На грани видимости

Возвращение в Японию не было триумфальным. Оно было тихим, усталым и невероятно мягким, как погружение в тёплую ванну после долгой, грязной и кровавой дороги. Для Какёина, который последние месяцы провёл в аду чужой страны под властью вампира, а потом в огне итальянского кошмара, знакомый шум токийских улиц, запах влажного асфальта после недавнего дождя и даже назойливая реклама в электричках казались сюрреалистичным, но бесконечно желанным сном. Он шёл рядом с Джотаро, чувствуя под ногами родную землю, и думал об одной простой вещи "Я жив. Мы живы. Мы дома." Для Джотаро всё было проще и сложнее одновременно. Его мощная фигура, обычно излучавшая непробиваемую уверенность, сейчас была слегка ссутулена под грузом усталости, но в шаге чувствовалась небывалая лёгкость. Он молча смотрел на мелькающие за окном такси знакомые районы, и его мысли крутились вокруг одного образа — улыбающегося лица матери. Он покидал этот дом с каменным выражением лица и стальной решимостью, зная, что идёт на риск, граничащий с самоубийством. Он шёл, чтобы спасти её, даже если ценой станет его собственная жизнь. И он не был один. Рядом с ним тогда, по необъяснимой, иррациональной причине, оказался этот самый парень с вишнёвыми волосами. Какёин, которого он едва знал, с которым ещё вчера дрался насмерть, но которого спас — инстинктивно, не раздумывая. И который, в свою очередь, пошёл с ним в ад, движимый чувством долга, которое Джотаро тогда даже не понял до конца. И вот теперь они возвращались вместе, переступая порог дома Джостаров. Тот самый порог, за которым оставалась их старая жизнь. Это было больше, чем просто возвращение. Это было замыкание круга. Дверь открылась ещё до того, как Джотаро успел подойти к ней. На пороге, залитая светом из прихожей и собственным сиянием, стояла Холли Джостар. Она выглядела не просто выздоровевшей — она расцвела. Ни тени страдания не осталось на её лице, только безграничная радость и любовь. — Джотаро! Она бросилась вперёд, как стрела, и Джотаро, к собственному удивлению, не отстранился, а широко раскрыл объятия. Мать вжалась в его мощную грудь, обнимая как самое ценное, словно боялась, что он растворится. Джотаро закрыл глаза, опустив голову и почтительно прижавшись щекой к её волосам. Его огромные ладони осторожно легли ей на спину, и в этой сдержанной нежности было больше слов, чем он мог бы произнести за всю жизнь. Какёин, стоя в стороне, затаив дыхание, видел, как напряглась челюсть Джотаро, как он изо всех сил старался сдержать нахлынувшие эмоции. "Он и таким бывает?" — с удивлённой нежностью подумал Какёин. "Не только скалой, но и… сыном." — О, вы же просто измучены! Посмотрите на себя! — воскликнула Холли, наконец отпустив сына и тут же взлянуа на Какёина. Её доброта была всепоглощающей как закон природы. — Нориаки-кун, вы остаётесь с нами! Абсолютно никаких «но»! Вам нужен отдых, нормальная еда и сон в настоящей постели, а не в каком-нибудь ужасном мотеле! Какёин почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Эта простая, безусловная забота, направленная на него, почти чужака, была тем, чего он не испытывал так давно, что почти разучился принимать. Он мог только беспомощно кивать, чувствуя, как предательская влага застилает глаза. Он быстро отвел взгляд, стараясь взять себя в руки. В этот момент из глубины дома донеслись быстрые, лёгкие шаги. — Джозеф! Мой дорогой, муж! В гостиную впорхнула Сузи Кью Джостар, жена Джозефа. Несмотря на возраст, в её движениях была детская, почти кукольная грация и энергия. Она подбежала к Джозефу и, встав на цыпочки, крепко обняла его за шею. — Ты вернулся! И даже все конечности на месте! — воскликнула она, а затем отстранилась, и её милое личико внезапно приняло обиженно-грозное выражение. — Но ты, старый плут, совсем не звонил в последние дни! Я уже начала думать, не завел ли ты себе в Италии какую-нибудь красотку-спасительницу! Джозеф, застигнутый врасплох, закашлялся и замахал руками с преувеличенным ужасом. — Сузи, дорогая! Что ты! Какие красотки! Там только вампиры, мафиози и очень плохие парни! У меня даже мысли такой не было! Холли, тем временем, успела обнять отца, а теперь мягко, но решительно взяла под руки и Джотаро, и Какёина. — А теперь, все внутрь! Ужин почти готов. Папа, не отвлекайся, помоги накрыть на стол. Нориаки-кун, сегодня вы мой главный гость, и я не потерплю возражений! Какёин попытался было пробормотать что-то насчёт «неудобства» и «нежелания обременять», но обе женщины — Холли с материнской твердостью и Сузи с игривой настойчивостью — проигнорировали его протесты. Они почти за локти повели его в светлую, уютную столовую, заполненную вкусными запахами. Обернувшись, Какёин увидел, как Джозеф, стоя в прихожей, громко смеётся, вытирая мнимую слезу, а рядом с ним Джотаро… Джотаро стоял, засунув руки в карманы, и на его обычно хмуром лице играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она была такой искренней и спокойной, что у Какёина на мгновение перехватило дыхание. Ужин прошёл в тёплой, шумной атмосфере. Холли наполняла тарелки до краёв, Джозеф с жаром (и изрядными преувеличениями) рассказывал о своих «ключевых» ролях в спасении, а Сузи то и дело поддразнивала его. Джотаро в основном молчал, но ел с аппетитом, которого за ним не водилось всю итальянскую эпопею. Какёин, сидя за этим столом, чувствовал себя странно: он был и гостем, и частью чего-то большего. Он ловил на себе спокойный, оценивающий взгляд Джотаро через стол и понимал, что для него это тоже важно. Что он, Нориаки Какёин, здесь не просто случайный попутчик. Усталость, накопленная за время перелёта и выдавленная на поверхность сытным ужином и теплом, вскоре склонила всех ко сну. Они разошлись по комнатам — Джозеф и Сузи в одну, Холли в свою, а Джотаро молча кивнул Какёину, направляясь наверх, в свою спальню. Для Какёина там уже был приготовлен второй футон. Лёжа в тишине японской ночи, под родным по звуку шумом ночного города, Какёин не мог уснуть. Мысли вихрем проносились в его голове. Завтра он увидит своих родителей. Эта мысль вызывала леденящий страх. "Что они скажут? Как посмотрят на меня? Я пропал на долгие месяцы, и даже годы, будучи под контролем Дио, будучи орудием в чужих руках. Ждали ли они меня? Или уже смирились с потерей, вычеркнув непутевого сына из своей жизни?" Он сжал кулаки под одеялом. А что дальше? Он должен наверстать упущенное в учёбе. Значит, пора возвращаться к своей прежней жизни, в свой дом, в свой район. И… прощаться с Джотаро. Мысль об этом вызвала острую, почти физическую боль. Их жизни лежали в разных частях города. Учёба, повседневные заботы — встречи станут редкими, потом, возможно, и вовсе сойдут на нет. Но как он может просто взять и уйти? После всего, что они пережили? После тех молчаливых взглядов, после уединённого места на берегу, после того, как он чувствовал его заботу каждую секунду в Египет и Италии… И он видел то же самое в глазах Джотаро. Там, в глубине этих синих, как океан в штиль, глаз, жило что-то тёплое и цепкое, что не отпускало. Он перевернулся на бок, глядя на тёмный силуэт Джотаро, спавшего на соседнем футоне. "Что, если… что, если попытаться остаться?" Робко шепнула какая-то часть его души. Но это казалось невозможным, наглым. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить эту надежду. Завтра будет новый день. Завтра он встретится с родителями. А там… будет видно. С этой неопределённой, тревожной и сладкой мыслью он наконец погрузился в сон, где смешивались образы итальянских руин и японской сакуры, а где-то на стыке этих миров стоял он, Джотаро Куджо, молчаливый и незыблемый, как скала.

***

На следующее утро, после тихого, почти церемониального завтрака, подготовленного Холли, в дом Джостаров позвонили из Фонда Спидвагона. Вежливый голос на том конце провода сообщил, что семья Какёинов была «уведомлена о благополучном завершении операции и скором возвращении их сына». Формулировки были сухими и казёнными, намеренно умалчивающими о вампирах, стендах и настоящем чудесном спасении. Для родителей Нориаки это означало лишь одно: их пропавший сын жив и скоро будет дома. Они не знали ни когда, ни как, лишь ждали, затаив дыхание в своём тихом, опустевшем доме. Джотаро, молча выслушав сообщение от деда, кивнул и, не спрашивая, надел куртку. — Поехали, — сказал он просто, и в этом не было приказа, а лишь понимание. Он видел, как бледнеет Какёин, как его пальцы непроизвольно сжимают край стола. Он не собирался отпускать его одного на это свидание с прошлым. Дорога до дома Какёина в тихом, респектабельном районе прошла в почти полном молчании. Какёин смотрел в окно, невидящим взглядом провожая знакомые улицы, которые за время его отсутствия словно слегка сдвинулись в его памяти. Когда машина остановилась, он несколько секунд просто сидел, глядя на фасад родного дома. Он казался другим. Не таким грандиозным, каким запомнился ему в детстве, и не таким чужеродным, каким представлялся в кошмарах под властью Дио. Он был просто домом — ухоженным, тихим, с аккуратно подстриженным кустом у входа. Но в этой обыденности таилась бездна. За этой дверью его ждала жизнь, которую он прервал, и люди, которых он, пусть и против воли, предал. — Ну-и-ну — тихо выдохнул Джотаро, уже стоя на тротуаре. Он не торопил. Он просто ждал, его присутствие было плотным и спокойным. Какёин вышел. Ноги были ватными. Он сделал несколько шагов и замер, вглядываясь в детали: новую дверную ручку, мелкую трещину на ступеньке, которой раньше не было. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Он чувствовал, как паника, холодная и липкая, поднимается по спине. "А что, если они меня не узнают? Что, если я им чужой? Что, если..." Тёплая, тяжёлая ладонь легла ему на плечо. Джотаро не смотрел на него, его взгляд был устремлён на дверь, но это прикосновение говорило больше всяких слов. В нём было:

"Ты справишься. Я здесь."

Какёин глубоко вдохнул, почувствовав под пальцами грубую ткань куртки Джотаро, и сделал последний шаг. Его собственный стук в дверь прозвучал для него оглушительно и чуждо. Дверь открылась почти сразу, будто кто-то стоял за ней и ждал всё это время. На пороге стояла его мать. Она выглядела старше, гораздо старше, чем в его воспоминаниях. На её милом, изящном лице застыло выражение такого напряжённого, почти болезненного ожидания, что у Какёина перехватило дыхание. Она молча смотрела на него широко открытыми глазами, в которых уже плескались слёзы, ещё не успевшие скатиться по щекам. Казалось, она боялась моргнуть, чтобы не спугнуть видение. — Нори... аки? — её голос сорвался на шёпот, хриплый от сдерживаемых эмоций. И этого было достаточно. Всё, что он готовил — слова извинений, объяснения, — рассыпалось в прах. Он мог только кивнуть, и его собственное зрение поплыло от влаги. — Мама... Она бросилась вперёд, и в следующий миг он уже был задушен в её объятиях. Она плакала, громко, некрасиво, всхлипывая и причитая, её пальцы впивались в спину его куртки, как будто она пыталась на ощупь убедиться, что это не призрак. И он плакал тоже, тихо, содрогаясь, прижимаясь к её плечу и чувствуя забытый, родной запах дома, духов и чего-то неуловимо маминого. — Сынок, сыночек мой... Мы ждали... Мы всегда ждали... Из глубины дома раздались сдержанные, но торопливые шаги. В дверном проёме появился отец. Строгий, подтянутый мужчина, чьё лицо всегда казалось высеченным из гранита. Но сейчас этот гранит дал трещину. Его губы плотно сжаты, брови сведены, но глаза, эти тёмные, строгие глаза, смотрели на сына с таким немым, всесокрушающим облегчением, что Какёин почувствовал новый приступ стыда и любви. — Отец... — прошептал он. Отец не сказал ни слова. Он подошёл, осторожно, почти робко приобнял жену и сына, замкнув круг. Его объятие было крепким, молчаливым, и в нём было прощение, принятие и та самая, невысказанная словами, отцовская любовь, которая всегда была строгой, но от этого не менее настоящей. Джотаро, стоявший в стороне, наблюдал за этой сценой. На его лице не было обычной скучающей гримасы. Он смотрел внимательно и… немного грустно.

Он видел, как вжимается в мать Какёин, как дрожат его плечи, и понимал, что это — правильное место для него. Его семья. Его дом.

Глупая, эгоистичная надежда, что, может быть, Какёин останется с ним, разбилась о реальность этой встречи.

"Так и должно быть"

Сурово сказал он себе, но в груди что-то болезненно сжалось.

Когда первая волна эмоций немного схлынула, мать Какёина, всё ещё не отпуская его руку, наконец заметила высокую, молчаливую фигуру на пороге. Её взгляд, полный слёз и вопросов, перешёл на Джотаро. — Нориаки, это...? Какёин быстро вытер лицо рукавом, пытаясь собраться. — Мама, папа, это Джотаро Куджо. — Он сделал шаг в сторону, как бы представляя драгоценный экспонат. — Тот, кто... кто спас меня. Кто вытащил меня оттуда. Без него меня бы сейчас не было. Слова повисли в воздухе. Родители переглянулись, и их взгляды, полные непонимания всей истории, но ясно понимающие главное, смягчились. Отец первым сделал решительный шаг вперёд. Он подошёл к Джотаро, который замер, внутренне готовясь к формальному поклону или строгому расспросу. Но вместо этого отец Какёина, этот сдержанный бизнесмен, низко, почти до пояса, склонился в поклоне. — Благодарю вас, Куджо-сан, — его голос прозвучал глухо, но чётко. — За то, что вернули нашего сына. Мы в неоплатном долгу. А затем, выпрямившись, он сделал нечто совершенно для Джотаро неожиданное — кратко, но крепко обнял его. Джотаро застыл, широко раскрыв глаза от шока, его руки неловко повисли в воздухе. Он бросил панический взгляд на Какёина, который, сквозь слёзы, видел эту сцену и не мог сдержать слабую, счастливую улыбку. Мать, плача, присоединилась к объятиям, и на мгновение Джотаро оказался в центре маленького, благодарного водоворота эмоций, к которому был абсолютно не готов. Позже, за чаем в гостиной, где царила нервная, но радостная атмосфера, Какёин, набравшись смелости, заговорил о будущем. Он говорил о пропущенной учёбе, о необходимости наверстывать, и о том, что в школе, куда ходит Джотаро, есть сильная программа. — И я подумал... — он запнулся, чувствуя, как краснеют уши. — Если это возможно... может, мне пожить какое-то время у Джотаро? Чтобы ходить в одну школу? Он... он стал мне самым близким... другом. Настоящим. Наступила пауза. Родители переглянулись. В их глазах мелькнуло замешательство, лёгкая тревога. Им только вернули сына, а он уже просится уехать? К незнакомому, хоть и героическому, юноше? Отец поправил очки, его взгляд стал оценивающим. Он посмотрел на Джотаро, который сидел, как истукан, уставившись в свою чашку, но его осанка, его всё ещё легкий шок от объятий говорили о многом. Этот парень не был пустым или легкомысленным. В нём чувствовалась та же стальная надёжность, что и в его поступке. — Самый близкий друг, — тихо повторил отец. Он взглянул на сына и увидел в его глазах не просто просьбу, а тихую, отчаянную мольбу и огромное доверие к тому, кто сидел напротив. Отец вздохнул, и камень с плеч Какёина наконец свалился, когда тот увидел, как углы строгих губ отца дрогнули в едва уловимой улыбке. — Человек, который вернул нам тебя, заслуживает безграничного доверия, — сказал он, и его голос снова обрёл твёрдостью. — Хорошо. На время учёбы — можно. Но, — он поднял палец, и взгляд его стал строгим, но уже по-доброму. — На выходных — вы обязательно оба приезжаете к нам. Без исключений. Договорились? Облегчение, хлынувшее на Какёина, было таким мощным, что у него на мгновение потемнело в глазах. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. А потом его взгляд встретился со взглядом Джотаро. И в этих синих, обычно таких выразительных глазах, он увидел не просто согласие. Он увидел вспышку того же самого, тихого и безмерного облегчения. И в этот момент он понял — они оба боялись этого расставания. И теперь им дали шанс его избежать. — Договорились, — тихо, но твёрдо сказал Джотаро, и его слова прозвучали как клятва.

***

Так и началась их новая, странная и прекрасная жизнь, выстроенная вокруг молчаливого согласия и маленьких, бытовых чудес. Когда они вернулись из дома родителей Какёина, Холли встретила их в прихожей с таким выражением лица, будто ждала не просто сына с другом, а посланцев с радостной вестью. Какёин, всё ещё переполненный облегчением после разговора с родителями, первым не выдержал её вопросительного взгляда. — Миссис Холли, — начал он, слегка кланяясь. — Мои родители дали разрешение. На время учёбы я буду... то есть, если вы не против, я... — Он остаётся, — коротко и ясно подвёл черту Джотаро, снимая куртку. Но в его обычной монотонной фразе прозвучала нота такого глубочайшего удовлетворения, что Холли аж подпрыгнула на месте. — О, это же чудесно! — воскликнула она, и её лицо озарилось сиянием, которое могло бы затмить солнце. Она схватила Какёина за руки и принялась трясти их, словно пытаясь вытряхнуть все остатки его сомнений. — Конечно, конечно он остаётся! Это же самый логичный выход! Я так рада, Нориаки-кун, вы даже не представляете! Её радость была настолько искренней и всеобъемлющей, что Какёин почувствовал, как последние остатки напряжения покидают его плечи. Казалось, сама вселенная через эту маленькую, добрую женщину давала своё благословение их странному союзу. Через пару дней Джозеф и Сузи улетели обратно в Америку. Проводы были шумными и слезливыми. Сузи, украдкой вытирая слёзки, строго-настрого велела «мальчикам» вести себя прилично и не забывать звонить, а Джозеф, обнимая внука, прошептал ему на ухо что-то, от чего у того на мгновение поднялись брови, но он в ответ лишь сдавленно кивнул. Когда дверь закрылась за ними, в доме воцарилась непривычная, но уютная тишина. Остались только они трое. Именно в этой тишине стали видны самые важные детали. Холли, как мудрый садовник, наблюдала. Она видела, как её сын, обычно раздражительный и нетерпеливый в бытовых мелочах, теперь совершал странные, трогательные метаморфозы в присутствии Нориаки. Одним из таких моментов стало мытьё посуды после ужина. Раньше Джотаро либо игнорировал эту обязанность, либо выполнял её с таким видом, будто разбирает взрывное устройство, — быстро, грубо и с риском для фарфора. Но в тот вечер всё было иначе. — Я помогу, — тихо сказал Какёин, когда Холли собралась уносить тарелки. — Не надо, ты гость, — автоматически буркнул Джотаро, но уже через секунду, поймав его немного огорчённый взгляд, передумал. — Ладно. Моешь — я вытираю. И вот они стояли бок о бок у раковины. Холли, делая вид, что раскладывает вещи в буфете, наблюдала украдкой. Какёин, сосредоточенно и аккуратно, смывал пену с тарелки. Его движения были точными, почти изящными. И тогда Джотаро, который обычно швырял бы вымытое на сушку, протянул руку — медленно, давая тому время отреагировать. Какёин передал ему тарелку, их пальцы едва коснулись, и в этом мимолётном касании не было ничего случайного. Джотаро принял её, и его огромная, сильная ладонь, способная крушить черепа, осторожно, с непонятной даже ему самому бережностью, обтерла хрупкий фарфор, прежде чем поставить его на полку. Он не торопился. Он не хмурился. Он просто стоял рядом, изредка бросая короткие взгляды на профиль Какёина, освещённый тёплым светом кухонной лампы. А потом Джотаро случайно задел стакан, и тот, звеня, покатился по столу к краю. Старая версия Джотаро фыркнула бы «Йаре йаре дазе» и поймала бы его в последний момент с раздражённой ловкостью. Нынешний же просто молча шагнул вперёд, его рука мягко перехватила падающий стакан, и он, не глядя, поставил его обратно, всё так же продолжая вытирать другую тарелку. Ни взрыва, ни раздражения. Только спокойное, уверенное движение. Холли замерла, прижав к груди кухонное полотенце. Сердце её сжалось от узнавания. Он выглядит совсем как тогда, пронеслось у неё в голове. Как тот маленький мальчик, который так же терпеливо и серьёзно помогал мне накрывать на стол, стараясь не уронить ни одной маминой тарелочки. Грубая скорлупа бунтаря и отчуждения дала трещину, и сквозь неё проглянул её добрый, заботливый сын. И причина этой метаморфозы стояла рядом, с мокрыми от пены руками и лёгкой улыбкой в уголках губ, которую он пытался скрыть. В тот вечер Холли совершила маленькую, осознанную диверсию. Комната, где гостили Джозеф и Сузи, была свободна. Можно было легко и естественно постелить там футон для Нориаки. Но Холли, напевая что-то себе под нос, с невинным видом ангела пронесла сложенное спальное место мимо этой комнаты и прямо в спальню Джотаро. — Мам, — Джотаро, уже сидевший за столом с учебником, поднял на неё вопрошающий взгляд. — Там же свободная комната. — А-а, в той комнате сейчас такой сквозняк! — с лёгкостью, достойной её отца, соврала Холли, расстилая мягкий футон рядом с кроватью-татами сына. — И пыльно. Я ещё не успела всё проветрить и вымыть как следует. А вам вдвоём будет гораздо удобнее! Вы же друзья, вам есть о чём поговорить перед сном! Так спокойнее. Она произнесла это с такой твёрдой, не оставляющей пространства для возражений добротой, что оба юноши лишь переглянулись. На лице Какёина появился лёгкий румянец, а Джотаро лишь тяжело вздохнул, но не стал спорить. Протест был чисто формальным, и они оба, и Холли это прекрасно видела, в глубине души не хотели этого протеста. — Спите хорошо, мои мальчики! Завтра вам в школу. — ласково сказала она, выходя и притворяя за собой дверь. Оставшись в коридоре, она прислонилась к стене и счастливо улыбнулась в темноту. Её мальчик нашёл не просто друга. Он нашёл того, кто видел его настоящего и принимал. И она сделает всё, что в её силах, чтобы это тихое, хрупкое счастье, завоёванное такой страшной ценой, укоренилось и расцвело прямо здесь, под крышей её дома. Дверь мягко щёлкнула, оставив их в объятии тишины, нарушаемой лишь собственным громким дыханием и отдалённым шумом ночного города. Комната, освещённая лишь полосой лунного света из окна, казалась одновременно огромной и тесной. Воздух был густым от невысказанного. Они переоделись в пижамы — простые, хлопковые, купленные Холли «на всякий случай». Действие было обыденным, но каждое движение — снятие футболки, застегивание пуговиц — совершалось с преувеличенной сосредоточенностью, как если бы они разминировали бомбу. Футоны, постеленные Холли, лежали подозрительно близко, их края почти соприкасались. «Наверное, чтобы не сквозняком дуло», — с иронией подумал Какёин, но сердце его учащённо билось, опровергая это наивное предположение. Они легли, каждый на своём спальном месте, но разделявшие их сантиметры ощущались как пропасть, полная невидимых искр. Тела, помнящие тепло друг друга в битвах и у моря, теперь, в безопасности, стыдливо отстранялись. Было неловко. Невыносимо неловко от этого молчания, от близости, от того, как сильно хотелось просто повернуться и коснуться рукой, проверить: реально ли это спокойствие, этот мир? — Ну что, — голос Джотаро прозвучал хрипло, нарушая заговор тишины. Он говорил о самом безопасном. — Готов к завтрашнему дню? К школе. Какёин фыркнул, и напряжение чуть спало. — Если честно, немного нервничаю. Пропустил так много. Придётся догонять. — Помогу, — коротко бросил Джотаро, и в этой простой фразе было больше обещаний, чем в длинной речи. Он повернулся на бок, оказавшись лицом к лицу с Какёином. Тот, после секундного колебания, сделал то же самое. Теперь они лежали, разделённые лишь парой сантиметров подушки, изучая черты друг друга в серебристом свете. И вдруг, глядя в эти серьёзные синие глаза, Какёин не смог сдержать тихого смешка. Через мгновение к нему присоединился низкий, сдержанный смех Джотаро. Они смеялись над абсурдностью ситуации, над своей неловкостью, над тем, как два человека, прошедшие сквозь ад, теперь робеют в тихой спальне. И в этом смехе, в этих блестящих от веселья глазах, растворился последний лёд. Смех стих, оставив после себя тёплую, уютную тишину. Джотаро посерьёзнел. Его взгляд стал пронзительным, почти невыносимым в своей искренности. — Спасибо, — произнёс он тихо, и слово прозвучало как признание. — Что остался. Со мной. Ты… важен. Очень. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Никогда. Я буду рядом. Всегда. Он говорил медленно, подбирая слова, будто вытаскивая их из самой глубины своей души, куда редко заглядывал даже сам. — Ты показал мне… другую сторону всего. Рядом с тобой я чувствую себя… живым. Не просто силой, которая должна что-то сокрушить. А человеком. Какёин слушал, затаив дыхание. Эти слова падали на его израненную душу, как живительный дождь на выжженную землю. Его собственное сердце готово было выпрыгнуть из груди. — До встречи с тобой, — начал он, его голос дрогнул, — я не видел будущего. Вообще. Оно было пустым и тёмным. А ты… ты такой уверенный. Ты всегда знаешь, что делать. И глядя на тебя, эта уверенность… она появляется и во мне. Я безумно рад, что сейчас здесь. Рядом. С тобой. С этими словами он осторожно, будто боясь спугнуть момент, протянул руку и положил свою ладонь поверх руки Джотаро, лежавшей между ними. Его пальцы были длинными, изящными, немного холодными. Джотаро вздрогнул от прикосновения, а затем перевернул свою ладонь, чтобы их пальцы сплелись. Его рука была огромной, сильной, покрытой шрамами и мозолями, но в этом пожатии была нежность, которую Какёин чувствовал каждой клеточкой своей кожи. Он сжал её в ответ, и это простое действие показалось самым смелым и важным поступком в его жизни. Их взгляды снова встретились, и в этот раз в них не было ни страха, ни неловкости. Только тихое, всепоглощающее понимание и желание, которое уже невозможно было сдержать. В воздухе, словно отзвук их эмоций, замерцала аметистовая лента Хиерофанта Грина. Она возникла не как угроза, а как естественное продолжение желания Какёина — нежного, но решительного. Лента, шелковистая и прохладная, мягко обвила затылок Джотаро. Он не сопротивлялся, лишь его глаза расширились на мгновение, когда невидимая сила нежно, но неумолимо притянула его лицо к лицу Какёина. Их губы встретились. Первый поцелуй был неловким, спотыкающимся о зубы, вопрошающим. Он длился всего секунду. Они оторвались, дыхание спёрло. В глазах друг у друга они увидели тот же восторг, ту же панику, то же непреодолимое «да». И тогда Джотаро, рыча что-то нечленораздельное, сам наклонился и захватил его губы своими. Второй поцелуй был уже не вопросом, а ответом. Грубым, жаждущим, полным накопившегося за все эти месяцы чувства, которое не находило выхода. Лента Иерофанта Грина растворилась, её работа была сделана. Теперь всё было в их власти. Какёин ответил с такой же страстью, его руки вцепились в широкие плечи Джотаро, втягивая его ещё ближе. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса друг друга — соли, чая и чего-то неуловимого, только своего. Когда им наконец потребовалось воздух, они оторвались, тяжело дыша, лбы соприкасаясь. В следующее мгновение Джотаро перевернул Какёина на спину, навис над ним, заслонив собой лунный свет. Теперь он был силуэтом из тёмной плоти и серебристых бликов на рельефах мышц. Его волосы, всегда такие ухоженные, были растрёпаны, глаза горели в полумраке голубым пламенем, в котором смешались страсть, любовь и какая-то почти животная одержимость. Какёин, лёжа под ним, чувствовал, как захватывает дух не от давления, а от этой чистой, сырой красоты и силы, которая теперь была направлена на него. Джотаро опустил голову, и его губы снова нашли губы Какёина, а затем начали путешествие вниз. Они коснулись угла рта, линии челюсти, задержались на пульсирующей точке под ухом, заставив Какёина сдавленно вскрикнуть. Большая, шершавая ладонь Джотаро легла на его горло — не сжимая, а просто ощущая под пальцами биение жизни. Потом ладонь скользнула ниже, к ключице, зацепившись за край пижамы. Один нетерпеливый рывок — и несколько пуговиц отлетели в темноту с тихим щелчком. Холодок воздуха и горячее прикосновение руки Джотаро к обнажённой груди заставили Какёина выгнуться. Пальцы Джотаро, неуверенные и нежные, нашли один из его сосков, коснулись, изучили его реакцию — вздрагивание, тихий стон. Какёин в ответ запустил свои длинные, тонкие пальцы под майку Джотаро, скользнув по горячей, как расплавленный камень, коже его спины. Он нащупал жесткие шрамы, мощные мышцы, позвонки. И когда он кончиками ногтей провёл чуть вбок, вдоль ребра, Джотаро вздрогнул всем телом и издал низкий, сдавленный звук, которого Какёин никогда от него не слышал. — Здесь? — прошептал Какёин с удивлённой, торжествующей улыбкой. Джотаро в ответ лишь глухо зарычал, его тело на мгновение обмякло, потеряв железный контроль, и он всей своей тяжестью опустился на Какёина, прижимая его к футону. Его дыхание стало прерывистым. Это открытие — что он, непробиваемый Джотаро Куджо, может быть так уязвим от простого прикосновения — и пугало, и возбуждало невероятно. — Довольно… исследований, — прохрипел он и, опираясь на руки, приподнялся, чтобы одним резким движением стянуть с них обоих остатки одежды. Пижамные штаны полетели в угол. Они замерли на мгновение, обнажённые в лунном свете, изучая друг друга без стыда, с благоговейным любопытством. Затем Джотаро схватил Какёина за бёдра и посадил его к себе на колени, лицом к себе. Поза была интимной и неудобной, но им было не до удобств. Их губы снова встретились в жадном, влажном поцелуе, а руки занялись исследованием того, что было ниже. Какёин, дрожа, опустил руку между их тел. Его пальцы наткнулись на твердый, горячий, пульсирующий член Джотаро, теснившийся в узком пространстве. Чуть играя, он провёл ногтем по всей длине через тонкую ткань трусов, которые Джотаро почему-то ещё не снял. Джотаро дёрнулся, его дыхание оборвалось, а глаза потемнели от желания. — Чёрт… Нори… — было всё, что он смог выдавить из себя. Этого было достаточно. Какёин убрал последний барьер. Одежда бесшумно соскользнула на пол. Их члены, наконец свободные, соприкоснулись. Кожа к коже. Пульсация к пульсации. Они смотрели друг другу в глаза, и в следующее мгновение их правые руки двинулись синхронно. Джотаро обхватил свои пальцы вокруг своего члена, Какёин сделал то же самое со своим. И затем, в неуверенном, сбивающемся ритме, они начали двигать руками так, чтобы их члены терлись друг о друга, а их сцепленные пальцы создавали двойное, обоюдное давление. Это было неумело, порывисто, но невероятно интенсивно. Каждое движение, каждый стон, каждый вздох были откровением. Какёин, не в силах выдержать нарастающее напряжение, уронил голову на мощное плечо Джотаро, уткнувшись лицом в его шею. Его тихие, прерывистые стоны были горячими поцелуями на коже Джотаро и огненным виски в его ушах. Этот звук, голос любимого, потерянный в удовольствии, сводил Джотаро с ума. Он ускорил движения, его собственное дыхание стало хриплым, живот свела судорога приближающейся разрядки. Какёин кончил первым, с тихим, пронзительным криком, выгибаясь в дугу. Его тело задрожало, а член, ставший невероятно чувствительным, всё ещё находился в общей хватке их рук. Джотаро, видя его — запрокинувшего голову, с полуоткрытыми губами, закатившимися глазами, всё ещё продолжал двигаться. Вид Какёина в экстазе, его абсолютная отдача в этот момент стали последней каплей. Волна накрыла и Джотаро, заставив его сжаться и издать низкий, горловой стон, прежде чем он тяжело рухнул вперёд, уткнувшись лицом в живот Какёина. Тишину комнаты теперь нарушало только их тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Пару минут они просто лежали так, приходя в себя, ощущая, как бьются их сердца — уже не в унисон тревоги, а в унисон полного, глубокого умиротворения. Какёин первым пошевелился, с нежностью проведя рукой по взмокшим волосам Джотаро. — Это было… замечательно, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, но счастливо. Джотаро не ответил. Он просто подтянулся вверх, к подушкам, и мощным движением притянул Какёина к себе, укладывая того так, что его голова оказалась у него на груди, а сам Джотаро обвил его тело своим, создав живую, тёплую крепость. Его губы коснулись виска Какёина. — Никогда, — прорычал он так тихо, что слова было почти не разобрать, но они отпечатались прямо в душе Какёина. — Никогда не отпущу. Потому что люблю. Какёин попытался что-то сказать, уткнувшись лицом в его грудь, но звук получился приглушённым. Джотаро отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. В лунном свете оно было бледным, прекрасным и абсолютно серьёзным. — Я всегда буду с тобой, — чётко произнёс Какёин, глядя ему прямо в глаза. — Я тоже тебя люблю, Джотаро. Он приподнялся и нежно, почти благоговейно, поцеловал его в подбородок, потом в уголок губ. Джотаро в ответ крепче сжал объятия. Они так и заснули — сплетённые, лишённые последних границ, на грани видимости одного сердца в двух телах.

***

Утро встретило их запахом жареного риса и мисо-супа. Холли, напевая, накрывала на стол. Когда они вышли, немного помятые, с тёмными кругами под глазами, но с таким непривычным мягким светом в глазах, она лишь тепло улыбнулась, как будто ничего особенного не произошло. — Садитесь, мои мальчики! Вперёд, большой день! Они ели почти молча, но их ноги под столом иногда касались друг друга, и этого было достаточно. Утро окончательно вступило в свои права, когда они, собрав рюкзаки, спустились в прихожую. Холли уже ждала их там, держа в руках два аккуратно упакованных бэнто. На её лице сияла та особенная, тёплая улыбка, которую она хранила только для самых важных моментов. — Не забудьте обед, — сказала она, вручая коробочки. Потом её взгляд остановился на Джотаро. Это был взгляд, полный невысказанной нежности и лёгкой грусти, будто каждый его уход, даже в школу, был для неё маленьким прощанием. Она встала на цыпочки. Джотаро, с привычным, немного страдальческим видом «йаре йаре дазе», но без тени настоящего раздражения, наклонился. Холли нежно поцеловала его в щеку, а затем быстро, пока он не отстранился, обняла за шею, прижимая к себе на секунду. — Веди себя хорошо, мой мальчик, — прошептала она ему на ухо. Затем, прежде чем Джотаро успел что-то промычать, она повернулась к Какёину. В её глазах не было и тени сомнения или формальности — только та же безоговорочная, материнская ласка. Она взяла его за плечи и, не давая опомниться, тоже поцеловала в щёку — быстро, звонко и сердечно. — И ты тоже, Нориаки-кун. Присматривай за этим букой, — сказала она, подмигнув. Какёин, застигнутый врасплох, почувствовал, как по щекам разливается жар, но на душе стало невероятно тепло и спокойно. Этот простой жест был для него пропуском в самое сердце этой семьи, признанием его места здесь. — Я буду ждать вас к ужину, — строго-добро сказала Холли, открывая им дверь. — Не опаздывайте! И помните — дома вас ждут! Они вышли на улицу, где только-только светало. Небо на востоке было окрашено в нежные персиковые и сиреневые тона. Воздух чист и прохладен. Они шли по пустынной пока улице мимо рядов бетонных столбов с проводами, уходящими в сторону нового дня. — Я купил новые холсты и краски, — не глядя на него, сказал Джотаро. — Для тебя. Чтобы рисовал. Какёин улыбнулся, его сердце наполнилось теплом. — А мы обязательно сходим в океанариум. Ты покажешь мне всех своих рыб. Джотаро повернул голову, и в его глазах, озарённых утренним светом, мелькнула та самая, редкая и тёплая искорка. — Договорились. Они шли плечо к плечу, их тени, длинные в утреннем свете, сливались в одну на асфальте. Позади остались битвы, страх, потери. Впереди была школа, краски, океанариумы и тысячи обычных дней. Их чувства, когда-то зародившиеся в огне сражений как робкая, едва видимая искра, теперь жили в них — ярко, смело, осязаемо. Они были больше, чем друзья, больше, чем союзники. Они были целым миром друг для друга.