Река между нами

Он не просыпался от кошмаров, потому что, честно говоря, даже и не позволял себе заснуть. Стоило закрыть глаза — и она тут же появлялась перед ним. В том зале, среди руин. Всего в нескольких шагах. Слишком близко, чтобы дышать. Слишком близко, чтобы забыть. Непозволительно близко. Всё началось почти обыденно. Будто просто очередная битва и ещё одна ловушка — как будто ничего не предвещало беды. Они с Гермионой нашли один из последних крестражей, который был спрятан в развалинах слизеринского крыла, где стены рухнули, где пахло пеплом и тёмной магией, а воздух был пропитан гарью и сырой каменной плесенью.

Мир казался неуловимо кривым. Будто всё уже произошло, и они опоздали на свою собственную судьбу.

Крестраж был словно ядовитая змея —скользкий и опасный, вонзал свои тёмные щупальца в разум, нашёптывая гадости:

«Ты ничтожество. Тебя забыли. Она любит другого. Ты лишний.» Но они выстояли — вместе, сражаясь плечом к плечу, им удалось уничтожить его. Когда клинок впился в тёмный шар, Рон вскрикнул от боли, магия крестража ударила его в грудь, будто в сердце вошёл лёд, но Гермиона крепко схватила его за руку, без колебаний, удерживая его на ногах. И это удержало его, вернуло в тело, в мир, в себя.       Она была рядом. Живая. Реальная.

Они разделились с Гарри у ближайшего лестничного пролёта.

Гарри рванул налево — туда, где гремел Великий Зал, охваченный огнём, где шла самая ожесточённая битва. Где, возможно, был Волан-де Морт. Где пламя отражалось в витражах, и рушились балконы. Где в каждой вспышке света решалась чья-то судьба.

      Рон с Гермионой — направо, в коридоры, слабо освещённые дрожащими отблесками заклинаний, где воздух был густой от дыма и летящей пыли.

Он краем уха слышал, как Гарри что-то кричал им вдогонку — коротко, резко, будто в последний раз. Но голос тонул в нарастающем рёве разрушения. Потолки трещали, осыпаясь, как скорлупа над головой. Обломки арок рушились вниз, разрывая воздух. Повсюду — всполохи дуэлей, ослепляющие проклятия, стоны раненых и гул магии, превращающие стены в пепел. Пол дрожал под ногами. Хогвартс — умирал. И они шли вперёд. Вместе. Рука об руку. Плечо об плечо. Рон думал, что они просто пережили слишком многое вместе. Они трое — друзья. Она для него — сестра. Самая родная, пусть и не по крови, но стала для него наравне с Джинни. Он, конечно, когда-то в неё был влюблён — как мальчишка.

Но потом появился он — Малфой.

Сначала — злость на Гермиону, потом обида, и даже гнев на неё. Рон спорил, ругался, рвал и метал. Он даже кричал на своего лучшего друга Гарри — «Гарри, да ты что, не видишь? Миона наша подруга — связалась ни с кем иным, а с Малфоем!» Внутри всё кипело — горечь, боль, обида. Он не понимал и не принимал. Слишком резко, слишком неожиданно.       Слишком не он.

      Но потом — замолчал.

Потому что увидел своими собственными глазами, что Гермиона рядом с Малфоем стала другой. Спокойнее, свободнее, смелее. Словно выдохнула впервые за много лет.

И вот тогда — Рон отпустил. Ну, по-своему... С болью, но честно.

Он против воли, но всё же — стал уважать Малфоя. Не как друга. Не как родного. Но как человека, который, чёрт возьми, изменил её — к лучшему.

Но всё оборвалось в тот самый миг…

В зале, полном холодного пепла и рвущегося ветра, когда стены дрожали и падали, Гермиона сделала шаг к нему. Когда её губы коснулись его, он замер.Словно бы всё это уже происходило — где-то в другой жизни, где они не ссорились, где она могла бы любить его. Он знал этот запах. Полынь, стёршаяся в пальцах, жар дыхания на коже и невыносимая близость — как шип, вонзившийся под ребра. Её губы были тёплыми, обжигающе родными. Слишком... Слишком знакомыми. Ему хотелось закричать. Отшатнуться. Разорвать это прикосновение — но тело не слушалось. Грудь Гермионы прижималась к его, пальцы обвивали шею, словно в танце... или петле. И он целовал её в ответ. Механически. Без выбора. Как кукла в чужих руках. Рон не чувствовал сердца. Казалось, оно ушло глубоко в землю, в золу, куда-то в глубину, где его больше не существовало. Бьётся ли оно? Или умерло тогда, в тот миг? Он не знал, сколько длился тот поцелуй — секунды или вечность. Не знал, чьё имя сорвалось с её губ в этот момент — его ли, Драко ли, или ни одного. В её глазах, когда она отпрянула, горел ужас. Не раскаяние — нет. Паника. Словно что-то сорвалось, вырвалось наружу, и она увидела бездну, в которую заглянула сама. Но в тот же миг — всё это испарилось, и в её взгляде была лишь пустота. Он не мог понять, что только что произошло, с трудом отняв от неё взгляд, он увидел его.       Малфой. Драко стоял чуть поодаль недвижимо, словно вбитый в землю, бледный, как призрак, который не знает покоя. Он не шевелился, не дышал — только смотрел. И в его глазах не было ни гнева, ни ярости — там царил ледяной, пронизывающий до самых глубин ужас, тяжелое предчувствие безжалостной катастрофы, как будто он уже видел падение всего, что так любил, чувствовал, как рушится весь его мир. А он — бессилен, время будто застыло, растянулось, превратилось в пытку, а внутри — пустота, холод и бездонная тьма, что пожирала душу без остатка. Он не мог сделать ни шага. Лишь стоял и умирал, медленно, без крови, без слов и звуков, но с зияющей дырой в самом сердце. Гермиона посмотрела на Драко, точно бы в самую душу, и в этом взгляде не было случайности. Только мучительная тишина и невыносимая ясность — словно она уже знала или чувствовала, что он стоит там, что он видел их, что теперь — он никогда не забудет этот момент. И всё равно — не отвела глаз, смотрела на него совершенно пустым взглядом, без оправданий, без слёз, без страха или ярости — только пустота. Рон видел, как она смотрела на Драко — словно, ждала чего-то важного, но так и не дождалась. Глубоко вдохнула — едва слышно, как перед прыжком с обрыва, оттолкнулась и исчезла. Вспышка света. Тишина. Жгучий ожог воздуха. Рон остался неподвижен, с горечью на губах и криком, застрявшем где-то в горле, он не мог найти слов, чтобы объяснить всё произошедшее: ни себе, ни Малфою. Драко стоял так, будто земля под ним провалилась, а он всё ещё держался — из упрямства, не из надежды, не моргнул и даже не шелохнулся, с лицом, которое Рон будет видеть в своих ночных кошмарах — мертвенно-бледным, с глазами, в которых захлёбывалась беззвучная боль. Та, что не кричит — а горит, выжигая изнутри. Та, что делает человека тенью самого себя. И эта тишина между ними — тяжёлая, давящая, как камень, который невозможно снять.

Рон сжал кулаки, он хотел сказать хоть что-то.

      

— Это не то, что ты подумал. Прости... — почти сорвалось.

Но горло сдавило, все слова утонули на выдохе, ни одно из них так и не вышло, не смогло выбраться наружу. Всё в нём будто тонуло — в пепле, в стыде, в невозможности. А Малфой просто посмотрел на него ещё мгновение, в упор, насмерть, прежде чем медленно развернуться и уйти. Будто навсегда. И этого оказалось достаточно, чтобы Рон понял: его слова уже ничего не изменят.

Позднее, когда всё стихло и над руинами Хогвартса поднялись первые лучи рассвета, он стоял рядом с Гарри, и не знал, что сказать. Но это была не та жизнь. И не та Гермиона.

А Гермиона… Гермиона — исчезла. И не оглянулась.

С тех пор прошло полгода.

Драко и Рон пересекаются почти каждый день — в коридорах Аврората, на совещаниях, в кабинетах, где воздух между ними пропитан старым пергаментом, формальностью и недосказанным прошлым. Они кивают друг другу, сухо, коротко — как чужие, но они ведь и не были близкими. Бывшие враги? Тоже вряд ли, ведь Рон когда-то уважал Драко, но теперь они — лишь незнакомцы, которые когда-то делили одно прошлое: одну войну, по разные стороны баррикад и одну женщину. Никто из них не вспоминает ту ночь, никто не произносит её имени. Никаких объяснений, никаких разговоров об этом, никаких попыток что-то понять или вернуть. Теперь это молчаливая договорённость, как мёртвая зона, как ожог, который не заживает, и потому его не трогают. Холодный чай на столе, бесчисленное количество стопок дел, писем, протоколов. Пустые диалоги о миссиях, а между ними — пустота, в которую ни один из них не смотрит. Иногда, поздно ночью, когда коридоры пусты, а лампы светят тускло, когда все уже уходят домой, Рон остаётся один в своём кабинете, открывает нижний ящик своего стола и достаёт один старый, почти выцветший, обожжённый лист, на котором нацарапана всего одна строчка: «Малфой, мне нужно сказать тебе...» Он знает её наизусть, но всё равно читает снова и снова. И каждый раз застывает. Потому что всё, что он может сказать — это: «Я не знаю, почему она это сделала. Но я почти уверен — это была не она...»

Не она же...?

Только не говорит. Не может. Потому что сам в это не верит до конца... А вдруг он ошибается? Вдруг всё было на самом деле? А вдруг она действительно...?

Бред, он знал, что она любила Малфоя, видел, как она на него смотрела, она всегда искала его взгляд. Что-то не складывалось.

      А Гермиона... Гермиона — исчезла.

Растворилась, как дым, как будто её никогда не существовало в их жизни. Без прощания.

Будто вырвали страницу — и осталась пустота. И никто не знает, была ли она. С тех пор — ни весточки, ни знака, ни одной зацепки, ни одного магического следа. Будто сама магия отвернулась, словно она сама выбрала — исчезнуть. Не для всех, а именно для них.