Случайный шанс

POV Ларс Мои ставки на этот разговор сыграли только отчасти: Майкл понял меня, но понял не всё. И не со всем из понятого был согласен. Оттого и ушёл, сославшись на работу, как только мы покинули питомник. Жаль, у меня было что добавить к нашему разговору. Но, наверное, нужно дать ему время. Я чувствовал, что он не доверяет мне. Он насторожен. Он видит во мне угрозу. Майкл предан хозяину, как вымершие к этому времени овчарки. Это не было плохо, нет. Я ведь не собирался занять место сэра Алана. Про симбиоз я говорил совершенно искренне. Да черт! Я ради этого пересмотрел свое отношение к секретарю. Постарался понять. Вчера вон помог на сцене, подыграл. Нет, это и мне было выгодно, но… Но хлопотно и необязательно. Я досадливо закусил губу. Сейчас, наедине со спящими в крио-сне семенами можно было ненадолго сбросить маску. Половина из спящих здесь никогда не проснутся. Интересно, им там снятся сны? Вот мне вчера приснился… Я видел пляж с черным песком. Сэра Алана, в том, другом странном облике. С седой прядью, окклюдером с вышитым на нем чертополохом, прикрывающим глаз и себя. Только уже взрослого. И поцелуй. Это был третий сон за всю мою жизнь. Хотя нет, второй. Первый оказался вовсе не сном. Я тогда действительно случайно шагнул за стену. В город. Город, которого нет. Больше нет. И сегодняшний сон заставил меня выслеживать Майкла. Планировать разговор. Мне… мне странным образом не хотелось, чтоб он повторил судьбу города. За себя я был спокоен. А вот он… даже самые преданные собаки могут стать ненужными. К чёрту! Я ощущал, что время ещё есть. А учитывая изменения в причёске… у Майкла этого времени стало немного больше. Я ещё раз обвел взглядом хранилище. Жизнь, поддерживаемая паллиативной терапией. Печально. Нестерпимо захотелось выйти на воздух. Я развернулся и направился к лифту, вдоль морозильных камер, с полок которых стекали струйки белесого «дымка» — это испарялся жидкий гелий, поддерживающий холодную не-жизнь редких видов, которые чья-то рука внесла в список «на сохранение». Все оставшиеся в этом мире были такими же, как эти семена. Почва же, в которой они могли прорасти ждала их, нас, по другую сторону портала. Пригодных к жизни планет в нашей галактике обнаружено пока не было. А уровень технологий делал невозможной описанную в фантастических книгах «терраформацию»… Три минуты в кабине лифта я смотрел в аквамариновые глаза. Сто восемьдесят секунд я размышлял о том, как сложилась бы моя жизнь, будь у меня брат. Наконец двери открылись и тихий женский голос печально произнес: «Атриум». Это прозвучало так… будто меня подняла из глубин бездны некая добрая, по-матерински любящая сила, а я стремился наверх, чтобы уничтожить её… или себя… Бред. Я прошел мимо рядов гербариев в полимерных саркофагах. Сегодня утром те из них, редкие экземпляры которых ещё можно было обнаружить на планете остались только здесь. Никаких сожалений о том, что моя рука вчера повернула второй ключ, что мои пальцы вместе с пальцами сэра Алана нажали на кнопку я не испытывал. Мы просто ускорили наступление неизбежного. Сэкономили ресурсы для жизнеспособных пациентов. С легким перезвоном открылись передо мной стеклянные двери административного комплекса, под ноги легли клеймленые, замшелые доски тропинки, ведшей вниз к террасе с ивами у самой воды. Настил вился, плавно огибая покачивающие длинными тонкими ветвями, серебристые деревья, шел мимо пирса, и дальше в сторону березовой рощи за озером. Интересно, здесь, в этом «живом мире», есть хоть что-то действительно настоящее? В смысле то, что выросло само по себе, по своей воле? Маловероятно. Дощатый настил уводил меня всё дальше вдоль кромки озера, где легкие волны набегали на черные камни, в них покачивались нити водорослей… На одном из камней я заметил выжженную лазером надпись: «Колония спирогиры, пересажена…», а дальше даты, названия иссохших в прошлом столетии озер. Я вздохнул и двинулся дальше. Среди расчерченных темными штрихами березовых стволов, под их плакучими зелеными ветвями, мне почему-то стало немного легче. Метров пятьсот спустя деревья расступились, открывая вид на поросшую невысокой травой каменистую поляну. Что-то было в ней. Захотелось подойти ближе. Возможно, даже дотянуться до травы. Странные ощущения. Очень. Вообще день сегодня… Я прошел дальше, на середине луговины тропка делала изгиб, почти петлю. На краю дощатого настила я заметил табличку, какими отмечали самые редкие из реликтовых растений. Приблизившись я прочел надпись: «Чертополох розовый», но за этой вывеской было пусто, просто продолжался ковер лютиков и клевера. Тоже наверняка пересаженных откуда-то. В пустошах они бы не выжили. На минуту представилась картина из того времени, когда все люди уйдут отсюда. Что если реакторы, питающие купола ещё какое-то время простоят, продолжат работу? Справятся ли эти, бывшие когда-то обычными сорными растениями, цветы? Я уже было развернулся, чтобы пойти дальше, как вдруг заметил колючий куст, выбивающийся из-под небольшого растрескавшегося камня у самой тропы. Мягкие, сочные темно зеленые листья, покрытые слоем беловатого пуха и увенчанные иглами колючек были такими живыми и настоящими, что я затаил дыхание. Величественное и своенравное растение, отказавшееся жить по правилам прописанным системой, покачивало на ветру нежными, розовато-сиреневыми соцветиями, обернутыми в шипастую, чешуйчатую броню чашелистиков. По нему, собирая ароматный нектар и золотистую пыльцу, ползло толстобрюхое, мохнатое насекомое с полосатым тельцем. Оно с гулким жужжанием поднималось в воздух, перелетая с цветка на цветок… И как же оно называется? Нет, это не оса и не шершень, их я знал, вернее читал о них, а это… Шель? Нет, точно — шмель! — Здравствуй, единственный свободный цветок в этом искусственном мире, — произнёс я, медленно опускаясь на корточки, чтобы рассмотреть это чудо ближе. А может… Может родители всё же были правы? Может у этой несчастной планеты ещё есть шанс? Чертополох качнул на ветру соцветиями и мне показалось, что шипастые листья потянулись ко мне. Подумалось, что он слышит меня, радуется и отвечает. Сочные, жесткие стебли, покрытые рядами колючих наростов, клювастые остья чашелистиков, защищающих нежные трепетные розоватые лепестки, обрели ещё более насыщенный цвет. А похожие на давно вымерших морских ежей шарики бутонов начали распускаться, проклевываясь фиолетовыми лепесточками. «Elfen Lied» — всплыло воспоминание о увиденном в детстве мультике, где девочка эльфийка жила за огромной стеной, а внутри был город богов, к которому она хотела пройти. Она пела цветам на поляне и те начинали распускаться, а лианы подниматься вдоль стены… Это был очень старый мультфильм, такие больше не снимают. Люди не верят, что песня любви и магия жизни воскресит мир… — Ты очень красивый. Намного красивее орхидей, запертых в стекло и якобы благородных роз, что я видел в садах верхнего города. Знаешь, генетики лишили их шипов и теперь эти розы стали ещё искусственнее. Но не ты. Ты настоящий и непокорный, — поделился я с ним наблюдениями. Теперь мне показалось, что не только он, но клевер и лютики обернули ко мне свои головки, а воздух наполнился таким ярким лесным ароматом, что слегка закружилась голова. Между серебристых досок тропинки, у самых моих ног, вытянул тоненький светло-зеленый усик вьюнок. Мох на краях настила заискрился капельками росы, и с его листо-стебельных частей начали подниматься буроватые спороносные головки. Кукушкин лен… Кто такой «Кукушкин», человечество уже не помнило, а вот что лен распускался небесно-голубыми нежными цветами… еще помнил. Почему лен? Какая забавная странность. Теперь я был практически уверен в том, что сам куст чертополоха раскрылся и зазеленел, а вся поляна с трепетом внимала моему голосу. Цветы обернулись ко мне, склонились травы и ветви берез потянулись, качнулись в мою сторону, слушая и отвечая. Ощущения странные, но приятные. Казалось, ещё минута и я услышу, о чём они говорят. Пойму что-то очень важное. Единственно важное.