Река между нами

Джинни медленно опустила палочку, но не убрала её. Кончик ещё подрагивал, готовый в любой момент выпустить новое заклинание. Не потому что она боялась брата. Потому что боялась того, что сейчас произойдёт между ними. Рон стоял напротив — грудь вздымалась, кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Беззвучный крик застрял у него в горле, лицо пошло багровыми пятнами, и Джинни видела, как он буквально задыхается от ярости, запертой внутри заклинанием. Таким она его не видела никогда — даже там, в Хогвартсе, когда рушились стены и умирали друзья. — Рон, послушай... — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я знаю, что ты хочешь накричать на меня. Что я сошла с ума, что я предала её, доверившись последнему человеку на земле, которому едва ли можно доверить хоть что-то. Я всё это уже сама себе сказала. Поверь. Она сделала паузу, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрел сквозь неё — туда, где только что висело в воздухе её признание. — Каждое слово, Рон. И ещё кое-что похуже, чего ты, возможно, даже не придумал. Я не спала три ночи перед тем, как отправить то письмо. Огонёк лампы дрогнул от сквозняка, и на секунду комната погрузилась почти в полную тьму. Когда свет вернулся, Джинни увидела, что Рон перестал дёргаться. Он просто стоял и смотрел на неё с какой-то отчаянной, беспомощной мольбой, от которой у неё сжалось сердце. — Я сниму Силенцио, — сказала она твёрже. — Но сначала ты дашь мне договорить. Не перебивая. Потому что если мама услышит... если она узнает, что здесь происходит... — Джинни не закончила. Им обоим не нужно было объяснять, что случится, если Молли Уизли узнает, что её дочь тайно встречалась с Люциусом Малфоем и передала ему дневник Гермионы. Рон посмотрел на дверь, потом снова на сестру, и коротко, почти незаметно кивнул. Взмах палочки — тихий хлопок, почти как лопнувшая струна. Рон судорожно втянул воздух, сгорбился, опёрся ладонями о колени. Несколько секунд он дышал тяжело, рвано, будто вынырнул с глубины. А потом выпрямился и посмотрел на неё. — Ты... — голос сорвался на хрип. — Ты отдала её дневник. Её дневник. Люциусу Малфою. — Да. — Джинни... — Я перечитывала его восемь раз, Рон. Девушка шагнула к нему, и в её глазах блеснули слёзы. — Восемь! Я знаю каждую страницу наизусть. Каждую помарку, каждую букву, каждый след от пальцев на полях. Я открывала его по ночам, когда никто не видел, и читала до рассвета, пока глаза не начинали жечь, как от песка. Она замолчала, прикусив губу, и отвернулась к окну. — Знаешь, что происходило на четвёртый раз? На пятый? Я переставала видеть слова. Я начинала слышать её! Голос Джинни дрогнул. — Слышать, как она смеётся над вашими дурацкими шутками. Как бормочет себе под нос заклинания, когда думает, что никто не слушает. Как она поправляла книги на полке — всегда по алфавиту, всегда идеально ровно, и злилась, если кто-то ставил не на место. Я видела её улыбку, Рон. Её руки. То, как она закатывала глаза, когда вы с Гарри начинали спорить о квиддиче. Она повернулась к брату и посмотрела ему прямо в глаза. — Я не расследование вела. Я просто... скучала. Так сильно, что это становилось единственным способом побыть с ней рядом. Тишина, повисшая в комнате, была такой глубокой, что Джинни слышала, как где-то внизу, на кухне, миссис Уизли тихо напевает старую колыбельную. Рон не двигался. — И тогда я поняла, — продолжила Джинни уже спокойнее, хотя голос всё ещё подрагивал, — что я не могу найти правду. Потому что я ищу не факты. Я ищу её. И каждый раз нахожу — но не там, где нужно. — Я находила воспоминание, тёплое, как старый свитер, и проваливалась в него с головой. А зацепки... они ускользали. Она подошла к брату и села рядом с ним на край кровати. Их плечи почти соприкасались, как в детстве, когда они прятались от грозы под одним одеялом. — Люциус Малфой не любит Гермиону, Рон, — сказала она едва слышно. — Он даже не знал её по-настоящему. Но он любит своего сына. И когда он смотрит на эти страницы, он не слышит её смех. Он не вспоминает, как она пила чай у нас в Норе. Он видит только то, что написано без единого чувства ностальгии. Именно это мне и было нужно. Она замолчала, и в наступившей тишине старые часы на стене пробили четверть одиннадцатого. Каждый удар отдавался в груди глухим эхом. Рон медленно поднял ладони и потёр лицо — долго, до красноты на щеках, будто пытался стереть с себя всё разом. А потом опустил руки и посмотрел на сестру. — Значит, дневник у него, — сказал он медленно, будто всё ещё переваривал услышанное. — И ты правда веришь, что он поможет? — Я верю, что он посмотрит на эти страницы так, как я не смогла. А это уже больше, чем всё, что мы делали последние полгода. Рон долго молчал. Потом медленно выдохнул — длинно, тяжело, с какой-то древней усталостью, которая копилась в нём с той самой ночи. Он перевёл взгляд на свои ладони, всё ещё сжимавшие край покрывала, и вдруг невесело усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Знаешь, что действительно самое странное? — сказал он тихо. — Я ведь тоже ему поверил. Малфою. Ещё до того, как ты мне всё это рассказала. Джинни чуть склонила голову, ожидая продолжения. Рон не часто говорил о таких вещах, и она знала — сейчас его нельзя торопить. — Я сегодня стоял в Архиве и смотрел на него. Он не знал, что я там. А я смотрел и думал... — Рон осёкся, сжал челюсть и выдохнул сквозь зубы. — Думал о том, что он живёт этим. Не просто ищет. Он живёт этим. Полгода. Один. Без единого шанса, что кто-то скажет ему «спасибо». И я понял... Он замолчал и наконец поднял глаза на сестру. — Я понял, что больше не могу просто сидеть и ждать. Никто из нас не может. Джинни молчала, но взгляд её стал мягче, теплее — совсем как в детстве, когда она слушала его сбивчивые признания о неудачной тренировке по квиддичу или ссоре с Гарри. — Ты не один, — сказала она наконец. — Больше нет. А потом Рон вдруг повернулся к ней — резко, неуклюже, как он делал всё в жизни, — и обнял её. Она даже не успела удивиться. Его руки сомкнулись у неё на спине, сжали до хруста в лопатках, и он уткнулся лицом куда-то в её плечо — совсем как в детстве, когда ему снились кошмары, и он прибегал к ней в комнату, потому что Джинни была единственной, кто не смеялся над его страхами. Она замерла на долю секунды, а потом обняла его в ответ — так же крепко, запустив пальцы в его рыжие, вечно растрёпанные волосы. От него пахло дождём, потом и ещё чем-то — тем самым запахом, который всегда был у Рона после долгого дня, и от этого у неё защипало в носу. — Прости, — прошептал он куда-то в ткань её мантии. — Прости, что наорал. Вернее... попытался. — Ты даже рта не открыл, — тихо усмехнулась Джинни, и он почувствовал, как её смех дрогнул где-то над его макушкой. — Ну и что. Я всё равно орал. Внутри. Они замолчали. За окном зашумел дождь. Первые капли застучали по стеклу, смывая пыль с подоконника, и комната наполнилась этим тихим, убаюкивающим ритмом. Масляная лампа на столе мигнула в последний раз и погасла, оставив их вдвоём в темноте. — Мы найдём её, Джин, — сказал Рон, не поднимая головы. — Вместе. Мы все. — Знаю, — ответила она, и в голосе её не было ни капли сомнения. —Обязательно найдём. Они ещё долго сидели так — брат и сестра, два рыжих силуэта в тёмной комнате, — держась друг за друга, как за единственную опору в мире, который давно перестал быть простым и понятным.                                                      

 ***

Камин на площади Гриммо, 12, вспыхнул зелёным пламенем далеко за полночь. Гарри, задремавший в кресле над старым отчётом, вздрогнул и проснулся мгновенно — сработала старая привычка, въевшаяся в кровь за годы войны. Палочка сама легла в ладонь, но он не вскочил. Просто смотрел, как из камина, отряхивая с мантии пепел, выходит Драко Малфой. Он выглядел... по-другому. Не так, как в прошлый раз в Министерстве — с вечно ледяной маской и подчёркнуто прямой спиной. Сейчас в его движениях сквозило что-то почти лихорадочное. Глаза блестели, на скулах проступила тень от напряжения. В руке он сжимал свиток, и Гарри сразу понял: это оно. То, ради чего он пришёл. — Малфой, — Гарри кивнул, убирая палочку в кобуру. — Ты вовремя. Вернее, не вовремя. Третий час ночи. — Плевать, — бросил Драко, даже не пытаясь изобразить вежливость. Он прошёл к столу, развернул свиток одним резким движением и замер, уперев в пергамент побелевшие пальцы. — Я знаю, что с ней сделали. Тишина, повисшая в комнате, была такой плотной, что Гарри услышал, как скрипнула половица где-то наверху — кажется, дом просто дышал во сне. — И что же? — спросил он тихо. Драко поднял на него глаза, и Гарри увидел в них то, чего не видел никогда за все годы их вражды и вынужденного перемирия. Дикий запертый внутри ужас, который слишком долго не мог найти выхода. — Беллатриса…