Непозволительная слабость.

Две пары алых глаз одинаково отражают тусклый, холодный свет. Не имеют значения имена обладателей этих глаз, как не имеют значения и их жизни. Момент размывает грани – двое являются противоположностями, вытекая из одной единой личности. Бледные пальцы первоначального Доктора скользят по голой коже, лениво пересчитывают позвонки чужого, но своего тела – эти руки прохладны, от них идёт терпкая, но приятная дрожь. Поза сродни людским объятиям, но иной природы. Двое сидят совсем близко, но этого мало. Они не принадлежат никому. Не принадлежат никакой цели, никакой идее, когда главным становится мимолётный и всеобъемлющий момент сейчас. Никому, кроме друг друга и самих себя. А это – почти одно и то же. Взгляды мимолётно пересекаются. В них смесь тревоги и абсолюта доверия вместе с ней. Кажется, они позволили бы друг другу порвать себя беспрекословно. Вытерпели бы без единого слова. Разодрать кожу, сделать это живьём, яростно или нет, влюбленно или в ненависти, изничтожить лишь по одному зову прихоти. Возможно только потому, что совершенно точно знают – до этого не дойдёт, даже если желание будет нестерпимым. Доктор склоняется к своему созданию, тёплое дыхание остаётся на его ключицах. Истинно никакого оригинала здесь нет. Они – лишь созависимые части единой системы, каждый являет собой одну из множества версий, среди которых нет ни ошибочных, ни правильных. Даже распределение власти меж их частями не имеет значения, это лишь мелкие крупицы погрешностей. На деле все отличия бесконечно малозначимы. Руки. Пара ладоней сближается, в мягкой настойчивости переплетаются тонкие пальцы. Многословный жест. Каждый эгоистично хочет отдать другому каждую часть своего тела. Им нужно убедиться в существовании друг друга. Получить больше, больше значения. Убедиться в существовании непозволительных чувств. Это слабо, но помогает держать их под контролем. Или по крайней мере, в поле зрения. У одинаковых искусственных тел одинаковая температура, но прикосновения всё равно кажутся обжигающими. Губы Прайма приникают к шее, он неспешно втягивает запах чужой кожи. Движения неторопливы и оттого ещё более ярки. Они – переход на самое личное, прямые обращения к глубинам натуры партнёра. Это наглость. Пульс учащается, дыхание становится порывистым, нетерпеливым. Господство тела над разумом – непозволительная слабость, присущая всякому существу. И они презирали друг друга за желание поддаться этой слабости. Голова запрокидывается, открывая шею для прикосновений первоначального. Рот приоткрыт, закрыты веки. Такая доступность уязвимого места будоражит. В воздухе воздушно повисает судорожный стон – в бледную кожу шеи врезаются зубы. Сегмент прикусывает губу, но терпит бесприкословно. Пальцы в сцеплении сжимаются сильнее. Тактильность, ненавистно обожаемая. Насколько приятно, насколько властно чувство близости – это невыносимо и отвратительно. Оно захватывает тела, спутывает чувства, самое страшное то, что она совершенно душит рассудок. Губы опускаются ниже. В касаниях обманчивая нежность и текучесть шёлка. Размеренность движений хранила нечто по-мрачному притягательное. Это не танец и не постановка, но та самая театральная, сладостная напряжённость всё равно наполняет воздух. Какая низменная людская привычка искать романтичное в прозаичном.. Сознание упрощается, оно сводится к дважды два, простому и притом бесконечно правильному. Рука Первоначального едва касается ключиц, опускается ниже нарочито медленно. Под ней в робком дыхании вздымается грудь. Такое живое и человеческое движение... Человеческое, уязвимое. Они делали друг друга уязвимыми и это было приятно. Тонкая нить желания скручивается внизу живота сегмента. Чувство тянущее и яркое – особенно когда чужие пальцы изучающе оглаживают именно это место. Пусть рука опустится ниже. Сейчас совершенно не хочется ждать. Ласка приятна, безусловно, но мучительно сознание того что может быть ещё лучше. Личность захватывает всепоглощающее желание. И не имеет значения, что это желание презренно. Единственный способ избавиться от столь низкого соблазна – поддаться ему. Вздохи идут нарочито громкие, нарочито чувственные – это добавляет пыла, когда пальцы наконец касаются паха. Сегмент сам слабо толкается в чужую ладонь. Прикосновения глушат рассудок и здравый смысл, сейчас хочется больше и уже неважно ничто иное. – Быстрее. – При всём желании говорить твёрдо, шёпот стоит на шаткой границе приказа и мольбы. – Сегодня ты сдаёшь позиции. – Слова Прайма приятно обжигают своим холодом. Ровно как и движение руки на члене. Тонкие, отточенные работой рельефные пальцы скользят по плоти... Это красиво. – Нет настроения медлить. – Фраза быстрая, прерывистая. Не хочется тратить дыхание на слова, не хочется на них отвлекаться. – О, какая жалость.. – Движения слишком пробирающие, чтобы обращать внимание на едкость слов, на холод обстановки, на оценивающий, острый, алый взгляд. Глаза, прикосновения, внимание Прайма – отливающие сталью лезвия, сейчас они подвергают вивисекции нутро сегмента, в то время как руки столь противоречиво наливают тело истомой. Сегмент отвечает на взгляд гораздо более затуманенно. Чтобы думать об этом, сегодня ему слишком хочется позволить себе слабость.