Тысяча солнц во взгляде

В номере отеля, обделанном в светлых тонах, отвыкший от выходных прокурор сладко сопит в подушку. Одеяло благополучно скинуто на пол прямо во сне, пока вымученное горячим воздухом и палящим солнцем в течение дня тело отдается наслаждению от прохлады кондиционера. Волосы за ночь успели спутаться и хаотично рассыпаться по подушке, а руки спрятаться под нее. Остаться полностью обнаженным не позволяют шорты, пусть они и задрались из-за поднятой в колене ноги. Убивающее вчера светило уже давно находится в самом высоком положении на небе, но не поленившийся прокурор прикрыл окна шторами прежде, чем упасть в кровать после холодного душа. Теперь уставшему душой и телом мужчине ничего не мешает видеть свой первый красочный сон, в котором пески жгут голые ступни, а сверху льет ледяной дождь, создающий контраст температур. Пески подобно морю приходят в движение, напоминая своим сиянием шелковую золотистую ткань. Завороженный видом Чонгук вдыхает смешавшийся коктейль запахов и не сводит глаз с блеска золота. В какой-то момент картинка становится ярче, а ощущения более реальными. Сонные глаза прячутся в подушку, а из груди вырывается зевок, заглушенный тканью. Ледяной дождь сменяется ветерком, создаваемым кондиционером, а жар песка – лучами солнца. Чонгук все-таки не до конца закрыл шторы. Прокурор переворачивается на спину и смотрит на сверкающий потолок с легкой улыбкой. Выспался. Лениво потягивается, кидая взгляд на часы. До самого обеда проспал. И как давно он так не вырубался? Даже не вспомнить. Ну, теперь это дело прошлого, которое на дни своего отпуска Чонгук желает забыть. А потому он довольным котом поднимается с постели и босыми ногами ступает к мини-бару за водой. Взяв по пути телефон, Чон открывает сайт со сдачей автомобилей в аренду. Не готов он снова кучковаться в автобусе, если вдруг приспичит выйти из номера. А ведь приспичит. Со вчерашнего вечера мысли о возвращении в пустынный город не покидают замученную голову. Среди людей Чонгук уже устал. А среди песков вроде бы даже и не так ужасно. «Разок смотаюсь и хватит». Машина выбрана, чемодан так и не разобран, а мысли только о раздражающем песке. Да, пока что лучше быть и не могло.

***

— Сколько раз я говорил, что не буду работать за тебя, – золотоглазый вымученно вздыхает, пока Муса в мольбе складывает ладони перед собой. — Тэ, прошу тебя, посиди денек, а? – в паре шагов от навеса, под которым стоит лавка парня, расслабленно облокотившись о стену одноэтажного здания, в ожидании глядит за перепалкой иностранец. Его загоревшая кожа блестит из-за брызгов воды детьми. – Один разок, правда. У меня свидание намечается! – уже вопит на арабском, не боясь, что дожидающийся его парень поймет. Тэхен вздыхает, скептически косясь на спутника друга. Тот ему подмигивает, поймав взгляд своим, а светловолосый нахально усмехается, отвернувшись. — Он скользкий тип. Мне не нравится. — А мне даже очень! Ты посмотри на его руки, а на бедра. Видел у кого такие? – шепчет Муса, наклонившись ближе к парню. – Может, спортсмен какой? Золотоглазый задумывается, пока друг продолжает описывать прелести своего ненаглядного иностранца. Руки как руки, да и бедра обычные, что в них такого? А вот у того наглого козла мышцы выделялись лучше, да и на лицо он вышел куда красивее. Что уж говорить о… …а? Тэхен со всей силы бьет по лицу ладонью, из-за чего Муса в вопросе растягивает рот, а глаза выпучиваются в удивлении. Светловолосый шипит от боли в носу, брезгливо морщась. «Идиот, о ком ты сейчас подумал?» — Эй, ты как? Чего так лупишь по лицу? – ошарашено мямлит Муса, пока Тэхен с удивительной скоростью переключается на безделушки, ждущие своего часа. Он незамысловато осматривает их, трогает, как бы задумываясь об их распределении на небольшом столе. А Муса рот так и не закрывает, давится воздухом и с друга глаз не сводит. – Тэхен, странный ты сегодня. Чудной. — Да вроде как обычно, – дергает плечами Тэхен. – Ты поспеши, а то я глаза ему на задницу натяну, от нервного тика избавлю, – хмыкает он, кивая в сторону иностранца, который так и продолжает сканировать золотоглазого взглядом и время от времени подмигивать. – И от проблемы, – шепотом добавляет, но от Муса уже и след простыл. Тот на радостях, что друг все же поработает за него, побежал справлять с чужаком здешних земель первое за туристический сезон свидание. Ему бы научиться выбирать себе партнеров. Тэхен вздыхает, падая на самодельный стул за прилавком, и незаинтересованно по людям мажет взглядом. Сириус, до этого стоявший рядом с хозяином, ложится прямо возле него. Верблюд подгибает ноги и вытягивает шею, заваливаясь на бок. Прохожие бросают удивленные взоры на эту картину: верблюд у ног человека. Тэхен их игнорирует, принимаясь раскладывать товар, а Сириус, поддавшись спокойствию своего хозяина, засыпает.

***

Остановившись у, теперь уже знакомого, дома Чонгук спускает очки и оглядывает кипящий жизнью городок. Дети визжат на своем родном, совсем не понятном для прокурора языке, а взрослые заинтересованно кидают взгляды на незнакомый автомобиль. Чон выходит из него и в него тут же влетает мальчик лет десяти. Худой меры нет, а зато какой счастливый. Он ведь узнал вчерашнего гостя, покинувшего их так быстро. — Iqd abt! — Я не понимаю, что ты мне говоришь, – усмехается по-доброму прокурор, взлохмачивая волосы на его голове ладонью. – Здороваешься? И тебе hello. Мальчишка смеется звонко и убегает, а Чонгук в маленький магазинчик заходит. Вчера именно у него на лавке сидел. Пробегает глазами по полкам и находит среди них деда, складывающего в пакеты продукты. Тот скрючился у этого несчастного пакета и, почувствовав чужое присутствие, голову поднимает. — Ты! – удивляется он, сразу же начиная разговор с понятного для прокурора языка. Чонгук улыбается приветливо и возле него на корточки присаживается. — Это я, да. Чем это вы тут заняты, дедуль? – с интересом разглядывает содержимое и на глаз прикидывает, сколько же весит набитый до краев пакет. — Детям нужно хорошо питаться, чтобы расти, – вновь возвращается к своему занятию, хмыкнув с обращения Чонгука. – На окраинах не то, что в центре. Здесь голодающих детей и пальцами не сосчитаешь. — А как же доход от туристов? – брови прокурора приподнимаются. – Времена голода разве не прошли? — Из книжек знаешь? – смеется старик, по-отцовски похлопывая по плечу Чонгука. – Что же делать тем, кому нечего продавать? Плодородной земли не сыщешь, а есть хочется всем. — Работы не найдется для них? — Мы на окраине, – грусть в глазах мужчины передается и прокурору, закусившему губу. – Не был ты в центре Гиз, там жизнь ярка, внушительна, – посмеивается мягко, сморщив уголки глаз. – Мы и сейчас можем похвастаться нашими лучшими рабочими, с ними никто не сравнится в силе! Центральные жители совсем обленились по этой части… Старик утрамбовывает содержимое пакетов, дабы ничего не вывалилось, и, кряхтя, встает, пока Чонгук поднимается следом, выставив руки за спиной мужчины. Вдруг упадет? — Почему же тогда не отправите на заработки людей? – прокурор следует попятам за дядей Брахимом, а тот и бровью не ведет, когда Чон забирает из его рук пакеты. — Так, нет нужды отправлять, – смеется он, по-отцовски похлопывая парня по спине. – Сами собираются и уезжают, вот только мало кто возвращается. Красиво жить хочет каждый, кому захочется вернуться на песчаные окраины? Чонгук хмурится, пропуская дядю Брахима вперед, открыв ему дверь магазина. Жаркий воздух тут же сводит скулы, а глаза щурятся из-за солнца. Сильнее перехватив ручки пакетов, прокурор ступает за мужчиной и оглядывается. Да, здесь не богато, но и не бедно уж точно. Красивые каменные фасады домов, да даже магазин обделан гравюрами. Местами зеленые лужайки, над которыми точно старались годами. Дети бегают и кричат на всю улицу, их мамы, смеющиеся и болтающие рядом, вовсе не выглядят несчастными такой жизнью. Но теперь прокурор задумывается: «Кто-то из их мужей уехал в Центр и не вернулся?» — Как тебе? Внезапный вопрос вырывает Чонгука из осматривания окрестностей и мыслей. — Что? – он равняется с дядей Брахимом. — Наш дом. Как он тебе? — Красивый, – честно отвечает Чон, дунув на упавшую на глаза челку. Старик вновь смеется, довольно взглянув на забавного парнишу. — Кстати, а куда мы идем-то? — К старосте. Распределением пропитания занимается он. — И такое есть… – шепчет себе под нос прокурор, расширив глаза. Одна единственная асфальтированная дорога, ведущая куда-то вглубь города, вовсе не смутила Чона, когда он был здесь первый раз. Однако сейчас, рассматривая песочные плиты под ногами и все больше узнавая в зданиях картинки из детских мифических сказок, в голове рождается вопрос: почему тут так по-другому? Нетронутое временем поселение живет в вечном фильме о египетских богах. Должно быть, и поклоняется им же? — Оставь здесь. Слушаясь дядю Брахима, Чонгук аккуратно опускает пакеты на деревянный низкий стол, расположенный на улице, прямо перед одноэтажным домом. Вышедший к ним навстречу мужчина, улыбается во весь рот и спешит пожать руку старику. Прокурор становится наблюдателем их непонятного иноязычного разговора. — shkra. — la isthq zlk. min al-afdal an touzaha basra, – старик поглаживает руку старосты, слегка похлопывая по ней. — ola al-aql khedh al-rasswam. ant daema tarfadhaf lucken... — cerda. Строгий голос дяди Брахима удивляет Чонгука, вскинувшего брови. — list ataam afrad aailti min agle al-malik аmin. Староста неловко закусывает губу, кивнув провинившимся ребенком. На открывшуюся картину прокурор смотрит, склонив голову вбок и скрестив руки на груди. — azrao ammi ibrahim, – почувствовав на себе взгляд, Амин поднимает голову. – wimmen hadhad? Дядя Брахим оборачивается – Чонгук тут же опускает руки, вопросительно уставившись на старика. Старший посмеивается с нелепого выражения лица парниши и подзывает к себе. Чон удивление прячет, подходит, всем видом показывая свое орлиное корейское брюхо. Но старик, ударив по плечу, тем самым опустив прокурора ниже, что даже коленки затряслись от неожиданности, весь царский прокурорский статус распугивает. И снова Чонгук мальчишка с ошеломленным личиком. — divna oumasaadna. ahdar gul al-taum badala anni. umbrella gue wajmil. Это еще что? Гордая улыбка? Они сейчас о нем говорят? Чонгук с одного на другого глазами мечется, а те все его рассматривают. Диковинка. — hou min hannak min haith aida... Внезапное горе на лице старосты заставляет прокурора застыть. Старик же отпускает плечо Чона, поджав губы. Что сейчас этот мужчина такого сказал? — sandhabad amin. letkan al-huz moak. — hasna... letkan al-huz maakp ya ammi Ibrahim, – понимающий кивок и мягкая улыбка провожают прокурора и старика. Чонгук всю дорогу до магазина смотрит на ссутулившуюся спину дяди Брахима и не разрушает вопросами, крутившимися на самом языке, повисшую тишину. И лишь когда старик потянулся к двери своего магазина, молчание было прервано: — Сходи на улицу туристов, – он кивает прокурору в сторону, куда ведет асфальтированная дорога. – Не пропадать же путешествию, так и не взглянув на дары Гиз.

***

Ужасно жарко. Просто адски. Чонгук растягивает ворот футболки, глотая из банки лимонад. Всё-таки воду нужно было брать. Но не до выбора питья ему было, когда старик с такой тоской на него глядел. Неловкость прокурор за этот день испытал в очередной раз. И не скажешь теперь, что всю осознанную жизнь прожил без эмоций и на автомате. Из-за открытия для себя этого песчаного поселения внутри просыпаются забытые чувства. В кресле перечитывая стопки документов, в допросной выслушивая подозреваемых, разговаривая с родными жертв, если таковые были, Чонгук на первых порах сочувствовал и сопереживал, но с годами перестал. Машиной штамповал листы печатями, подписями, разговоры стали проходить сухо и холодно, пропала эмпатия, появилась задача – добраться до истины и перейти к другому делу. Все просто. Или так казалось. Гораздо проще отпустить все чувства, мешающие голове думать и решать объективно. Так, выходит, прокурор себя объективностью задушил? Его «я» утопили в криках о помощи, или оно в своих воплях барахталось? Вздыхая, Чон останавливается прямо посреди толпы туристов. Зачем послушался и поплелся в кишащую людьми улицу. Пройти негде, сесть тоже, что уж говорить о духоте! Тут не ты, а тебя раздавят. Чонгук лениво потягивает газировку, смакуя на языке апельсиновый вкус. А вокруг шум, ахающие и охающие туристы, пальцем тычущие по сторонах. Дикие. Чонгук их иначе охарактеризовать не может. Но что-то есть в этом забавное. Например, очередь к одной лавке уж больно длинная. Чон в неё становиться, конечно же, не станет. Однако… черт, только хозяин той лавки додумался встать под навес, а не ставить только себе зонтик от солнца. Королевское место отхапал. Чонгук медленно обходит очередь, не глядя на неё. У него вид поинтереснее открывается, когда он все ближе и ближе подходит к заветному теньку. Сначала верблюд приковывает взгляд прокурора. Спящий верблюд. Затем – переливающийся перламутровый платок. А после… — Какой необычный цвет глаз, – шепчутся совсем рядом, Чон останавливается. — Да линзы у него, – фыркает приезжий. – Что необычного? Чонгук хмыкает, вновь идя к забавной находке среди песков, и не соглашается с трёпом той парочки. Глаза-то у этого шёлкового и впрямь золотые. Особенно когда он зол. — Ну и ну, – восклицает актером прокурор, смотря прямо на него, пока тот глазки сужает из-за улыбки, что скрыта платком. Вот только Чонгука игнорируют. Этот загадочный паренек продолжает болтать своим мягким голосом, совсем не обращая внимания на вздыхания сжарившегося незнакомца. Чон ухмыляется, отбивая секунды пальцем по банке. — Какая неожиданность, – пробует еще раз. Провал. Теперь золотоглазый и вовсе отвернулся. Из груди вырывается смешок. Специально? Прокурор обходит лавку, чуть больше секунд глядит на спящего верблюда и становится точно за ним, в теньке под боком у болтавшего золотоглазки. «Какой же рай…» Чонгук прикрывает глаза, безмятежно отпивая потеплевшую газировку. Он о прохладе мечтал всю дорогу. Теперь и галдеж не так раздражает. Но все же вставать под навес оказывается сущей наглостью для повернувшегося паренька. «Чего? Мне голову напекло, раз уже мерещится?» Однако вчерашняя язва поворачивает голову в его сторону и нахально растягивает губы в улыбке. — Привет, шёлковый. Не мерещится… Не… мерещится… Зараза! И правда он! Какого черта! — Ты… – мямлит от шока, выпучив глаза. Чонгук довольно кивает, ему такой видок парня в радость. – Каким ветром занесло? – блеск золота не предвещает ничего хорошего. И как эти глаза за линзы могли принять? — Уходи. — Жарко. — Сгори до тла, – сквозь зубы и под смех прокурора. — Сжалься, шёлковый. Я знаю здесь только тебя, – как же хорошо он строит умоляющую мину! — Я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Незнакомцы. Чужие. Ясно? – чеканит золотоглазый, отвлекаясь на туристов. — Нехорошо это как-то, – вздыхает Чонгук, крутя в руке банку. На его слова паренек фыркает, и это вызывает улыбку. – Неужели я тебя как-то обидел? Светловолосый только успевает раскрыть рот для очередной брани с этим мешающим работе и спокойствию наглецом, как на его плечи опускаются чужие ладони. Вздрогнув, он отшатывается в сторону прокурора, который тут же стирает улыбку с лица, напрягшись всем телом и орлиным взором уставившись на парня за спиной шёлкового. — Problems? – сталь голоса Чонгука вводит в замешательство притихшего шёлкового, который поднимает глаза на него. — Тэ, ты его знаешь? – знакомый голос заставляет Тэхена оторваться от точёного лица и обернуться. Бровь прокурора приподнимается, стоит услышать родную речь. Их здесь и корейскому обучают? Тэхен пятится от замершей статуи язвы, вопросительно полоснув по Чону золотом глаз. — Ага, – не задумавшись, бросает Тэхен. – Я думал, тебя уже не увижу сегодня. Муса вздыхает, садясь на стул и запрокидывая голову назад. Он в обиде поджимает нижнюю губу и сверлит глазами навес. И совершенно не обращает внимания на слушающего их разговор прокурора. Не до него сейчас. — Не везет мне. Тэхен закатывает глаза, отпустив очередного туриста. Очередь не становится меньше, а желание оторваться от лживого образа милого продавца – очень даже. — Твое молчание скоро разорвет мои перепонки! – плачет от вселенского горя Муса, свернувшись на стуле калачиком. – Я знаю, что дурак! — Раз знаешь, зачем мне повторять? Чонгук хмыкает на безэмоциональное замечание шёлкового. — Тэ, какой же он козел! — Мудак, – совсем просто добавляет, под повеселевший вид прокурора. — Как я мог в этом Амате увидеть свою судьбу! — Солнечный удар. Очень даже возможно, – Тэхен притворно задумывается, веселя Чона все сильнее, а Муса доводя до мученического мычания. — Андрэ столько красивых слов мне сказал! – вспоминает Муса. – Расспрашивал о тебе, – рука, передающая туристу сдачу, вздрагивает, что замечает Чонгук. – А потом побежал к другому! Я так ждал сегодняшней ноч… — Расспрашивал обо мне? – брезгливо шипит Тэхен, прервав поток мыслей друга и повернувшись к нему. – Ты же ничего ему не стал говорить? – задор прокурора спадает, теперь он изучает блеснувшие золотом глаза, режущие вполне себе ощутимо. — Не стал. Конечно, не стал, Тэхен, – раскрыв в волнении очи, Муса перестает качаться из стороны в сторону и садится на стуле ровно. Шёлковый хмыкает расслабившись. — Давай я дальше сам, м? – Муса поднимается и отодвигает Тэхена от лавки в сторону Сириуса и Чонгука. – А ты иди. Тебя, кажется, ждут, – и на тихо стоящего прокурора кивает под непонимающий взор золота. Ждут? Его? Он? Какой же бред! Тэхен косится на Чонгука, а тот даже взгляда не отводит, все продолжает нагло пялиться. — Иди-иди, – подгоняет его Муса, но лучше бы прогнал этого чужака! Тэхена он вообще не слушает! Но под тяжелый вздох и смирение со своей участью, золотоглазый присаживается около верблюда и гладит того по голове. Сириус раскрывает веки и глядит на своего хозяина. — Пора домой. И в полном молчании все трое пробираются сквозь толпу, что разбегается перед ними, завидев шедшего верблюда. Чонгук опустевшую банку крутит в руке, разглядывая гордо расправленные плечи и прямую спину перед собой. Этот Шёлковый другу сказал, что знает его, а с Чонгуком припирается. До чего все-таки забавный. И эмоциональный. Можно сказать, взрывной. Оказывается, его Тэхен зовут… Что еще скрывается за блеском этих золотых очей, направленных на прокурора лишь с ненавистью? А почему «с ненавистью»? На перекрестке каменных улиц Тэхен останавливается. Чон замирает в нескольких шагах от него и продолжает изучать. Вот рука Шёлкового поднимается, и тонкий палец указывает в сторону. А вот он сам оборачивается и скептически оглядывает прокурора снизу вверх. — Тебе туда. — А что там? — Магазин дяди Брахима. — А ты? — А я домой. — А я? — А ты уезжаешь. — Почему? — Хочешь остаться? — Прогоняешь? — Прогоняю. — Почему? — Надоел ты мне. — Почему? — Чего заладил «почему», «почему»? – возмущается Тэхен, и вот его платок вновь вздрагивает как вчера, словно живой, а глаза переливаются раздражением. — Интересно, почему я тебе так ненавистен. Тэхен поджимает губы и сверлит язву взглядом, но тот и шагу не делает в указанном направлении. Испытывает терпение сжалившегося шёлкового, показавшего дорогу. — Твой рот всплывет, даже если ты будешь тонуть, – бурчит на него, перехватывая поводья Сириуса сильнее. — В старшей школе я занимался плаванием, – усмехается Чонгук, зачесав челку назад. Должно быть, он сейчас крут. — Жаль. Чон взрывается от смеха, подняв голову к небу. Ветер приятно обдает взмокшую сзади футболку и подталкивает к пареньку напротив. Но он продолжает стоять и наслаждаться так быстро привыкшей перепалкой. — Ты слишком честный, – тихо произносит Чонгук, мягко улыбнувшись. — Было бы славно, веди ты себя как монах в храме. — Я атеист. — По тебе видно. Смешок вырывается из сомкнутых губ прокурора. Тэхен мог бы оставить его и просто уйти, но почему-то продолжает бессмысленный разговор. Да, должно быть, лучше развернуться и пойти своей дорогой. Да. Так будет лучше. А потому он, не сказав больше и слова, уходит. А в лицо ветер, тянувший назад. А за спиной потеплевший взгляд, направленный прямо в него. А на языке слова, которых осталось еще очень много. А в мыслях: «Надеюсь, я больше его не увижу».