Маска Молчания

      Лучи зимнего парижского солнца настойчиво пробивались сквозь плотные сатиновые шторы, выхватывая из темноты позолоченные рамки зеркал и серебряные ручки комода.       Далира нехотя открыла глаза, ощущая во рту едкий привкус вчерашнего табака и бессонницы. Ночь эта выдалась на редкость дурной. Уснув только под утро, девушка чувствовала себя неважно. Она ненавидела это чувство, будто утро начиналось не с чистого листа, а с оборванной на полуслове фразы.       Графиня лениво потянулась, наслаждаясь последними моментами и без того редкого покоя, затем резко скинула с себя тяжёлое одеяло. Но едва ступила на ковёр, как в глазах потемнело, ноги подкосились, и совсем обессилев, Далира вновь опустилась на кровать.        "Явный знак остаться сегодня дома", — подумала она. Но придя в себя спустя пару минут, покачиваясь, все же встала.        Накинув струящийся пеньюар из темного лионского шелка, она уже собиралась дернуть тонкий шнур звонка, чтобы вызвать горничную, но в последний момент передумала. Не хотелось сейчас видеть Жюли с ее глупыми расспросами, которые все равно ни к чему не приводят. Вместо этого Далира вызвала Жака, тот, даже при своем несносном характере, по утрам все же раздражал куда меньше, да и его отчеты всегда были содержательнее.        Дворецкий не заставил себя долго ждать. Не прошло и четверти часа, как после короткого, но чёткого стука в дверь он уже стоял на пороге её комнаты.        — Доброе утро, мадемуазель, — произнёс он, водружая на изящный столик-геридон серебряный поднос. — Кофе, как Вы изволите. Со сливками и корицей, а также свежие круассаны с миндальным кремом.        Далира приподняла бровь, поднося тонкую фарфоровую чашку к губам. Густой кофейный аромат разлился по комнате.        — Откуда миндаль в декабре?        — Привезли из Ниццы, — ответил Жак, поправляя безупречно белые перчатки. — Ваш брат прислал мед и пастилу. Вместе с очередной долговой распиской.       Она впервые за это утро улыбнулась:        — Мой брат — единственный человек в Европе, способный сопроводить вексель гостинцами. Что ещё принесли?        Жак молча разложил перед ней несколько конвертов.        Первый сразу привлёк её внимание. Тяжёлая бумага цвета слоновой кости с тиснёным гербом, от которого тянуло знакомым шлейфом фиалки. В левом углу красовалась изящная сургучная печать с инициалами «О.З.». Далира аккуратно провела пальцем по матовой поверхности конверта. "Ольга, — мысленно вздохнула она, — вечно ты отправляешь свои послания в самый неожиданный момент". Письма княжны Загорской требовали уединения и досуга, коих утренний час, к сожалению, не предоставлял. Потому девушка, с лёгким сожалением, всё же отложила его в сторону.        Второй конверт был проще, деловой, с крымской маркой. Вскрыв его, она пробежала глазами по отчёту управляющего Шапкина. Цифры декабрьского дохода с новых владений заставили её чуть улыбнуться. Дедово наследство окупало себя с лихвой.        Последнее письмо оказалось совсем непримечательным. Простое, из шершавой грубой бумаги и без обратного адреса. Внутри, на пожелтевшем листке, чётким почерком была выведена всего одна короткая фраза: «Будьте сегодня особенно осторожны. О.».        "Орлов, — чуть не рассмеялась Далира. — Опять за своё? Надо же, сегодня даже подписался".       Наконец разобравшись с письмами, девушка с облегчением откинулась в просторное плюшевое кресло, размышляя о прочитанном. Закурив изогнутую перламутровую трубку, она устремила взор к окну, за которым слышались звуки уже давно пробудившегося города. Временами ей казалось, будто Париж не спит вовсе, а лишь затихает на короткий миг, чтобы после вновь погрузиться в свой бесконечный карнавал. И где-то там, в водовороте чужих судеб, затерялась и её собственная.       Далира выдохнула кольцами терпкий дым, наблюдая, как снежинки тают на тёплом стекле. Сегодняшний день сулил многое, но окажется ли оно отрадным, пока было загадкой. Оставалось лишь ждать, прислушиваясь к биению этого странного, незнающего покоя сердца – сердца Парижа.       Голос дворецкого, прозвучавший в тишине комнаты, вывел её из глубоких раздумий.        — Мадемуазель, могу я ещё быть чем-то Вам полезен? — Его голос показался удивительно громким после царившего ещё минуту назад молчания.       Далира медленно повернулась в кресле, задерживая на нём внимательный взгляд. Дым от её трубки вился между ними причудливыми узорами, создавая мимолётную завесу.        — Нет, Жак, можешь идти, — наконец произнесла она, тщательно смахивая пепел в малахитовую пепельницу. — Скажи лишь, что за горничная вчера убирала здесь?        Жак на миг замер, и эта короткая, но выразительная пауза была красноречивее любых слов.        — Жюли, мадемуазель. Как и всегда, — отозвался он, и от Далиры не укрылось, как старательно он вновь отводил взгляд.       "Совсем старик врать не умеет", — пронеслось у неё в голове. Тем не менее, сделав вид полного равнодушия, она лишь кивнула и вновь обратилась к окну.        — Ступай, Жак, ступай.        В ответ ей донёсся только приглушённый щелчок закрывающейся двери да мерный стук удаляющихся шагов.        Когда все стихло, Далира еще несколько минут сидела неподвижно, смотря в пустоту. Затем медленно, опираясь о подлокотник, поднялась. Разгладив складки пеньюара, она решительно направилась к гардеробной.        "Сидеть в четырех стенах, предаваясь бесплодным размышлениям – верный путь сойти с ума", — пронеслось у нее в голове.        В комнате вдруг стало душно, тяжелый воздух сдавил легкие, и она ощутила острую потребность вырваться из этой гнетущей атмосферы. Прогулка до набережной Орсе представлялась наилучшим решением. Там, в суете прибрежных улиц, можно было не только зайти в аптеку, но и проветрить голову. Свежий зимний воздух и гул городской жизни могли помочь развеяться и вернуть ясность мыслей.        Быстро собравшись, Далира на мгновение задержалась у зеркала, проверяя, все ли в порядке. Отражение, как всегда, порадовало ее. В который раз отметив собственную красоту, девушка вышла, оставив особняк погруженным в его привычном, полном тайн молчании.

***

       Набережная Орсе встретила Далиру привычным оживлением. Серая лента Сены, некогда отражавшая огни кафе и витрин, теперь покрылась тонким слоем льда, поблескивавшим тусклым серебром под низким парижским небом.       Девушка шла неторопливо, равнодушно оглядывая проходящих мимо людей. Низкие каблуки ее сапог мягко стучали по припорошенному снегом камню мостовой, а кремовая юбка шелестела в такт шагам.       Тень появилась внезапно.        Далира почувствовала это раньше, чем увидела. Легкое покалывание на затылке, холодок, будто чей-то недобрый взгляд скользнул по ее спине. Она не замедлила шаг, не подала виду, лишь слегка наклонила голову, будто поправляя шляпку. Но в мутном отражении витрины антикварной лавки, среди потускневшего золота и старого сервиза, мелькнула высокая темная фигура в длинном пальто, двигающаяся за ней с той же неторопливой скоростью, что и Далира, но будто бесцельно, без направления, подозрительно медленно идущая за ней. Девушка сжала руки в лайковых перчатках до того сильно, что тонкая кожа жалобно хрустнула, а острые ногти больно впились в ладони        "Неужели капитан решил явиться лично? — мысленно усмехнулась она, — Или это не он?.." — тревожным эхом вдруг отозвалось в подсознании.       Сделав вид, что поправляет смявшиеся складки подола, Далира резко обернулась, готовая встретить холодный взгляд преследователя. Но к огромному своему удивлению, чуть не столкнулась с пожилой дамой, которая, недовольно что-то проворчав и окинув девушку презрительным взглядом, обошла ее и ушла в неизвестном направлении. Больше на Далиру никто внимания не обратил, улицу наполняли обычные прохожие, никакого силуэта, никакого преследования.       Далира раздражённо выдохнула, и ее дыхание превратилось в маленькое теплое облачко на морозном воздухе. Но тревога не ушла, а лишь затаилась глубоко внутри, свернувшись колючим клубком где-то под рёбрами. Оеа провела рукой по волосам, пытаясь окончательно прийти в себя.        "Нервы, — с досадой подумала она, возобновляя путь, но шаг ее теперь стал чуть быстрее, чуть торопливее, осанка стала неестественно прямой, а желание к дальнейшей прогулке отпало вовсе, — Всего лишь нервы".        Отогнав наконец нежеланные мысли, Далира свернула в сторону Рю Сен-Доминик. Пройдя несколько десятков шагов, на углу ее взгляд выхватил строгую, но нарядную табличку с лаконичной надписью: «Officine de Pharmacie».        Она замедлила шаг, разглядывая витрину, за которой среди десятков стеклянных колб и сосудов на небольшой подставке, как дань старым традициям, возвышалось чучело когда-то очаровательного крокодила. Еще раз окинув взглядом это «чудо», девушка толкнула массивную дверь аптеки.        Воздух внутри оказался густым, пропахшим сушёными травами, лекарствами и воском. За деревянной, потемневшей от времени стойкой, в белоснежном халате порхал аптекарь, похожий в свете свечей на огромную бабочку.        — Мадемуазель, чем я могу быть полезен? — обратился он, потирая тонкие пальцы.        — Знаете, меня в последнее время мучают головокружения, — голос Далиры прозвучал ровно и устало. — Дайте настойку красавки, если вас не затруднит. Мужчина кивнул и, повернувшись к полкам, достал небольшой пузырёк с тёмной жидкостью.       — Прекрасное средство. Имеет практически мгновенный эффект, буквально пару капель... Что-то ещё?        Далира сделала паузу, будто раздумывая, затем нарочито небрежно провела пальцем по полированной стойке.        — А есть ли у вас что-то для усмирения непокорных животных? — она чуть наклонила голову, придавая лицу выражение огорчённой невинности. — Мой новый особняк, понимаете, просто кишит крысами. Но не просто животными, а здоровыми, увесистыми тварями. Полагаю, каждая весит не меньше двадцати фунтов. Тут уж никакие обычные средства не помогают.       Аптекарь изумлённо поднял бровь, внимательно изучая её лицо.       — Двадцать фунтов? — переспросил он всё ещё недоумевая. — Это весьма... солидные грызуны, мадемуазель. Для таких целей обычно используют...        — Я слышала, — мягко перебила его Далира, — о цикуте. Говорят, чудесное средство, очень помогает против вредителей такого размера. Как раз то, что мне нужно.        В аптеке на мгновение воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием свечей. Фармацевт нахмурился.        — Цикута, или вех ядовитый, — произнёс он с подчёркнутой серьёзностью, — очень опасна. Её использование требует величайшей осторожности. Малейшая ошибка в дозировке...        — Я весьма внимательна к деталям, — заверила его Далира, доставая из муфты кошелёк. — И готова щедро оплатить.        Она положила на стол несколько золотых монет. Их ослепительный блеск, казалось, должен был рассеять последние сомнения фармацевта. Он недоверчиво посмотрел сначала на Далиру, потом на деньги. Но к монетам не прикоснулся, а вместо этого неторопливо постучал пальцами по стойке и с выражением, показавшимся девушке высшей степенью наглости, вновь выжидающе перевёл на неё взгляд. Графиня недовольно закатила глаза, однако препираться не стала и достала ещё две монеты. Аптекарь одобрительно кивнул, убрал деньги в ящик и удалился.       Вернувшись спустя пару минут, он держал пакетик из плотной коричневой бумаги.       — Вот. Банка на 0,3 литра. Этого должно хватить для усмирения целой колонии грызунов, — сказал он, торопливо суя свёрток ей в руку. — Только прошу, будьте предельно осторожны. Храните в недоступном месте.        — Не сомневайтесь, — Далира плавным движением спрятала яд в складки муфты. — А теперь... Меня также интересует хлороформ. Для научных опытов.        На этот раз мужчина только тяжело вздохнул и покачал головой, понимая, что спорить бесполезно. Из стеклянного шкафа он достал маленькую бутылочку с мутной жидкостью.        — Сто франков за всё, — произнёс фармацевт, назвав цену, втрое превышавшую обычную.       Далира, не разбираясь в стоимости лекарств, протянула деньги, лишь      мысленно сетуя на неприличные цены.        — До свидания, мадемуазель, надеюсь, ваши проблемы вскоре будут решены.       Девушка, даже не взглянув на него, вышла, оставив аптекаря в одиночестве.

***

       На улице Далира почувствовала, как свежий морозный воздух приятно щиплет щёки. Холодный солнечный луч, пробившийся сквозь зимние тучи, заиграл в кружевах её вуалетки, а с соседней булочной донёсся тёплый аромат свежеиспечённого хлеба. Лёгкая улыбка тронула её губы, и настроение немного поднялось. Однако дальнейшую прогулку пришлось отложить, ибо в аптеке с уговорами несносного фармацевта она пробыла куда дольше, чем планировала. Время поджимало, и чтобы успеть достойно подготовиться к предстоящему вечеру в Опере, Далира вынуждена была двинуться в сторону дома.       Путь её лежал через бульвар Сен-Жермен – широкую, вечно оживлённую улицу, главной достопримечательностью которой было бывшее аббатство Сен-Жермен-де-Пре, ныне преобразованное в церковь для простых прихожан.       Дойдя до пересечения с бульваром Сен-Мишель, она свернула в сторону Пантеона. Наслаждаясь неторопливой прогулкой и раздумывая над последними событиями, девушка вдруг заметила за стеклом цветочного ларька знакомую фигуру.        Там, среди ваз и пышных соцветий, стоял виконт Рауль де Шаньи. Рядом теснилась молоденькая круглолицая продавщица, явно польщенная вниманием аристократа. Он внимательно рассматривал букет белых роз, нерешительно перебирая тонкие стебли, будто боясь повредить хрупкие лепестки. Девушка же, позабыв всякие манеры, если они у неё вообще когда-либо были, оживлённо что-то ему растолковывала. Смущённому таким напором молодому человеку оставалось лишь склонить голову и неловко улыбаться, отчего он стал похож на заблудившегося студента.       Увидев эту картину, Далира едва не рассмеялась: "Ах, как застеснялся, бедный".        Такое поведение Рауля всегда вызывало у неё недоумение. Казалось бы, воспитанный сестрами и тёткой, он не должен испытывать такого страха перед женщинами. Да и старший брат, никогда робостью не отличавшийся, вряд ли мог подать дурной пример. Однако сложилось именно так.        "Что ж, в семье не без урода," — усмехнулась она про себя, отметив банальность его выбора и с лёгким ужасом осознав, что все таки находит в его неуклюжей старательности нечто трогательное.        Виконт между тем уже расплатился и, бережно неся цветы, направился к выходу. Заметив это, Далира двинулась прочь – не хотелось ей сейчас терять время на обмен любезностями с Раулем, который будет ещё не менее часа подбирать слова.       Снег внезапно усилился, предвещая скорую метель. Плотнее укутавшись в шубу, девушка свернула на рю Суффло, скрываясь в глубине домов.

***

       Вернувшись домой, Далира с облегчением скинула промокшую от снега шубу и отдала ее Жаку, который, по своему обыкновению, произнеся пару дежурных фраз, замолк.        Даже не пытаясь что-либо у него выведать, девушка поднялась в свою комнату, где уже пылал камин.        Её взгляд скользнул по интерьеру, выискивая новые изменения. Всё было на своих местах, за исключением прикроватного столика: лежавший на нём томик «Фауста» бесследно исчез. А тот могильный запах, въевшийся в память, стал будто гуще, а может просто не выветрился.       В два шага оказавшись у столика, Далира тщательно осмотрела всё вокруг, но, как и ожидалось, не нашла ни книги, ни следов незваного гостя.        Всё это начало её порядком раздражать.        Решив хотя бы попытаться докопаться до правды, она позвала дворецкого. Тот явился мгновенно, словно только и ждал её зова.        — Жак, где «Фауст»? — недовольно спросила Далира, смерив старика холодным взглядом.        Дворецкий замер, будто превратился в одну из мраморных статуй, украшавших холл.       — Я не знаю, мадемуазель.        — Нет, знаешь, — она медленно подошла к нему вплотную, — но по какой-то причине не хочешь мне говорить. Жак всё так же молчал, не находя, что ответить.       — Насколько мне известно, Вы клялись моему дяде, царство ему небесное, оберегать не только этот дом, но и меня. Однако пока единственное, что я вижу с вашей стороны, – это постоянная ложь. Вы, — она ткнула пальцем ему в грудь, — знаете, что происходит, и знаете, что сегодня, как и вчера, здесь кто-то был, но пытаетесь это скрыть. Вот только зачем, если всё и так очевидно? Больше всего меня интересует, кто же он.       Старый дворецкий опустил глаза.       — Как Вы сами сказали, я дал слово оберегать Вас, и именно поэтому не могу ответить на этот вопрос. Могу сказать лишь, что это тот, кого лучше не тревожить, и моё молчание исключительно в Вашу защиту.       Она рассмеялась резко, почти грубо:        — Молчание в мою защиту? Вы говорите, как герой дешёвого романа. Сейчас же объясните, что происходит.        Жак покачал головой:       — Для вашего же блага, мадемуазель. Поверьте.        И вышел, оставив хозяйку в гнетущей тишине.       Далира лишь устало вздохнула и, поддавшись очередному приступу головокружения, опустилась в кресло у камина. Она наблюдала, как жадные языки пламени поглощают дрова, точно так же, как эта тайна поглощала её покой.        Рука сама потянулась к серебряной табакерке. Щелчок крышки, прозвучавший оглушительно громко в тишине комнаты, обнажил мелкий тёмный табак с терпким ароматом вандейского бергамота и ладана. Далира взяла щепотку тонкими пальцами, поднесла к носу и резко втянула порошок. По переносице разлилось резкое, но приятное покалывание, прочищающее мысли, а за ним последовал прилив ясности, смывший остатки головной боли.        Тряхнув головой и окончательно приходя в себя, девушка сделала справедливый вывод, что ни одно лекарство не помогает от головокружения так, как хороший табак.        Внезапно вспомнив о покупках, она на всякий случай огляделась, убедившись, что находится в одиночестве, встала и подошла к муфте, которую, к счастью, не отдала Жаку вместе с шубой.        Аккуратно развернув аптечный свёрток, она достала его содержимое. Баночку с настойкой цикуты и хлороформ, помедлив, убрала в потайной ящик секретера. А вот маленький флакон с красавкой на всякий случай оставила на туалетном столике.        Случайно взглянув на часы, она ужаснулась, ведь времени оставалось совсем немного, и собираться нужно было немедленно.

***

      Париж за окном постепенно погружался в сумерки, а Далира стояла перед зеркалом, завершая последние штрихи своего вечернего туалета. Опера ждала, и она не собиралась опаздывать.        В отблесках заката её фигура в платье винного цвета казалась одновременно хрупкой и величественной. Бархатный лиф, плотно охватывавший стан, зрительно вытягивал силуэт, создавая изящный изгиб, модный в этом сезоне. Глубокое декольте обрамляла тончайшая паутина венецианского кружева, оттеняя мраморную бледность кожи. Задняя часть юбки, лежащая на компактном турнюре, была искусно собрана в тяжёлые складки, переходящие в короткий шлейф из серебристого муара.        Каждое движение Далиры, несмотря на некоторую стеснённость узкой юбки, было исполнено естественной грации. Высокое ожерелье из сапфиров и бриллиантов, застёгнутое на бархатной ленте, подчёркивало длину шеи. Длинные перчатки из шампанского шёлка доходили до локтей, а в руке она держала складной веер из кружева и перламутра.       — Мадемуазель, вам нужно накинуть пелерину, — тихо произнесла горничная, поправляя складки турнюра. — В карете может быть прохладно.        — Нет, — решительно отвергла такое предложение графиня, — несите шубу. Никогда я не променяю теплоту отголосков Родины на местную моду.       Горничная поспешила выполнить просьбу, и вскоре тяжёлый, но невероятно тёплый мех мягко лег на плечи Далиры. Она провела рукой по шелковистому ворсу, с удовлетворением отмечая знакомое тепло. Поправив складки турнюра, она открыла муфту, но не новую бархатную, а старую, добротную, из того же соболя.       — Положите сюда мой браунинг, — распорядилась она, с лёгкой ностальгией глядя на привычный силуэт оружия. Новые револьверы и та самая шпилька остались в секретере, а сегодня вечером ей было важно чувствовать что-то родное, проверенное, ту самую вещь, что брат в день ее отъезда вручил со словами: "На всякий случай".        — Экипаж ждёт, мадемуазель, — доложил Жак, появившись в дверях.        Далира кивнула, в последний раз взглянув на своё отражение. В дорогом мехе, с муфтой в руках, она выглядела иначе, чем парижанки, как-то более основательно, с явным проявлением внутренней силы.        — Пора, — сказала она твёрдо, направляясь к выходу. — Надеюсь этот вечер меня не разочарует. Париж, 30 декабря 1883 Дневник       Этой ночью так нормально и не поспала, поэтому утром жутко кружилась голова. Дом совсем измучил – каждую ночь как на посту.       Пришло письмо от Ольги, так его и не вскрыла, ибо времени нет. Хотя очень интересно, что же такого произошло, просто так она мне не пишет.       Пришел отчёт Шапкина. За декабрь мои крымские владения – «Золотая лоза Алушты», «Табачные сады Судака» и «Коньячный дом “L'Aigle Impérial„» превысили все ожидания. Сто двадцать тысяч рублей. За один только месяц. Если бы мне выплачивали золотыми монетами, я бы могла вымостить ими дорогу от своего порога до самого здания Оперы Гарнье. И еще осталось бы, чтобы засыпать все долги моего бестолкового брата, и нанять кого-нибудь, кто будет постоянно напоминать ему о его финансовой безответственности.       Самое абсурдное во всем этом – это мой нынешний образ жизни. Этих денег хватило бы, чтобы завалить всю мою спальню мехами, и засыпать, укрываясь пачками ассигнаций. А я так скромно сижу в Париже, в своем уже давно не новом особняке, с одним дворецким, да парой служанок, и торгуюсь с аптекарем за пару лишних франков.       Думаю, нужно срочно решить как прожечь эти средства с должным размахом. Может построить собственный замок, где нибудь в Италии? Или пароход? В конце концов, раз уж я знакома с человеком, чья семья владела собственным флотом, было бы неплохо обзавестись своим.        Однако, все это наводит меня на мысли о том, что с такими суммами, налоги должны быть просто чудовищны. И казначейство наверняка начнет проявлять ко мне очень трогательное, но излишне навязчивое внимание. Надо будет посоветоваться с отцом, уж он должен знать как решить эту проблему.        В глубине моей несчастной души, тем временем, шевелится постое, крестьянское желание: сесть в повозку и поехать на эти золотые долины. Увидеть своими глазами эти легендарные земли, которые, видимо плодоносят не виноградом и табаком, а чистым золотом. Уж не там ли настоящая сказка?       Капитан прислал очередную записку с просьбой быть осторожнее. Мне начинает это порядком надоедать. И в чем только проблема лично что-то сказать, если так надо, а не бегать от меня, оставляя старые бумажки. Мне ведь сначала показалось, что он нормальный мужик, а он... Ну ладно, я рассчитываю, что завтра все прояснится.        Вышла погулять. Заметила, что за мной кто-то идет, я и так, и так, пыталась незаметно посмотреть, но получалось не очень. В итоге все таки повернулась, а там нет никого, только тетка какая-то на меня налетела, толкнула, и еще недовольно так что-то прошипела. Змея старая. Вот чего стоят хвалёные французские манеры.       Зашла в аптеку. Купила красавку, а то, весь день в состоянии, будто в миг лишусь чувств. Уговорила аптекаря продать настойку цикуты. Якобы от крысс, но сама пока точного применения ей не вижу. Взяла так, на всякий случай, не зря ведь шпильку получила, нужно будет как-то в ход ее пустить. Смерть от цикуты долгая и мучительная, а сознание при этом сохраняется в плоть до самого ухода в мир иной. Нужно будет решить, на ком ее испытать. Купила еще хлороформ, ибо иногда можно обойтись и менее радикальными мерами.       Цену на все это мне назвали просто немыслимую, сто франков! И еще золота ему отсыпала. Сейчас-то я уже понимаю, что можно было не поддаваться, а просто отдать тридцать франков и уйти со спокойной душой.       Пока шла домой, заметила Рауля де Шаньи. Выбирал цветы, взял всё-таки белые розы. Как скучно, а вот его уважаемый брат, наверняка сообразил бы что-нибудь по интересней.       Когда вернулась, домой все было на первый взгляд даже хорошо. Но внимательно посмотрев, обнаружилась пропажа «Фауста». Допрашивала Жака, тот как всегда молчит. Но в этот раз признал что что-то реально происходит, и в доме в мое отсутствие кто то был. Меня теперь мучает вопрос – что за страсть к этой книжонке? Неужели так сложно пойти куда-нибудь в библиотеку, вместо того, чтобы так нагло вламываться в дом к бесзащитной женщине, и терроризировать ее старого дворецкого. Надеюсь, что когда дочитает вернет. Впрочем, такая тяга к литературе похвальна, хоть методы оставляют желать лучшего. До оперы совсем немного. Уже почти собралась. Выгляжу как всегда великолепно. Посмотрим, чем удивит меня этот вечер.