлял: что же будет если он всё же признается? Отправка в Сибирь, лишение всех прав состояния, отвращение общества. А как бы была ошеломлена Елизавета Андреевна! Господи Боже, он мог представить эти дрожащие губы и мокрые глаза. Но как бы не было стыдно, всё это не вызывало и тени волнений, по сравнению с пониманием, что боле никогда не сможет быть рядом с ним, иметь встреч, даже изредка. С боязнью стать причиной презрения в дорогих глазах. Такого он вынести не смог бы. Потому заручился молчать до гробовой доски. Тик-так, В последнее время всего стало слишком много. Начиная от слишком уж тактильного Николая Павловича, заканчивая приказами лично декламировать крамольные стихи, подлежащими запрету печатью третьего отделения. Слишком сильно начал ощущаться взгляд императора на графе, во время заседания комитета министров, их немые диалоги, об очередном зачитанном акте о работе военного министерства. Доклады, прочитанные императору, пока тот занимается уходом за оранжерейными растениями. В душе всё начало отзываться слишком остро. И по жестокой иронии судьбы, Александр чувствовал, как собственное обещание разрушает его самого. Сдерживать то, что копилось год становилось невозможным. Усердная работа в тишине кабинета до утра уже не спасала. Хотелось наоборот — шума, как можно больше, как можно громче, чтобы был подобен симфоническому оркестру, чтоб точно заглушить мысли. Чтобы графу больше не приходилось просыпаться ночью в холодном поту, сжимать волосы, дабы наконец избавиться от мучительного образа. Не кусать губы до крови. Не чувствовать невозможность выбраться из этого омута. Тик-так — финальный скрежет. Взгляд умоляюще упирается в иконы. Мечется по мученикам, преподобным, святителям. Должно же что-то было произойти. Он произнёс все молитвы, исповедался настолько искренне, насколько мог. Душу вывернул, рассказывая даже то, что сам от себя хотел скрыть. Где же обещанное прощение Богом грехов, где облегчение? Почему душе после раскрытия карт стало ещё тяжелее? Он выжидает несколько секунд и на лице появляется улыбка. Александру до жути сильно хочется смеяться. Он на секунду прикрывает глаза, как тут же в тишине храма звучит скрип открывшихся дверей. Он здесь. Обычная легкая поступь теперь тяжело застучала по каменным плитам, приближая приговор. В графские волосы впиваются чужие руки, грубо запрокидывая голову. Он совсем близко. Бенкендорф чувствует чужое дыхание на своей щеке. — Что же вы так с собой, Александр Христофорович? — заинтересованно произносит Император. Жандарм открывает глаза. Пред ним не призрак. Плоть и власть. Ткань парадного мундира, блеск орденов и резкие черты лица. Рыжие глаза, что холодно, но лелеяще впиваются в графа. Дрожь пробегает по спине. — Всякому греху должно быть покаяние, Ваше величество. — выдыхает он хриплым голосом, покорно смотря на своего идола. В висках гулко начало отзываться биение собственного сердца. Уголки губ Императора удовлетворённо приподнимаются. Он отодвигается чуть назад, рукой, заставляя Бенкендорфа ещё сильнее запрокинуть голову, и хищно осматривает его — пред самодержцем воистину завораживающая картина. — Но как я вижу ваше покаяние не заканчивается на уединённой исповеди и молитвах. — рука плавно опускается к скулам, требовательно сжимая. Глаза проходятся по чужой неестественной бледности лица, плавно опускаются к шее, плечам и ниже. — Что же за ужасный грех, ради которого шеф жандармерии мучает себя… — смакует слова, — физически? Бенкендорф сглатывает. Не может произнести ни слова. Он — сошка, что неожиданно столкнулась с Богом. — Вы слишком ценный человек, mon ami. Я бы хотел вас поберечь. — Николай качает головой, пока рыжие глаза неотрывно продолжают оценивать коленопреклонённого графа. Возвышаясь над чужим телом, мягко проводит ладонью по скулам. — Кто знает, насколько далеко вы зайдёте в своих молитвах. Император резко наклонился. Его губы прижались к губам Бенкендорфа. Никакой нежности — лишь дикость и власть. Стук зубов, ногти, вгрызающиеся в затылок. Захват и маркировка собственности. Безжалостные и неестественно холодные, губы жестко раздвигали чужие. Как змея, впивались в Александра клыками, прокусывая кожу и смешивая яд со слюной. Бенкендорф почувствовал кровь — чью именно, в этом диком танце было уже не узнать. Воздух сперло. Мир сузился до унизительных низменных ощущений. До жесткой хватки, запаха власти и железа. Романов отстраняется так же резко, как и приближается. Выпрямляется, властно расправляя плечи. На губах кровь — алый лавр. В рыжих глазах — леденящее торжество хищника. Александр дрожит. Пытается выровнять дыхание и слизывает языком железную жидкость с губ. — Разденьтесь. Голос императора будничен. Бенкендорф не смеет ослушаться. Его пальцы, обычно точные с документами и оружием, теперь не поддаются, не могут расстегнуть мундир. Бенкендорф раздвигает борты воротника, снимает парадную одежду. Офицерский пояс со звоном бьётся о каменные плиты. Когда он тянется к сорочке, его резко останавливают — на теле остаются лишь грубые суконные панталоны. Он выпрямляется и решается взглянуть на Романова, мгновенно осознавая, как поза стоя теперь непривычна рядом с ним. — Покайтесь же, Александр Христофорович, — низким хриплым голосом, с еле заметной улыбкой, произносит Николай. Слова отзываются глухой громкостью, венчаясь в самых куполах, пропитанных гниющим золотом. Александр вновь опускается на колени, но уже перед другой мощью. Тело Романова полностью прикрывает Александру вид на царские врата и благословенные ряды. Лишь на секунду в голове графа на секунду мелькает сомнение в реальности, но — будь то разумом или душой — оно мгновенно отметается. Эта реальность была слишком желанной и правильной: он стоит на коленях, покорно заложив руки за спину, а пред ним возвышается sein Abgott. — Ваш Бог обязательно выслушает исповедь и облегчит тяжесть греховных мук. Холодный наконечник стека плавно очерчивает контур мужских скул, идёт чуть ниже и требовательно надавливает на челюсть — граф поднимает голову, покорно окидывая взглядом императора. — Эта боль станет для меня лучшим искуплением, Ваше Величество. Любое ваше действие я сочту великой честью, — глаза смотрят с фанатичной покорностью, впервые не скрывая своих намерений, обнажая душу. Романов улыбается, обходя графа. — Вы не задумывались, о том, что боль — идеальный инструмент, mon ami? — хрипло, с ноткой обыденности произносит Николай из-за спины Бенкендорфа. — Она не только очищает, но и раскрывает желания, что воистину… волшебно. Александр вздрагивает всем телом когда чувствует, как холодный стек впивается в плечи, пока не бьёт, но очерчивает будущие места. В ответ на разжатые руки, первый удар обрушивается на запястья. Белая полоса сразу вспухает багрянцем. — Руки. — предупреждающе разносится в темноте, заставляя графа вернуть их в прежде положение, сжимая ладони до побеления костяшек. — Встаньте. Обопритесь об аналой. Александр шатается к деревянной подставке. Холодная рука меж лопаток вдавливает грудь в бархат. Пальцы графа скользят по бархатной обивке, сминают вышитое золотом покрывало вместе с ликами святых. — Откройте передо мной свою душу, Александр Христофорович. — чужая грудь, опаляя холодом метала орденов, прижимается к его спине, придавливая тяжестью. Руки обвивают торс, ладони скользят вниз по животу, потом резко возвращаются к лопаткам — и всей тяжестью вдавливают в аналой, — Исповедуйтесь. Романов отстраняется также быстро, как и льнет. Говорить, будучи в таком положении, унизительно и неудобно, но Александр лишь сжимает веки и ладони, начиная проговаривать. Каждое графское слово сопровождается резким свистом рассекающей воздух плети. Удары обрушиваются сначала на поясницу, а затем плавно перемещаются на ягодицы. Непривыкшее тело болит, но Бенкендорф не прерывает свою исповедь. Эта боль становится его искуплением. Александр заканчивает заученные слова, об осуществлении произношения которых, только сквозь ничтожную призму страха, раньше задумывался. По его ягодицам властные руки плавно ведут стеком, больше не ударяя, а поглаживая покрасневшие следы. Николай удовлетворенным взглядом смотрит, на картину перед собой: раскрасневшийся граф, ищущий единственную точку опоры в столе, красные следы, что красиво расположились на ягодицах — результат своей работы. Смотрит на восхитительный шедевр искусства. Спустя мгновение Бенкендорф чувствует, как чужое напряжённое тело прижимается к его спине, давая опереться на себя. Как саднящая кожа ещё сильнее загорается от прикосновенмя плотной ткани мундира. Как через плечо рыжие глаза удовлетворённо смотрят на напряжённый член. — Вот она — настоящая исповедь. — густой шепот обжигает ухо, пока холодный нос кончиком ведёт по раковине, — Красноречивее всяких молитв, не так ли, Александр Христофорович? Руки плавно движут по паху. Пальцы оглаживают места покраснений, властно скользя к члену. — Боль — лишь прелюдия, — продолжает Император с холодной рассудительностью и страстью. — Она свобождает душу от ненужной шелухи. Оставляет лишь… суть. Его пальцы сжимаются у основания органа, заставляя Александра отчаяно сжать окровавленные губы — не хотелось чтобы кто-то услышал его стоны от восторга унижения. Николай зарывается носом в мокрые волосы, вдыхая смешанный аромат ладана и покорности. — И только теперь ваша душа будет готова принять, то что так страстно желала, но отрицала. Жар дыхания смешивается с укусами нежной кожи, подавленными стонами и быстрым темпом движений. Холодные руки, огонь тела позади и мягкий бархат алтаря. Властные кощунственные речи льются из уст, растворяясь под сводами куполов, что не видно в ночи. Во всём храме больше не остаётся свежего воздуха, что не был бы осквернён их молитвой. Часы в кармане мундира, что лежали давно забытые на мраморных плитах, отбивали верное: Тик-так, Но больше не тревожили, а сверяли темп. Или же отсчитывали минуты до настоящей аудиенции. Но сейчас это ничего не значило. Бенкендорф растворялся в унизительной наготе тела и ощущений. Впервые оставаясь не тревожным, рядом со своим идолом, сплетаясь с ним губами в кровавом поцелуе. — Ваше покаяние... — сквозь быстрые звуки бьющихся тел, различил Александр — Я его принимаю. И в этих словах — весь смысл существования. Признание того, что перед этим Идолом, Императором, Витрувианским человеком, Александр — шеф жандармов, столп Империи, был лишь отчаянным грешником, что наконец нашёл своего судью и палача. И в этой ясности была вся извращённая святость жизни. В мраке храма, умерев в собственном воске, затухла последняя свеча, перетекая крупными каплями на мрамор. В голове графа таилась лишь одна мысль - единственный Бог, которому он готов вверить себя, сейчас стоит рядом с ним. Его Бог и Идол. Sein Kaiser.