Случайный шанс

POV Майкл Лифт опустил меня на минус одиннадцатый уровень, двери его открылись в закругляющийся бетонный коридор. Сухой прохладный воздух здесь пах пылью и железом. Технический этаж аварийного сумпа, представлял собой систему коридоров, окружавших колодец сброса. Туда, в случае сбоев на РБМК, могло сливаться все: от воды первого контура, до расплава из активной зоны. Однако сейчас, несмотря на вчерашние нагрузки, он был сух, пуст и чист. Тоннели, под потолком которых мерцали полосы дежурного освещения, увели меня к люку запасной штольни. Приложив руку к панели гермодвери, я увидел как засветились индикаторы, ожил монитор, показывающий пространство за ней: платформа, рельсы, эвакуационный поезд. Следом появилась надпись: «Открыть?», а из стены выехала консоль управления. Нет, туда мне не нужно, здесь всё в порядке. На десятом я проверил табло насосной станции: оба резервных ЦН были в ожидании — ГЦН работал в штатном режиме. На панели не было ни одного красного индикатора. Я оставил отметку посту контроля о давлении в магистралях и направился на следующий этаж. Резервирование и перерезервирование, водяные контуры, насосы охлаждения. «Чистая» вода второго и «грязная» — первого, колодцы и очистка отходов, а мир все равно не кажется мне безопасным. Контуры напомнили мне устройство Арадора… бывшее. На этаж выше. Дежурная вышка смотрела через толстое стекло в реакторный зал. Графитовые стержни-замедлители висели в гнёздах, цифры на стендах показывали нормальное состояние реактора. Эти штыри готовы в любой момент опуститься в шахту реактора, останавливая процесс… Контроль без контроля, всё происходит под действием гравитации. Это похоже на метод управления господина. Но я помнил протоколы атомной станции Полынь, в память о катастрофе на которой были названы ракеты. Тогда штыри не успели опуститься… застряли в пазах расширившегося от температуры замедлителя и станция превратилась в клокочущий ад… Я боюсь, безумно боюсь за моего господина, этот мальчик — Ларс, похож на такую систему. Не контроль, иллюзия контроля, а сэр Алан играет с ним. Играет в школу, войну, доверие — это опасно… Я поставил подпись рядом с отметкой ночной смены и закрыл окно наблюдения. Холл Токамака встретил меня сухим холодом и низким гулом, который чувствовался кожей сильнее, чем на слух. Воздух пах металлом, озоном и тонкой нотой машинного масла — как после работы компрессоров. Под подошвами слегка вибрировал бетон. Передо мной за широким панорамным стеклом стояла главная машина уровня — тёмный тор, закреплённый на массивной опоре. Поверхность камеры с плазмой была матовой, почти графитовой. Её пересекали широкие пояса крепёжных обручей и кабельные трассы. По периметру торуса выступали «карманы» диагностических портов — короткие цилиндры с толстым стеклом и герметичными крышками. Чуть выше, на фермах, висели секции сервисных мостков: на них сейчас не было никого, только мигали редкие маячки доступа. Это была интересная система: внизу реактор одного типа, выше — другой, системы которых дублировали питание купола. «Холодный синтез» и «горячий распад», это сочетание снова навело меня на мысль о сэре Алане и Ларсе. Еще раз в памяти всплыла фреска храма, где человек стоял между богом и смертью… Синтез и распад… Распад ядра… Ядра планеты… Дальше меня окутал воздух верхнего машинного уровня, здесь пахло металлом и пластиком фильтров. Я прошёлся вдоль рядов насосов, положил ладонь на кожух — вибрация почти не чувствовалась. Посмотрел на планшете графики: расход, давление — всё оказалось в норме. Хорошо, можно подниматься выше. А хотел ли я быть выше? Сэр Гриндевальд дал понять, что хочет этого. Он перестал видеть во мне вещь, но теперь, кажется, желал еще большего — чтобы я стал его опорой, почти равным. Но ведь я — всего лишь человек, человек узнавший бога. Эти размышления не покидали меня до самого энергетического уровня. Пахнуло озоном и теплой изоляцией, здесь располагались ионисторные литий-полимерные аккумуляторы. Кольца накопителей, маховики в вакууме за стеклом… Тик-так… тик-так… Они словно отсчитывали время до чего-то, но вот до чего? На пульте диспетчерской я провёл десятисекундный тест: Купол принял короткий импульс, система ровно сгладила пик и вернулась на стандартную кривую. Я задержался ещё на пару минут — посмотрел на общий щит распределения, пробежался глазами по схеме потоков. Пики вчерашнего дня, выход на плато, спад потребления — всё в норме. Меня ждали лабораторные крылья. Крылья… Крылья многоярусного подземного комплекса, раскинувшиеся шестигранниками этажей вокруг центральной шахты. Крылья управляемых ракет, способных спуститься с луны и превратить города в кипящие радиоактивные каверны. Крылья Ангела Смерти, с облупившейся иконы… Хорошо, что у моего бога нет крыльев, так он кажется человечнее. Но я отвлекся. Коридоры лаб. комплекса пахли спиртом и латексными перчатками. Горел мягкий белый свет, на дисплеях вдоль стен ползли строки показаний температуры и влажности. Голос в наушнике спросил разрешение на окно для сервиса одного из устройств — синтезатора искусственной крови. Я одобрил запрос, поставив на него интервал после 13:00. А ведь когда-то в детстве я хотел быть ученым — биологом. В старших классах мечтал стать медиком… но… Мать настояла, чтобы я пошел на юридический, потом пропихнула в услужение к сэру Алану. Так я оказался на ковре спустя пять лет незаметной работы… Я старался не выделяться, быть невидимым и неслышимым, но тут меня подвело усердие. На меня обратил внимание управляющий поместья, и порекомендовал господину… вместо своего сына. А еще три месяца спустя случился тот злополучный бунт. Я поднимался выше, а думал всё о том же. Комната культур «in vitro» заполнялась шелестом климат-камер. Я открыл один из шкафов, проверил питание, глянул на график полива. Регистратор прироста рисовал кривые, взглянув на них, я подтянул рукав халата заполнил короткую анкету по температурным коррекциям — отступление от нормы было в пределах допуска. In vitro… Исследование под микроскопом… Бог изучал мою душу именно так: выращивая образец, приготовляя препарат, опуская его на предметное стекло. Он познал меня, а я… кажется сделал нечто… правильное, для того, чтобы вчера утром он не приникал к окуляру, не рассматривал клеточное строение, погладил кончиками пальцев живой лист того, что должно было до последней молекулы пойти на образцы. А сегодня ночью, он вынес меня из лаборатории и поставил на стол в своем кабинете. Бессмысленный, никому не нужный, самый обыкновенный сорняк — одуванчик, теперь стоял в аккуратном горшке на столе у бога. Корни впервые почувствовали почву вместо тумана аэропоники, а желтый пушистый цветок потянулся к настоящему свету из окна. Этаж крио-фонда встретил инеем на кромках рам. Из открывшейся двери меня окатило холодом. К холоду я привык. С того самого дня, как боялся пошевелиться, стоя за щитами спецназа и глядя, как выходит под пули сэр Алан. В тот вторник, до сих пор помню даже день недели, я прощался с жизнью, уже представляя себя лежащим в луже крови на новом ковре. Я думал… Это было ужасно. Страх и его нестандартная форма насилия — тихий вкрадчивый голос произнесший: «Ты ведь хочешь сделать мне приятно?»… Вынырнув из воспоминаний, я сменил перчатки на утепленные, приоткрыл крышку одного бака, посмотрел как красиво потекли из-под нее вниз холодные струйки благородного газа. Вызвал тестовую выдачу образца: манипулятор уверенно достал из бака, и опустил в ячейку кассету. На экране мелькнули строки: идентификатор, дата, срок ревизии. Так же как эта бездушная машина, он достал меня из привычной среды и поставил на ковер. А ведь я в тот день просто переживал за людей… которых больше нет. Но в тот вторник, кроме унижения и страха, я почувствовал нечто новое. Как бы странно это ни звучало: моя жизнь обрела смысл. До этого я просто плыл по течению, исполняя волю матери и окружающих. После — для меня остались только его желания и приказы. Это было хорошо, я впервые встретил человека, которому действительно хотелось подчиняться. Он не сваливал свою вину на других, и делая всё чужими руками, всё равно работал и рисковал больше всех. Первым, вместо страха и простой попытки выжить, во мне проснулось уважение. После — проросло восхищение, оно сменилось обожествлением. И только спустя год я понял, что зачатки всего этого родились в одной простой «неправильности», кошмарного вторника. Он не просто не убил меня, он… Алан… не захотел меня унижать перед прислугой дома. Когда я вышел из его кабинета в его костюме, никто не посмел произнести ни слова. А вчера, два с половиной года спустя, я сказал ему правду. Я хотел любить его, и на этот раз был готов умереть ради того, чтобы он меня услышал. Но сэр Алан снова удивил меня, он подарил мне нечто похожее на ответные чувства, или хотя бы уважение к моим… Круговерть видений закончилась на минус первом этаже. Живая природа, даже в таком виде, всегда меня утешала и воспоминания о давнем отступили, сменившись тихой и трепетной надеждой. Он принес меня в спальню, укутал одеялом, расплел не нравившуюся мне косу… Он расчесывал мои волосы пока я спал, снял линзы, поцеловал… Теперь я верю, что всё это было. Я прошел в зону реликтовых ферм, пахнуло аэропонными смесями, влажной землёй и травами. Свет был мягким, рассеянным, но довольно ярким. Я брел между рядами стеллажей: проверил форсунки тумана, хоть это уже и не входило в мои обязанности. На стене, рядом с таймерами, висели карты полива. Инженер гидропоники из-за вчерашних сбоев изменил дневной график. Один маленький листик зацепился за сетку — я освободил его… приятно. На подходе к шлюзу лифта я остановился у обзорного окна. Оно шло кольцом вокруг всего этажа, и вид из него был такой, будто с вершины высокой круглой башни смотришь на раскинувшийся у ног город. За моей спиной. Была огромная центральная колонна-шахта, откуда лифт должен был вернуть меня на поверхность. В наушнике тихо пискнуло — энергослужба подтвердила мою заявку. Я ответил коротко, попросил отчёт к вечеру. Мысли были ясными и ровными. В шлюзовом амфитеатре я снова посмотрел в зеркало. В нём отражался человек в сером костюме со спокойным лицом. Я поправил манжет, снял перчатки, медленно выдохнул. В журнале обходов поставил последнюю галочку и отправил сводку на общий канал. Все работало правильно и тихо. Тишина — главное, она означает контроль. А он так важен для моего гос… Алана. *** Двери лифта тихо разошлись в стороны в тот момент, когда я уже повернулся к нему. И мой взгляд пересекся с ярко-аквамариновым. Ларс Кравец. Мальчик улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз, они остались холодными и сосредоточенными. — Добрый день, мистер Гилберт, — поздоровался он. — Добрый день, мистер Кравец, — эхом отозвался я. Думаю, моя ответная улыбка сейчас была точь в точь, как его собственная. — Хотите ознакомиться с лабораториями? — Да, очень. Кажется, вы уже успели это сделать, но… Возможно, я не слишком отвлеку вас от работы, если попрошу составить мне компанию? — мальчик чуть склонил голову. — Это не займет много времени. Обещаю. Почему-то у меня появилось стойкое ощущение, что наша встреча здесь не случайна. Причём, это не то, о чём говорят: «их свела судьба». Нет. Я подумал, что мальчик планировал эту встречу. Причём, именно здесь. Но разве это возможно? Или это во мне говорила паранойя? — Вовсе нет, мистер Кравец, я с радостью составлю вам компанию, — ответил я, сделав шаг в сторону. — Прошу, зовите меня по имени, — он снова улыбнулся и встал рядом со мной. — Я надеюсь стать вашим другом… в будущем. Пауза в его словах была совсем крошечной. И я не совсем понял, что именно он имел в виду: другом, как соратник моего господина или переманив меня на свою сторону, в случае соперничества с ним. — Хорошо, Ларс, — серьезно кивнул я. — Верность и дружба очень важны, особенно сейчас. Он поднял на меня взгляд, теперь улыбка достигла глаз, отразившись в них немного лукавым огоньком. Словно его шалость удалась. — Вы правы, сэр. Мы прошли мимо обзорного окна, свернули в питомник. Мальчик молчал, глядя на крохотные листочки. Было в его глазах что-то… странное. Словно его тянуло коснуться этих растений, но он опасался. — Столько усилий требуется сейчас для сохранения столь малого, — тихо произнёс Ларс. — И этих титанических усилий недостаточно. Я едва не вздрогнул. Его слова… Меня снова посетило ощущение, что в каждую фразу он вкладывает несколько смыслов, слой за слоем. Ничего не значащая правда, завуалированный в ней намек и только под ним то, что он действительно имеет в виду. — Люди делают всё, что в их силах, — ответил я, подобрав формулировку. — Да. Только… Нельзя пробудить то, чего нет, — он остановился. Чуть тряхнул волосами. — Знаете, когда я готовился к одному из докладов в школе, изучал стадии истощения. Четвертая, терминальная, для человека длится от трёх до десяти дней. И она — необратима. Даже при условии интенсивной терапии. Терапия может только продлить её, но не обернуть вспять. Он вздохнул и обвел взглядом питомник. Сейчас я понял его совершенно точно: он считал, что никакие усилия этот мир уже не спасут. Терминальная стадия для нашей планеты наступила. Мальчик повернулся и поймал мой взгляд. — Знаете, сэр, когда я изучал эту тему, мне показалось, что эвтаназия иногда гуманней терапии. — Возможно, вы правы, — кивнул я, глядя в его глаза. Я не был уверен, но, кажется, под эвтаназией он подразумевал вчерашнюю тринадцатиминутную войну. — Выбор невелик. Либо эвтаназия, либо паллиативная терапия. Исход в том или ином случае предопределен, — Ларс пожал плечами. — Но, если ресурсы, затрачиваемые на заведомо обреченного пациента, перенаправить на тех, шанс у которых ещё есть… это спасёт жизни. Это рассуждение было логичным. Рациональным. Но в устах ребенка звучало не менее пугающе, чем речи психопата. — Простите, мистер Кравец, меня ждет работа, — сказал я, услышав звук падающего в воду камня. Бульк… новое письмо от сэра Алана, дало мне повод завершить этот разговор.