Зарисовки, ласкающие душу

Они были вместе, когда была самая суровая зима. Такая холодная, снежная, как будто в сказке про Снежную королеву. Сугробы росли, как стены неприступной крепости, а ветер выл, словно злой дух, вырывающий из рук последнее тепло. Дороги заметало, приходилось идти еле-еле, держась за руку. Мороз пробирал до самых костей, но Ха Юн было это не так и важно, когда Ни-ки ее крепко обнимал под слабо горящим фонарем, сжимал ее вязанный шарф и улыбался своей белоснежной улыбкой. Он смеялся, когда она спотыкалась о невидимые под снегом неровности, и тут же ловил, прижимая к себе так сильно, что ей казалось — он хочет вдавить её прямо в своё сердце, в свою душу, в свои рёбра, чтобы она осталась там навсегда. Ему нравилось, как девушка краснела от холода, как ее щеки и нос постепенно становились розоватыми. А еще, его забавляло постоянно напоминать ей надевать шапку, чтобы ушки не замёрзли. Но когда забывал сказать об этом перед встречей, то щипал за них и шептал своим горячим дыханием. Правда, это действовало совсем по-другому, не так, как планировал Ни-ки: Ха Юн хотелось притянуть его за ворот куртки и горячо поцеловать в пухлые губы, слегка бледные от холода. И пусть они мерзнут на улице, и пусть люди вокруг — неважно. И девушка была с ним, когда парень напивался в хлам. Не просто подвыпивший, а донельзя, с глазами, полными звёзд и боли, с голосом, который трещал, как тонкий лёд под ногами. Пел ей что-то о любви под балконом квартиры, в левой руке держа новую бутылку соджу. Потом он еле как поднимался по крутой лестнице — как казалось ему — и утопал вновь в ее тёплых объятиях, пряча красный нос в шее, зарываясь руками в капну волос девушки. — Не впускай меня больше, — бормотал он наутро, прикрывая ладонью воспалённые веки, и его пальцы дрожали, будто он только что вышел из ледяной воды. — Я последний ублюдок. Я тебя сломаю. И это было каждый раз. Ха Юн обещала, что больше не откроет пьянице эту чертову дверь, не будет бежать на порог в одной пижаме, чтобы ему помочь. Ни в коем случае не даст поцеловать себя в губы — она не любит запах перегара. Но каждый раз руки Рики так правильно ложились на ее тонкую талию, задирая домашнюю кофту. Такой родной, такой «ее» Ни-ки. — Ты пахнешь, как грех. И это будет моей фатальной ошибкой принять тебя. — Ни-ки, остановись. Ты пьяный, — каждый раз она говорила. Но постоянно давала ему то, что он хотел, — себя. Его ласковый, пьяный шепот с крипотцой над ухом. Жгучие поцелуи, после которых губы зудели, будто требовали двойной дозы. И она получит эту дозу — дозу любви от своего Рики. Непонятной. Неправильной. Подозрительной — не такой, как у всех. Их близость никогда не была просто сексом. Это было падение в бездну. Это был полёт с закрытыми глазами. Это был взрыв, после которого оставались только осколки — и она собирала их каждый раз, резала пальцы, но всё равно складывала обратно, надеясь, что в этот раз получится целое. Девушка позваляла Нишимуре проникать не под одежду, а прямо в душу. Вместо шеи, он целовал ее артерии. Вместо груди — сердце. Ха Юн погружалась в отдельных мир, когда он был рядом, забывая про реальность. Это чувство экзастаза под его касаниями было божественным. Парень целовал яркую россыпь веснушек: на лице, на плечах, на спине. Запоминал каждую. Будто бы тело девушки — звёздное небо, а Нишимура — астролог, изучал каждое созвездие. Обычным вечером рабочего дня Ха Юн садилась на пол спиной к нему, пока он гладил ее кожу. Это было не пошло, но чувственно, достаточно, чтобы обомлеть. То, как он снимал с нее его футболку на два размера больше. То, как она смотрел в глаза, когда обводил веснушки на носу, щеках, возвращаясь к родинке возле губы. То, как он вдыхал аромат ее молочной шеи, слегка кусая, но не позволял чего-то большего. Рики сходил с ума в этот момент: все вокруг — сон. А ярко ягодные духи с цветочными верхними нотами дурманили разум еще больше — точка невозврата. Он смотрел в ее глаза, читал ее эмоции, когда пальцами ласкал ее. Ему нравился этот момент — интимнее, чем сам секс. Заглядывая в эти зелёные, немного блеклые от усталости, глаза, он видел свой мир. Ее смех, ее улыбку. Их вместе. Незаметно для остальных. И даже если соседи стучали в дверь, когда они стонали в унисон от удовольствия, было наплевать. Наоборот, желание, чтобы услышали их чувства возрастало так же, как и количество стуков глубокой ночью. Между ними было что-то такое, что нельзя назвать любовью. Что-то намного глубже, шире, невесомее. И это пугало, казалось чем-то странным. Ссорясь дома, они находили друг друга в клубе, в центре танцпола. Их губы сами тянулись в мокром поцелуе, касаниях, которые будто оставались на коже даже сквозь одежду. Руки сами тянулись к его груди. Рядом с Нишимурой было тяжело дышать. И нет, не дело в проблемах с лёгкими. Дело в самом парне. Его объятия были особенно жаркими, особенно цепкими, особенно жадными. Так они и засыпали: Ха Юн лежала на его груди, пока рука Рики поглаживала ее шелковистые волосы. В комнате было свежо, мягкая музыка из телефона девушки ласкала уши, давая расслабиться. Им был безразличен это мир. Пока они есть друг у друга. Пока они не перестанут чувствовать себя живыми.