Тысяча солнц во взгляде

Чёртов дождь. Бьёт по крышам и не успевшим укрыться людям, да ещё и отбивает всякое желание выходить за пределы комфорта. Однако один комфорт сменяется на другой – комфорт-класс аэрофлота. Лениво собранные вещи давно сданы на стойке регистрации и сейчас теснятся в багажном отсеке самолёта. Мужчина устало поправляет чуть спустившиеся на кончик носа солнечные очки и обводит взглядом воздушное судно, в котором ему предстоит торчать двенадцать часов. Белоснежные крылья омываются небесными слезами, а прокурор Чон мысленно заливается бранью, закатывая глаза и следуя за остальными пассажирами. У него к телу рубашка неприятно прилипает и волосы теперь влажные, а не аккуратно уложенные. Одни разочарования, а не удовольствие, в отличие от ахающих и охающих людей впереди и сзади. Их даже внезапный дождь не успокаивает, да и Чонгука тоже. Он ведь сюда сразу после суда приехал, в чемодан сваливал всё, не глядя. В чём был, в том и прибыл: черная рубашка, обтянувшая тело и расстёгнутая на верхние три пуговицы, того же цвета брюки с выглаженными стрелками и лакированные туфли. В руках билет, а на лице ни намёка на радость. — Уважаемые пассажиры. Глубокий вздох. Теперь по ушам бьёт приторный голос стюардессы, кидающей на него заинтересованные взгляды. Знала бы она, как прокурору всё равно, то давно поджала бы виляющий хвостик. Чон не удивляется, когда та невзначай касается его плеча, закончив свою выученную и десятками раз отрепетированную речь и проходя мимо. На усмешку у Чонгука сил нет и желания. Его откровенно всё заебало. — Не желаете еды или выпить? Нет, всё-таки усмешку бросает. — Бурбон. Долгожданная тишина длится недолго. Через несколько минут стюардесса вновь стоит перед ним и до смешного выгибается в спине, показывая свои тонкие и привлекательные линии тела. Прокурор со смешинкой в глазах подпирает голову у виска пальцами руки. И сколько будет длиться этот цирк? — Может, хотите чего-то ещё? Меня? Чон ведь не глупый, всё понимает. Потирает переносицу и усмехается, от него же действительно ждут ответное проявление флирта. Вот только стюардесса ошиблась и выбрала не того. Из-под влажной чёлки и опустившиеся очки мужчина холодно, без рассматривания чужого тела, ловит взгляд девушки. Та вздрагивает и губу прикусывает, покрываясь мурашками. Чонгук без слов даёт ей понять, чтобы проваливала и не мешала. Он несколько часов назад посадил одну мразь за решётку, и теперь ему нужен тот покой, который последние несколько лет смеялся погано за спиной и стороной обходил. Уж точно не разукрашенное слоем косметики лицо и неоднозначные намёки ему достичь желаемого помогут. — Извините. Девушка растерянно поправляет свой синий облегающий пиджак и прикусывает от неловкости губу. Теперь до слуха доносятся быстрые удаляющиеся шаги, и прокурор расслабленно откидывает голову на, так уж и быть, удобное кресло. Так и остаётся в солнечных очках, распивая бурбон и смотря на удаляющуюся землю в иллюминаторе. Он наконец-то остался один. Телефон давно поставлен в режим полёта, к ноутбуку Чонгук даже не притрагивается, да он и не скачивал ничего такого, чтобы занять себя ближайшие двенадцать часов. Ему с собой побыть достаточно. Ему свой внутренний голос нравится, когда думать и решать ничего не приходится. Его мысли молчат. Его голос внутри молчит. И это приносит высшее наслаждение прокурору, который пустым взглядом провожает серые облака. Он с самого начала горел. Не работал – прожигал себя насквозь, как дешевую сигарету, затягиваясь ядовитым дымом дел, сроков, приговоров. В двадцать семь Чонгук уже был не человеком, а бездушной машиной, выносящей свои вердикты раз за разом. Работа прокурора – это не красивые речи в зале суда под вспышки камер. Это горы бумаг, в которых тонут жизни. Это ночи без сна, когда ты выискиваешь одну единственную строчку в тысячах страниц, которая перевернет дело. Это звонки в три ночи: «Чон, срочно, труп в реке, похоже на нашего кукловода». Это глаза родственников, которые ждут, что ты станешь их оружием. И ты становишься. Последнее дело выжгло его дотла. Три месяца. Три месяца он охотился на малолетнего серийного убийцу, который душил девушек тонкой проволокой и оставлял их в парках, как брошенных кукол. Три месяца Чонгук жил в своем кабинете, спал на неудобном диване, питался одним только кофе, от которого теперь тошнит. Он знал каждую жертву по имени, каждую рану на их телах, каждый крик матерей на опознании. А потом – слежка, очередные ночи с, черт его, кофе и погоня. Они взяли серийника на вокзале, когда тот уже покупал билет, чтобы скрыться. Чонгук лично вёл допрос. Без сна, на пределе, с трясущимися от адреналина руками. Кукловод улыбался. Малец, что младше Чонгука на семь лет, смотрел на него свысока. «Вы выглядите хуже, чем я, прокурор». Дело закрыто. Преступник – в камере с пожизненным заключением. А прокурор Чон – пустой. Он стоял перед зеркалом в туалете суда, смотрел на свое отражение: тени под глазами, резкие скулы, пальцы, которые всё ещё непроизвольно сжимались в кулаки. Какой он человек? Уже и забыл. Себя оставил за спиной, взяв за руку закон. На выходе из здания ему прямо в руки пихнули листовку, в прочем, как и всем остальным прохожим. Вот только те со смешками выкидывали жалкие листки кто куда, а Чонгук замер. Задумался. Трясущейся рукой сжимал, как ему показалось, свой шанс. Шанс для себя. Да, по-детски и несерьезно, но его уставший мозг подумал именно так. Его ведь, кроме работы, ничего и не держит здесь. Мечта детства становилась с годами отравой. Чонгук любит быть прокурором. Но почему-то ему нечем дышать. Без раздумий. Без планов. Он вошел в аэропорт, наспех собрав чемодан, и швырнул карту на стойку. — Один билет. Куда угодно. — Обратный? — Не нужен. Так он получил билет в Каир. Впервые за годы – ни одного дела в портфеле. Прокурор перед вылетом написал краткое сообщение о внеплановом отпуске и пропал с радаров. Его бы вряд ли занесло в Египет по собственной воле, если бы не затуманившийся рассудок, что начал понимать происходящее уже после выхода к самолёту. «Чем я занимаюсь?» – уже твердила голова. Но отступать было поздно. Прокурор назад не отступает. Зато отступает нервозность, а стакан в руке опустошается. Он дышит. Устало, но дышит. Чонгук позволяет себе закрыть уставшие веки. На шестом часу полёта Чон снова просит выпить. Перед глазами вспышки картин из зала суда, с мест преступлений, и они все вырвали его из долгожданного сна, заставив вновь тяжело задышать. Самолет входит в зону турбулентности резко, без предупреждения. Один сильный толчок – и вдруг кабина накренивается, будто небеса решили встряхнуть этот металлический коробок, как игральную кость. Пассажиры вскрикивают, кто-то хватается за подлокотники, кто-то начинает шептать молитвы. А Чонгук только усмехается. Он сидит у иллюминатора, пальцы сжимают стакан, но теперь не от напряжения, а от странного, почти болезненного облегчения. Как же забавно, думает он. Ты сбежал от работы, которая пожирала тебя заживо, только чтобы разбиться где-то над Средиземным морем. Загорается значок «Пристегните ремни». Голос пилота звучит напряженно, с едва уловимой дрожью: — Уважаемые пассажиры, возникли... небольшие технические сложности. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Через минуту происходит новый удар. Лайнер тряхнуло так, что сумки с верхних полок посыпались в проход. А затем пилот говорит то, что не должен был говорить вслух. Где-то в эфире, в открытом канале, прорывается: — Готовьтесь падать. Тишина прерывается криками, Чонгук же смеется почти беззвучно, но так искренне, что даже получившая отказ ранее стюардесса, бледная от ужаса, оборачивается на него с недоумением. Вот оно. Вот и ответ. Он провел всю жизнь, спасая – дела, людей, справедливость. Но себя? Себя он бы не спас. Если бы не этот билет, купленный наобум, если бы не этот полет – он бы сгорел. Медленно, незаметно, как подожжённый документ, оставленный в урне в пустом кабинете. Самолет дернулся, выровнялся. Пилот, запыхавшийся, объявляет, что наконец получилось вернуть контроль. Пассажиры начинают выдыхать, кто-то плакать, кто-то аплодировать. А Чонгук откидывается на спинку кресла, закрывает глаза, вслушиваясь в собственный покой. Египет ждет. И он, на самом деле, тоже.

***

Скрывшись под шёлковым платком так, чтобы кроме глаз солнце не разглядело черт лица, парень осторожно проходит мимо туристических лавок. Окраина Каира раскрывает свои горячие объятья для каждого любопытного и случайно заблудшего. Светловолосый оглядывает образовавшуюся толпу и сжимает в руке поводья своего любимого верблюда Сириуса и тянет на себя. Взволнованные приезжие дети тянут родителей за одежду, дабы показать им увиденное: золотоглазый незнакомец гордо ступает между постепенно расходящимися перед ним людьми, его переливающийся взор ловит детские и приветливо щурится. Не впервой парню быть в центре внимания, да и не последний уж точно. Он ловко снимает с верблюда висящие мешки и раскладывает привезенное на пустой лавке, стоящей чуть дальше от остальных, и совершенно не вздрагивает, когда его плеча касается чужая ладонь. — Сегодня ты пришёл позже. Из-за платка не видно, как золотоглазый улыбается мягко, ведь задержался он по, казалось бы, глупой причине. Ветер сегодня какой-то другой. Парень стоял среди бесконечных песков и вдыхал разгоряченный воздух, шепчущий ему что-то совершенно новое. Сириус не смел отвлекать своего хозяина, завороженно дышащего голосом Гизы. Он лишь преданно склонил голову и рассматривал смягчившийся взгляд того, кто даровал ему вторую жизнь. Могут ли верблюды быть столь понимающими и верными? Видимо, могут, ведь Сириус именно такой. Его хозяин не спешил: сначала не двигался с места, затем медленно плелся по песчаному пути, свободно держа поводья. С ним говорили Гизы, охраняемые пирамидами. — Сегодня многолюдно, – переводит тему, обводя толпу взглядом. — Туристы, – небрежно бросает Муса, начав помогать с раскладыванием товара, который ему предстоит предлагать приезжим, – Постой рядом, чтобы привлечь внимание. — Снова, – закатывает глаза парень и кидает беззлобную усмешку. Играть диковинную зверушку ему не впервой. — Надо же как-то использовать твое очарование, – подмигивает Муса и мгновенно переключается на подошедшую девушку, переходя на английский. Её взгляд прикован совсем не к египетским драгоценностям, а к тому, чьи глаза дороже каждого камня на этой лавке. — У вас тут так красиво, – восторгается она, но речь её вовсе не о безграничных песках. — А как же! – подхватывает Муса, незаметно толкая друга в бок, – Оставьте же себе что-нибудь на память! — Понятия не имею, что выбрать, – посмеивается и всё же опускает взгляд к действительно сложному решению. — Я считаю, вам подойдет оберег Сесен. Девушка удивленно поднимает лицо на внезапно заговорившего и пленительного парня. Тот же не спешит объяснить сказанное. — Почему? — С такой камерой, как у вас, может ходить лишь профессионал, – кивает на шею девушки, – Сесен как раз для таких творческих личностей. Он символизирует ежедневное возрождение. Пусть ваше горящее чем-то прекрасным сердце возрождается, как лотос с рассветом. Маленький оберег с выгравированным лотосом поднимается туристкой. С заходом солнца лотос прячется, но с рассветом вновь расцветает и живет. Это цикл, который не может прерваться. Золотоглазый с теплом обводит образ цветка на камне взглядом и вспоминает, как эти все истории ему рассказывала мама, покинувшая его много лет назад. — Вы правы, я фотограф, – смущается девушка, – Тогда беру его. — Отличный выбор! – Муса активно кивает головой и довольно хлопает друга по спине. Вот и первый заработок. А парень уже не обращает внимания на дальнейший разговор и чуть отходит, позволяя ветру вновь обнять жгучими руками. Не может разобрать слов Гизы, но чувствует, как мягко сжимается сердце, заведенное чем-то неизвестным. Что же ему все-таки говорят? Солнце близится к горизонту, из-за чего небо окрашивается неотразимым розовым цветом. Пески постепенно пустеют, туристы стремятся в сердце Египта по своим отелям, а золотоглазый провожает их молчанием и поглаживанием шеи своего верного верблюда. Муса отпустил его не так давно, прощался с довольной улыбкой и мешком заработанного добра за день. А светловолосый без своей доли не остался. У него мешочек чуть поменьше к поясу легкой рубахи привязан. Заинтересованные взгляды приезжих утомили двадцатичетырехлетнего парня, он же с самым настоящим сердцем беседу вел. Не игрушкой какой стоял у лавки и улыбался глазами. Не будь здесь Муса, с которым рос, бродил бы по пескам и навестил пирамиды. Да, имя досталось от отца, но цвет глаз, волосы… сердце, дышащее бесконечными легендами и жаркой любовью – от мамы. Она пылала Гизами, что влюбили в себя. Благодаря ей, торговые связи укрепились, и неизвестные диковины для диковинного места обжились и здесь. Её горящее сердце обнимало каждую песчинку, каждого потерянного и найденного. Так её отыскал опустевший сосуд мужчины, так она наполнила его смыслом, а после зажгла, возродила в лице их сына, взявшего яркие черты матери, что так полюбились страннику. Но, наполнив смыслом, она отдала своё горячее сердце. Мужчина ушёл, покинул чужие края, вернулся на родину. Он звал её с собой. В то место, где воспеваются его душевные песни. Но дом женщины здесь. Её тело полностью пропитано воздухом и ответной любовью песков. И она не предала свою родину, хоть сердце и отдано темноволосому чужеземцу. Шёлковый платок стянут и крепко держится в руке. Светло-пшеничные пряди слегка колеблются от ветра, из-за чего попадают на глаза. Покинув оживленные улицы и оказавшись на безлюдном песочном просторе, парень вновь слушает. Горящие золотом глаза в переливах неба ловят намёк. Что-то меняется. И, возможно, это будущее.

***

Оказавшись в номере, Чонгук, не раздеваясь, первым делом падает на застеленную кровать. Чемодан был брошен где-то у входа и благополучно забыт. Чон от духоты на улице, был готов лезть на… да тут лезть не на что. Да, в Каире течёт жизнь, здесь громко, это верно. Да и постройки не старые, очень даже навороченные. Это прокурор ещё настоящих песков не видал. Здесь же всё совсем по-другому. Это не Сеул, где выйдешь из дома – парковка, остановка, дождь, лужи, слякоть… работа. Египет – это вечное солнце, жара, пески, пот, сухость во рту. Одно не лучше другого, иронично для задыхавшегося в делах прокурора. Теперь ему задохнуться поможет климат. Очень приятно, спасибо. А жить-то надо. Планов нет, а от скуки помирать тоже как-то… ну неправильно. Он же, как-никак, в отпуск прилетел, отдохнуть, развеяться, отпустить многолетний груз и зажечься ради себя. В кои-то веки ради себя. Так и сверлит блестящий потолок взглядом. Да, сияние тут точно в почёте. Пасмурный прокурор выбивается из всей этой светлой картины. Ну не подходит он этому живому месту. Может, выпитый за весь перелет бурбон сеет раздор в мыслях и настрое? Чонгук же хлестал его как не в себя. Вот и чудится уже, что какой-то он не такой, сякой. Благо, не больной, а то совсем головой бы поехал. Ради чего прилетают люди в Египет? Пески, пирамиды, гробницы, мумии-хуюмии, точно. Надо бы глянуть, может, и правда интересно. Чонгук-то не знает толком. Зато знает законы от корки до корки да с практическим применением. Вот только о работе снова не надо думать, а. Заебало конкретно. Вот так сгоревший душой прокурор проваливается в сон с мыслью, что на пески он посмотрит. Оценит, так сказать. Похоронная экипировка прокурора сменилась на легкую бежевую рубашку-безрукавку и белые джинсовые шорты по колено. Лакированные туфли закинуты в чемодан и не планируют вылезать до самого Сеула, а потому на Чоне сейчас навороченные белоснежные кроссовки. Ну не привык он к шлепкам да ещё какой обуви. Расслабленно плетясь за такими же отдыхающими, прокурор выходит из туристического автобуса. Как он в нем оказался? Нагло пробился. От приобретенных навыков не избавить. Пески тут вообще не в дефиците. Куда ни посмотри – рыжие пятна. Да не то, что пятна, огромное пятнище. Чонгук лениво следует за стадом и щурится из-за испепеляющего солнца. Ну, точно задохнется. Куда их хоть ведут? Чон пытается прислушаться к голосу сопровождающего. — Все на месте? – пересчитывает мужчина туристов. Прокурор зачем-то тоже считает, а после закатывает глаза. Снова рефлекс сработал. — Многие представляют, что плато Гиза – это только три пирамиды и Сфинкс и какие-то гробницы. Мы же пройдемся по местам Гизы, о которых Вы, наверное, и не знали. А Чонгук вообще ни о чем не знал. Знакомьтесь, повернутый на работе прокурор Чон Чонгук. Обращайтесь, но не рассчитывайте на помощь, он немного заебался. — С восточной стороны от пирамиды Хуфу находятся остатки строительного тракта, который, вероятно, спускался к пристани на Ниле.  О чем он? Где эти Куфу вообще находятся? Ну, хоть Нил знает, река такая есть. Чонгук головой вертит, все понять не может – куда, блять, смотреть?! Что-то не отдыхается от слова совсем, одни вопросы да возмущения. Чон пусть и плетется где-то в хвосте, но не просто же так он приехал. — По этому тракту доставляли от реки блоки для облицовки из Туры и гранит из Асуана. Чем дальше разговор, тем тупее себя ощущает Чонгук. Чего не скажешь о других. Они-то снимают все, что видят, кивают и ахают на все подряд. Чон же пытается проникнуться, почувствовать, понять. Да тщетно. Крутится-вертится, ищет, смотрит, на себя прежнего как-то не похож. Он же бесчувственная машина, облаченная лучше всякой модели, пусть и с синяками под глазами и отборным матом вместо слов. Ему свойственен холодный рассудок и собачье чутье, которое сейчас притупилось настолько, что он ощущает себя каким-то жалким щенком. Безжалостное солнце слепит в глаза, Чонгук раздраженно поправляет очки и слушает не замолкающего гида. Уж больно широка улыбка болтающего для такого пекла. И как у него ещё язык не отсох? Прокурор ногами пинает несуществующие камни, тревожа песок, и уже не так безумно озирается по сторонам. Одернул себя после насмешливого хихиканья небольшой группы впереди. Прокурор не клоун. И никогда им не был. Человек системы и логики закинут на другой конец мира. Смешно. Здесь всё одинаковое: песок, больше песка, пирамиды, торчащие на горизонте, и, конечно же, снова песок. Бесконечность рыжего океана, который попадает в обувь, до ужасного незнакома. И эта сумасшедшая парилка напоминает баню, вот только водички под рукой не найдешь. Пот, стекающий по вискам, для Чонгука единственная влага среди Гиз, ведь бутылка воды благополучно осталась в автобусе. И зачем покупал, раз забыл? За шумом собственных мыслей слова сопровождающего неслышны. Все-таки сосредоточиться в бесконечном мире цвета золота оказывается сложно. Чонгук устало прикрывает глаза и останавливается. Сколько они уже прошли? И почему пешком? Чон ставит себе мысленно пунктик – арендовать машину. Вы уж извините, но бродить под сжирающим солнцем – желания как-то нет. — Всё. Чонгук устало присаживается и опускает голову. Нет, ну это издевательство. Он годами за бумажками сидел да бегал за преступниками под адреналином. Чон свое спортивное тело очень любит, гордится им, но какой толк от него сейчас, если солнцу и рыжему аду откровенно поебать? — Мужчина, с вами все хорошо? – окликает его женщина на английском, на что прокурор показывает палец вверх, не поднимая головы. Надеется, что на него больше та не смотрит и вообще ушла. Хватит глазеть на уставшего. Чонгук вздыхает вымученно и на песок под собой глядит. Ну, вроде, обычный. А голоса все дальше и дальше от прокурора, и тишина все сильнее обволакивает горячее тело. Такое безмолвие давно не окружало Чона. Сколько так сидит – не знает, но шея затекла знатно. Под взглядом беспощадного светила на небе он поднимается и осматривается. Никого. В каком направлении ушли остальные, понятия не имеет. Да и не интересно ему уже. Попробовал и достаточно. Цирковой игрушкой туристов не нанимался. Прокурор, если честно, кажется, потерялся. Но даже так ему побоку. Значит, пойдет… направо. Или налево? Закатив глаза, все же направо сворачивает. У него, вроде, чуйка сработала, а на что… кто его знает. И это вовсе не ветер ему подсказал, повеяв в сторону, куда ступает одинокий прокурор. Конечно, не ветер. Это что? Город? Чонгук удивленно всматривается в горизонт, где виднеются дома. Нет, ну что-что, а жизнь среди песков он найти не ожидал, хотя к этому и стремился. Автобус он отыскать и не старался, ибо уехать все равно бы не смог. Нутро желало чего-то нового, экстрима, приключений, ну, того, чего не было у прокурора изначально. А если проще – жизни. Не такой, когда один распорядок на все дни, спланированные шаги и даже мысли. В представлении прокурора, жизнь должна ключом бить, а не прибивать гвоздем. Чонгук не ускоряется, ему даже нравится по пустыне идти. Особенно, когда солнце уже не так душит лучами, а легкий ветерок лохматит волосы. Как-то приятно, что ли. Необычно. Но необычно скорее видеть человека вдалеке с верблюдом. Тоже какой-то не такой как все? Стоит один да голову кверху поднял. Со спины не разобрать, кто, но он точно из разряда «сам себе на уме». И чем ближе Чонгук к нему подходит, тем сильнее ветер толкает в спину. Чон от хрупкой фигуры ощущает покой и умиротворение, парень поглаживает склонившего голову верблюда по шее. Прокурор решает не трогать парня и его «атмосферу», напоследок задержав взгляд на его руке. Шелк? Чонгук усмехается. «Шелк в песках», – посмеивается в мыслях он и дистанцию увеличивает, дабы не дать тому себя почувствовать. Странный шёлковый парень остается за спиной, а город все ближе. И не замечает Чонгук, как его скрытность не увенчалась успехом, ведь светловолосый обернулся, ведомый голосом ветра.

***

А чего прокурор ожидал? Что Египет остановился в развитии, и нет здесь поселений, асфальта, домов не из палок и зелени? Удивленный Чонгук, открыв рот, рассматривает закатный город. Его с широкими улыбками прохожие встречают, на смешанных языках обращаются. За руки тянут непонятно куда и зачем, но прокурор не противится, идет следом. Маленькие дети бегают вокруг незнакомца и весело щебечут на родном языке. Чонгук не видит конца и края города, он велик, огромен, сравним с самим Каиром. И это настоящие Гизы? Да тут живее, чем в Сеуле! Хотя, как прокурор может сравнивать, если кроме работы ничего не видел… Пусть и не видел! Но чувствовать-то может! Вот он и чувствует – здесь дышится! Да, парилка ужасная, но сейчас-то свежо и приятно! Чонгук тоже смеется, кивает какому-то старику и банку непонятную принимает в руки. Не убить же его хотят. Здесь даже прокурорская душенька засыпает, оставляет хозяина один на один с песками, людьми и… жизнью. — Откуда же ты взялся? – интересуется на английском тот самый старик, а горожане, облепившие гостя со всех сторон, в ожидании рассматривают черноволосого красавца. — Корея, – делится прокурор и отпивает из банки, оказывается, пиво. — Бывают у нас и такие, – соглашается девушка, схватившая пробегавшего мимо ребенка, – Один или с кем-то? — Один. — Потерялся? Чонгук осушает банку и усмехается. — Путешествую. А пиво действительно вкусное. Ах, как же ему не хватало этого ранее. — Путешественник, – хмыкает старик и в сторону пирамид взгляд поднимает, – Надолго ли здесь? — Не решил, – вымученно тянет уголок губ и крутит в руках пустую банку пива. — Так оставайся! – вскрикивает кто-то из толпы. А Чонгук… а что он? Да ничего. Все так же отстраненно задумывается. Остаться? Зачем? У него здесь ничего и никого, все его вещи в отеле Каира, а при себе мобильник с деньгами да очки солнечные. Если кратко, то нихуя. Прокурора, конечно, поразили Гизы, являющиеся чем-то большим, чем он себе представлял. Но остаться… в планах у него не было. — Мне бы в Каир вернуться. — Это мы тебе быстро устроим, – уверенно произносит старик и рукой подзывает своего сына, – Готовь машину для нашего гостя! — А здесь все по несколько языков знают? – спрашивает Чонгук, ведь проблемы в общении, как странно, не возникло. — Ты себе и представить не можешь, на что способны Гизы, малец, – гордо проговаривает старик и взгляд щурит, – Каждый день мы встречаем тысячи туристов, наши двери открыты каждому страннику. — Потому и беды ходят за нами тенью, – шепчет, должно быть, его жена. Она грустным взглядом на мужа оборачивается и губы сжимает. — Без тьмы нет света, – старик сжимает руку женщины и мягко подытоживает. Затихшая толпа притупляет взгляд. Это какое-то общее горе? Чонгук не понимает. Однако недолго это длится, дети первыми оживляются и от ног прокурора отлипают. Бегут туда, где Чона повстречали, и весело кричат. Чонгук ни слова не понимает. — Ad, – шепчет женщина, и черты ее лица обретают мягкость. Чон притих и за происходящим наблюдает. Его старик на лавку сажает да пальцем грозит оставаться на месте. Чонгук посмеивается и кивает, расслабляясь после долгой «прогулки». — elhna aldhbi! – ребятня вешается на пришедшего. — dah idhb! До слуха доносится мягкий смех. Чонгук пытается рассмотреть его источник, но кроме столпившихся людей и верблюда ничего не видит. Верблюд? — lmada aljamia hna? – произносит завораживающим голосом кто-то, кого так упрямо высматривает прокурор. — ldina div, – теперь толпа почему-то стала расходиться. Чон все так же непонимающе тянет пиво из второй банки, которую ему дал старик, сажая на лавку. — div? – обладатель того самого голоса теперь тоже присматривается, сталкиваясь с темными глазами. Чонгук замирает с банкой у самых губ, так и не сделав очередной глоток. Спрятанное лицо под шелковой тканью притягивает насмехающийся взгляд прокурора. Так это шелковый паренек с другом-верблюдом. Переливающиеся золотом очи изучают незнакомца отстраненно и с малой частью интереса, парень почувствовал его усмешку. Чонгук же не скрывает свой задор, отпивая из банки. — Смешно? – интересуется парень, подойдя ближе и не выпуская из рук своего верблюда. Прокурор удивленно приподнимает брови. С ним на его родном говорят. Вот новость! — Удивил, – ухмыляется Чон, нисколько не сжимаясь под золотым взглядом сверху. — Повторяю, – с ложной нежностью проговаривает, – Смешно тебе? — Нисколько, шёлковый, – улыбается по-ребячески прокурор и недоверчивый прищур изучает. И правда, золото настоящее. Парень глаза закатывает под довольный хмык незнакомца и губу прикусывает. Почему-то у него кровь закипает, и язык так и хочет сказать пару ласковых этой язве. — Не жарко тебе? – кивает Чонгук на ткань и ряд ровных зубов в улыбке показывает, а парень воздухом, который его сюда привел, давится. — С чего бы было? — Ну, так, – тянет прокурор, – Не дышит же ничего, шёлковый. Ты хоть в обмороки не падаешь? — Чего?.. Золотоглазый растерянно на довольного собой парня смотрит. Какой же бред он несет! И только после подсказки он понимает. Чонгук пальцем себе на голову указывает и смеется из-за яростного блеска золота напротив. — Нет! – возмущенно шипит светловолосый, – Проваливай-ка ты отсюда. Не место тебе здесь. — А с шелком на башке место найдется? – сквозь смех произносит прокурор, никак не унимаясь. Ему же обычно до такого дела нет, а тут на тебе. — am ebrahim! – вдруг кричит парень и уходит в сторону старика, – takhls mneh balval! Ajloa! — Ох, какой грозный, – передразнил Чонгук, все еще сидя на лавке и лениво потягивая пиво. Парень резко разворачивается, и шелковый платок на его голове колыхнулся, будто живой. — Ты вообще понимаешь, где находишься? — В Египте, – невозмутимо отвечает Чонгук, – В Гизе, если быть точным. В городе, который, оказывается, не просто кучка песка вокруг пирамид. — И ты думаешь, что можешь прийти сюда и смеяться над тем, чего не понимаешь? — Я не смеюсь, – прокурор поднимает руки в мнимой обороне, – Я просто… удивляюсь. — Удивляешься? – парень резко подходит ближе, и теперь Чонгук отчетливо видит, как золото его глаз вспыхнуло ярче на закатном солнце, – Ты даже не знаешь, что значит этот платок. — Ну, так объясни. Но тот уже отвернулся и что-то громко сказал старику на арабском. Мужчина закивал, бросил взгляд на Чонгука и махнул рукой в сторону дороги. — Машина готова, – произносит старик, – Сын отвезет тебя в Каир. Прокурор вздыхает, встает и выбрасывает пустую банку в ближайшую урну. И все это под взглядом испепеляющим. — Жаль. А я уже начал думать, что мне здесь рады. — А как же, – усмехается парень в шелке и ожидает, пока эта язва не сядет в машину. Чонгук же хмыкает и подмигивает ему, на что золотоглазый глаза закатывает и передумывает «провожать» незнакомца. Он разворачивается и тянет за собой верблюда. Чона же смешит его быстрый гневный шаг, а потому бросает вслед: — Не упади, шёлковый! И не расстраивается он, что его проигнорировали. И не покидает лица улыбка, уже сидя в салоне машины. Открывает окно и ветру свое лицо в объятья подставляет. Чонгук дышит. Пейзаж плавно уплывает назад, а внутри зарождается странное сожаление. Чон оглядывается. Гизы растворяются в вечерней дымке, но где-то там, среди песков, остался его ребяческий интерес. Прокурор ухмыляется и щеку прикусывает изнутри. «Завтра вернусь», – обещает он себе, вспоминая сжигающий его неприязнью золотой взгляд.