Хуже смерти

Утро Одиннадцать сегодня, мягко говоря, не задалось. То ли встала не с той ноги, то ли не выспалась из-за мучивших ее ночных кошмаров. Пока девушка чистила зубы, ей на голову прямо с потолка приземлился огромный черный паук, от чего она чуть ли не подавилась зубной пастой. За завтраком из неуклюжих рук выпал стакан с соком и, когда Од попыталась собрать осколки, порезала свой палец об один особо острый. Казалось бы, сколько можно калечиться? Но чувствуется ей: в этой стезе она скоро станет профи с почетной грамотой. Крила снова не видать, похоже, он теперь каждое утро покидает дом, оставляя Од одну. И она соврет, если скажет, что ей это не нравится. Пару часов свободы в этой тюрьме чувствуются как глоток свежего воздуха. Ее даже не волнует то, куда и зачем он уходит… ну, разве что, совсем немного. Сегодня Оди не хочет сидеть взаперти в своей комнате. Она устала лежать на одном месте, словно овощ, взращенный на грядке. Решивши прибрать беспорядок, который устроила во время завтрака, Одиннадцать пошла искать кладовую с принадлежностями для уборки. Голыми руками, как она успела выяснить, справиться не выйдет. В дальнем углу коридора и правда была неприметная дверь, на вид меньше чем остальные и цветом почти как обои, от чего сложно ее заметить, пока не приглядишься. За ней спряталась небольшая кладовая с горой хлама, среди которого все же удалось выудить совок и веник. Довольно быстро управившись в обеденном зале, Одиннадцать возвращает в кладовку взятые вещи. Ее взгляд цепляется за множество коробок и старых игрушек, что забились в угол пыльного помещения. Немного порывшись, из интересного она находит маленький велосипед, штук пять фарфоровых кукол и деревянную подвесную качелю. К сожалению, она слишком большая, чтобы кататься на четырехколесном детском велике или играть в куклы. Но вот о качеле такого ведь не скажешь? Она хватает ее и с улыбкой на лице выбегает во двор, ища подходящее дерево. Побродивши немного по окрестностям дома, она останавливает свой выбор на большом старом клене, что отбрасывает своей густой листвой тень на солнечную лужайку недалеко от дома. Ствол дерева удачно разветвлен на две части, что дает прекрасную возможность забраться на толстую ветку повыше. Од связывает концы веревок качели на себе, чтобы освободить руки, и встает на своего рода ступень, цепляясь здоровой рукой за ветку и закидывая на нее ногу. Из-за сломанного пальца потребовалось приложить немного больше усилий, чтобы забраться на дерево, но все же у нее это получилось. Обернув и затянув трухлявую веревку вокруг ветки несколько раз для надежности, Од спускается тем же путем. Она тянет ногу вниз, обхватив ствол рукой и, почти достигнувши точки опоры, ее стопа скользит мимо, попутно стирая кожу о шершавую кору до крови. Она летит вниз, приземляясь все на ту же ногу, громко вскрикивая. Одиннадцать лежит пластом на земле, пытаясь прийти в себя после падения. Она поднимается на локти, прикасаясь пальцами к счесанной лодыжке в кровоподтеках, но одергивает руку, как ошпаренная, почувствовав острую боль. Голова начинает кружиться от болезненных ощущений, и она валится обратно на траву, пытаясь восстановить дыхание. Похоже, дойти до дома она не сможет. — Генри! — кричит она из последних сил, в надежде, что мужчина ее услышит, где бы тот ни был. — Генри, помоги! — еще попытка. — Генри, ты меня слышишь? — изрядно вымотавшись, она сдается. *** Сегодня Генри зашел куда дальше, чем в прошлый раз. Это выматывает, но надежда на то, что в этом мире есть хоть какая-то лазейка, хоть какой-то путь, что позволит вернуться в Хоукинс, дает силы двигаться дальше. Он не знает, насколько далеко ему нужно зайти, чтобы отыскать выход. Существует ли он вообще? Крил осмелился побывать в пещере, где все началось в тот злополучный день. Каково разочарование его настигло, когда ничего, кроме убитого его собственными руками скелета ученого, он так и не нашел. Его не тяготит мысль о жизни с Одиннадцать под одной крышей. Ему не по душе, что девушка, чья жизнь толком не успела начаться, оказалась в ловушке его собственных травм и воспоминаний. И если бы существовала малейшая возможность вырваться из этого кокона, он обязательно бы ею воспользовался. Смирившись с тем, что сегодняшний день не принес весомых результатов, он решает вернуться домой. Его там ждет своенравная любительница пощекотать нервы, и он дождаться не может ее увидеть. С недавних пор она стала его отдушиной. Присутствие девушки наполняет его ранее неиспытанными чувствами, заставляя ощущать себя полноценным человеком. Находясь на полпути к дому, до него доносится слабый женский голос, что кажется почти нереальным, смешавшись с шелестом лесных деревьев и хрустом веток под ногами. Генри останавливается, с ощущением, что ему послышалось, но когда голос звучит громче и отчетливее, он срывается с места в направлении дома. — Оди? — мужчина выходит из тени леса, крутясь из стороны в сторону, в поисках девушки. — Господи, Од… — выдыхает он, когда видит ее лежащую на земле. Он подбегает к ней, оглядывая с головы до ног, но когда замечает разодранную ногу, опускается на землю, кладя ее голову себе на колени. — Генри, наконец-то ты пришел, — она открывает глаза, улыбаясь. — Что произошло? — он снова сверлит взглядом лодыжку девушки. — Пустяки, упала с дерева. — Что ты делала на дереве? — Хотела покачаться на качели, — она смотрит в сторону, и мужчина прослеживает за ней взглядом. — Глупышка, зачем сама полезла? — Генри хмурится, поглаживая ее щеку. — Дождалась бы меня, я бы помог. — Ты пропадаешь неизвестно где, Генри, — выдыхает Од. — Я схожу с ума от скуки. — Ладно, не время болтать, нужно обработать твои раны, — говорит он, помогая девушке сесть. — Ты сможешь идти? — Не знаю, попробую, — она хватается за протянутую Крилом руку и встает, балансируя на одной ноге. Как только она переносит вес на вторую, из ее рта вырывается болезненное шипение. — Стой, не двигайся, — говорит Генри, подхватывая девушку на руки. — Я тяжелая, не стоит, — Одиннадцать ухватывается за воротник пиджака, смущенно пряча лицо в его шее. — Как-то сама бы допрыгала. — Не выдумывай, я даже не ощущаю твоего веса, — хмыкает Генри. Как она вообще может думать о такой ерунде, получив травму? Крил заносит Од в ее спальню, укладывая на кровать, и сразу направляется в ванную комнату. — Где ты нашла ту качелю? Я думал, отец выбросил ее, — спрашивает он девушку, выходя из ванной с аптечкой в руках. — В кладовке на первом этаже, — отвечает она, взбираясь повыше на кровати, чтобы было удобнее смотреть Крилу в глаза. — Но почему отец должен был ее выбросить? — в Од вспыхивает интерес. — Когда-то я очень любил качаться на ней, — говорит Генри, присаживаясь на край кровати рядом с Оди. Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, но сразу же опустились, будто его хорошее воспоминание омрачено печалью. — Моя сестра любила тоже, — между его нахмуренных бровей западает глубокая складка. — Настолько любила, что каждый раз взбиралась с ногами на деревянную перекладину и раскачивалась так сильно, будто хотела взлететь в небо, — мужчина усмехается, доставая из аптечки спирт и вату. — Потерпи немного, будет неприятно, — смочив спонж, он прикладывает его к стертой в кровь коже. — Ай! Щиплет! — вскрикивает Од, отдергивая ногу, но в ту же секунду ее колено накрывает ладонь Генри. — Я же сказал, Оди, — он сжимает ее коленную чашечку, аккуратно притягивая ногу обратно к себе. — Потерпи немного, ладно? — он заглядывает ей в глаза, и когда девушка кивает, он улыбается, продолжая свои манипуляции. — Так вот, родители были недовольны поведением моей сестры. Она подвергала себя опасности, игнорируя все замечания. Од вмиг забывает о боли, с любопытством слушая Генри, только иногда кривясь от неприятных ощущений. — Однажды она не удержалась и упала, сломав руку, — Генри выдыхает, откладывая в сторону вату. — Отец снял ту качелю, и сколько бы я не просил ее вернуть, всегда получал строгий отказ. — Как несправедливо… — шепчет Од. — И правда, жизнь полна несправедливости, — он берет эластичный бинт и невесомо прикасается к немного опухшей лодыжке кончиками пальцев. Одиннадцать сглатывает скопившуюся в горле вязкую слюну, напрягаясь всем телом, но Генри вновь накрывает ее колено своей рукой и размеренно поглаживает кожу, успокаивая. — Все в порядке, я просто наложу бинт, — Крил говорит негромко, от чего его бархатный низкий голос приобретает успокоительный эффект. — Хорошо, — отвечает она неуверенно, следя за теплой мужской рукой, что отрывается от ее кожи. Генри садится у ног Од, укладывая раненую на свои колени. С каждым новым слоем эластичного бинта по телу девушки разносятся волны предательских мурашек, а каждое ненавязчивое прикосновение отдается легким покалыванием во всех конечностях. — Ну вот и все, — он поглаживает уже забинтованную лодыжку. — От меня много проблем, прости за это, — выдавливает из себя Оди, стараясь дышать ровно: смесь боли от полученной травмы и прикосновений Крила воздействуют на нее не самым лучшим образом. — Пообещай, что больше не будешь подвергать себя опасности, — он строго смотрит в глаза напротив, но когда девушка закусывает губу и устремляет взгляд вниз на сцепленные в замок руки, его суровый взгляд смягчается. — Эй, ты чего? — он подцепляет ее подбородок пальцем, заглядывая в янтарные глубины, что затягивают с каждой секундой все сильнее. — Спасибо за помощь, — шепчет Одиннадцать севшим голосом, все еще кусая губу. Мужчина в очередной раз ловит себя на том, что не может оторвать от этих пухлых губ взгляд. — Не нужно, Оди, — Генри проводит пальцем по нижней губе, не зная, что именно просит: не благодарить или остановиться терзать зубами тонкую кожу. Одиннадцать упирается руками в постель за спиной и, когда мужчина тянется к ней навстречу, ее пальцы нащупывают твердость под подушкой. Пистолет. У нее под подушкой пистолет. Осознание реальности, как ведро ледяной воды, окатывает ее с ног до головы, приводя в чувство. Ох уж эта жажда мести… Она тянется к губам Генри, сплетаясь с ним в самом нежнейшем поцелуе на своей памяти, и нащупывает стальную рукоять под подушкой. Генри полностью растворяется в моменте близости, закрывая веки и зарываясь пальцами в длинные волосы девушки, ближе притягивая ее к себе. Ее мало. Ее никогда не будет достаточно. Язык Од движется хаотично, мозг не успевает справляться с масштабом бушующих внутри эмоций. По щеке катится одинокая слеза, теряясь где-то в ткани скомканного одеяла. Ведомая не ею вовсе рука, держащая револьвер, выныривает из-под подушки и в мгновение ока упирается дулом Генри в висок. Он успевает только распахнуть веки, когда палец, лежащий на курке и ждущий своего часа, давит вниз, приводя в исполнение предрешенный приговор. Одиннадцать задерживает дыхание, ожидая громкого выстрела, но когда вместо него звучит глухой щелчок, она отрывает взгляд от застывшего Генри и гипнотизирует пистолет в руке, что подвел ее в самый ответственный момент. — Оди… — он шепчет ей в губы, затем отстраняется, будто обжегся. — Но… почему? — Я поклялась себе, — рука девушки, держащая пистолет, начинает слабеть и трястись, как и ее голос, но она старается держать себя в руках. — Я поклялась, что убью тебя. Что отомщу за свои страдания. Крил поднимается с кровати, начиная расхаживать по комнате и нервно посмеиваться, будто все происходящее — комедийное представление. Он зачесывает пятерней беспорядочно лежащие пряди назад и, наконец, смотрит на Од, что неморгающим взглядом следит за каждым его движением, все еще с пистолетом в руках. — Ты права, Оди, — он подходит ближе. — Я не заслуживаю жизни, — Крил выхватывает из ослабшей руки пистолет, и по комнате раздается негромкий щелчок. — Ты забыла снять револьвер с предохранителя, — он возвращает оружие в руки Од, что не может пошевелить и пальцем от шока. — Предохранитель? — она опускает глаза на маленький рычаг, выступающий на торце. Ну конечно же, она о нем забыла. — Теперь ты можешь выстрелить, Оди, — Крил раскидывает руки в стороны, будто бы приглашая поцелиться себе прямо в сердце. — Закончи наконец мое жалкое существование. Накажи за то, что я с тобой сделал, — его голос приобрел молебный тон, а из глаз выступили предательские слезы. — Ну же… Од не в состоянии вымолвить и слова, роняя пару слезинок на побледневшие щеки. Тело словно отсоединилось от разума, отказываясь подчиняться здравому смыслу. Почему она колеблется? Почему она не может спустить этот чертов курок? — Ты открыла во мне ту часть человеческого, что всю жизнь была недоступна, — он продолжает стоять неподвижно. — Я научился чувствовать рядом с тобой. Понял смысл бытия. Познал ценность момента, — его руки обессиленно опускаются. — Я благодарен судьбе за тебя. А теперь… — он подходит ближе. — Стреляй. — Не… — ее голос срывается на первом же слоге. — Не будь таким. — Каким? — выдыхает Генри, склоняя голову в непонимании. — Будь как раньше… жестоким, злым, невыносимым. — Од… — Дай мне повод нажать на курок! — Я дал их предостаточно. Сделай уже то, что должна! — он подходит к Одиннадцать, вплотную прислонившись грудью к дулу пистолета. Девушка сверлит вздымающуюся от глубоких вдохов грудную клетку мужчины, упирая холодное оружие прямо в сердце. Один выстрел — и все закончится. Всего одно нажатие на спусковой крючок — и она свободна. Дрожащая рука предательски падает вниз, не выдерживая тяжести оружия. Последние остатки сил в колотящемся от переизбытка напряжения теле покинули ее вместе с решимостью убить Генри Крила. Она не успевает понять, как мужчина оказывается нависающим над ней, в чрезвычайной близости. — Оди, — шепчет он, оглаживая заплаканное лицо с трепетной нежностью. — Если бы все с самого начала сложилось иначе… Губы Генри накрывают ее губы, и она отпускает напряжение в одеревенелых конечностях, поддаваясь импульсу. Одиннадцать ощущает, как ладонь Генри зарывается в копну густых волос на ее затылке и оттягивает назад, открывая доступ к шее. Она издает приглушенный стон, когда Генри впивается в ее нежную кожу, оставляя новую порцию красных отметин. Он проводит языком по пульсирующей венке, легонько прикусывая ее зубами, от чего по спине пробегается табун мурашек. Ее тело отзывается быстрее, чем мозг успевает сопротивляться. Пальцы слабеют, разжимаясь один за другим по мере того, как язык мужчины скользит вверх и его зубы смыкаются на остром подбородке. Рука Од обессиленно повисает над полом, разжимаясь, когда револьвер глухо звякает, столкнувшись с деревянными досками. Она не обращает на это никакого внимания, все больше погружаясь в омут голубых глаз, что пристально уставились на нее в этот момент. — Ты стала той самой пощечиной, что спустя долгие годы забвения привела меня в чувства, — говорит Генри, покрывая щеки девушки россыпью из поцелуев. — Я хочу тебя, Оди, — он доходит до трепещущих век и, оставив на них последний поцелуй, отстраняется. — Хочу тебя целиком и полностью. Ты позволишь мне? — мужчина огибает черты ее лица своим взглядом, невесомо поглаживая висок большим пальцем. Когда Одиннадцать льнет к его ладони, зарываясь в нее носом, это служит беззвучным подтверждением, давая зеленый свет к действию. Генри вновь впивается в ее пухлые губы, с нетерпением проникая внутрь рта, будто не может дождаться испробовать самое вкусное блюдо на этой планете. Они сплетаются языками в безумном танце, издавая кружащие голову мокрые звуки. Крил нехотя отрывается от манящих губ, чтобы вкусить новый лакомый кусочек ее тела. Он опускается вниз, не разрывая зрительного контакта, и сгибает ее ноги в коленях, раздвигая их в стороны. — Что ты делаешь? — выдыхает Од, когда мужчина наклоняется, коротко целуя низ ее живота поверх платья. — Я хочу попробовать тебя на вкус, — отвечает Генри, удерживая верхнюю часть своего тела на согнутых локтях. Он зарывается кончиками пальцев под юбку, сантиметр за сантиметром оголяя молочную кожу. Девушка спешит сдвинуть ноги, но крепкая хватка на бедрах не дает ей этого сделать. — Не шевелись, Оди. — Постараюсь, — она закусывает ладонь между зубов, устремляя взгляд на Крила, что бесстыдно погружается под одежду, оголяя больший участок кожи. — Я готов съесть тебя, Оди, — шепчет он, открывая доступ к кружевным трусикам белого цвета. Генри склоняет голову, зарываясь носом в ее половые губы, скрытые за тонким слоем кружева, и вдыхает пьянящий природный аромат. Оди испускает приглушенный стон сквозь закушенную во рту ладонь, на автомате снова сводя колени. — Что я тебе говорил? — мужчина вновь раздвигает ее ноги и слабо прикусывает чувствительный бугорок сквозь ткань. Девушка охает, сжимая и натягивая в кулаках одеяло под собой. — Непослушная девочка. — Генри… — хнычет она, когда два пальца Крила начинают выводить одному ему известные узоры поверх белья. — Что, Оди? — он сдвигает ткань в сторону, и во рту начинает скапливаться слюна от открывшегося вида. Ее розовая киска так и просит, чтобы ее испробовали. — Пожалуйста… — просит Од. Все кажется нереальным в этот самый момент. Генри приникает к влажному бутону, проводя языком по всему периметру горячей плоти. Пульсирующая дырочка тянет к себе, и он скользит пальцем внутрь, медленно погружая фаланги одну за другой, пока те не исчезают внутри. Сердце Од грозится пробить себе путь наружу от того, насколько сильно его колотит внутри часто вздымающейся груди. Она чувствует, как к первому пальцу присоединяется второй, растягивая ее все больше. Обхватив плотно мужчину, она вздрагивает, когда пальцы скользят назад, почти выходя наружу, но спустя секунду возвращаются на прежнее место. Сделав первый толчок, Генри начинает наращивать темп, входя с каждым разом все глубже. Стоны девушки ласкают его уши, и он намерен доставить ей еще большее удовольствие. Его рот вбирает в себя набухший клитор, смачивая языком и причмокивая, мужчина смакует его как сладчайший десерт, тающий на губах. — Генри, это слишком… — мычит Од, не в силах выдержать напора. — Ты безумно вкусная, — почти что рычит он низким голосом, вновь мажа языком по распаленной горошине. — Я не могу насытиться тобой, — его пальцы покидают тугое влагалище, а на их место приходит все тот же горячий язык, что погружается внутрь, огибая каждую клеточку естества своим кончиком. Одиннадцать прогибается до хруста в позвонках, насаживаясь глубже на нещадно трахающий ее язык, мыча что-то в страстном бреду: слова не вяжутся в целостное предложение. — Генри, я… — пытается выдавить она. — Я сейчас… о, Боже! — вскрикивает, когда чувствует сладкую негу, разливающуюся по всему телу. — Да, моя девочка, — рычит он, упиваясь ее сладкими соками. Од зажимает его голову между ног, содрогаясь и сжимаясь в сплошной чувствительный клубок нервных окончаний. Находясь в тисках, он не имеет возможности пошевелиться. Но Генри и не думает отстраниться, напротив — сильнее вжимается в промежность, наполняя легкие ее возбуждением. И когда девушка издает последний звучный стон, раскидывая колени в стороны, она высвобождает мужчину из оков своей страсти, следя за его движениями помутневшим рассудком. — Я бы ел тебя на завтрак каждое утро, — облизывается он, поднимаясь к лицу Од. — А твои панкейки — на десерт, — он накрывает ее губы, завлекая в тягучий поцелуй, прикусывая и так истерзанную собственными зубами Од губу. — Я не фанатка готовки, — на выдохе произносит она, пытаясь восстановить дыхание. — Но, пожалуй, готова идти на уступки. Мужчина смеется в изгиб шеи Оди, и девушка подхватывает его настроение, широко улыбаясь. Генри постигает довольно примитивную истину: рутина и цикличность людского существования — неотъемлемая часть жизни. Сейчас же он наслаждается теми вещами, что до недавних пор отрицал всеми фибрами души. Ошибочно полагал, что стоит выше примитивных людских нужд, убегая от реальности. Сейчас же он никуда не бежит. Он желает замедлить течение времени, только бы иметь возможность наверстать то хорошее, что обходил стороной мучительную вечность.