Случайный шанс

POV Орион Лучи осеннего солнца проходят сквозь витраж, золотой в центре и изумрудный по краю, и оттого кажутся тёплыми. И пылинки, что танцуют в них, вспыхивают, как пыльца фей. Феи не живут в Холмах. Только сидхе. В библиотеке пахнет совсем не так, как в лаборатории. Никакого формальдегида и крови, никакого влажного камня. Сухая книжная пыль, нагретое солнцем дерево, старая кожа и пергамент. И чернила, конечно же, чернила. Второе место во дворце, которое мне действительно нравится. Особенно тем, что здесь тоже можно побыть одному. Хоть и не часто. Скрипит золотой наконечник перьевой ручки, шуршат страницы древней книги. Коротко тренькает охранный контур дворца. Я вскидываю голову, отвлекаясь от очередного дневника. Кажется, это возле заброшенной крипты. Кажется, это Двери Холмов, что заперты уже не одну тысячу лет. И я знаю только одного, способного пройти сквозь них. Отец. Порыв немедленно вскочить и ринуться к нему я давлю в зародыше. Нельзя. Я могу помешать ему. К тому же то, что я не знаю никого, кто может пользоваться Дверьми Перекрёстка, не значит, что таких нет. Всё меняется. Отец, если это он, сам найдёт меня. Я выдыхаю очень медленно. Я сосредотачиваюсь на том, как чуть теплый воздух проходит сквозь губы. Пальцы на кожаном переплёте мелко подрагивают. Никуда не годится. Зрение на секунду уходит в расфокус и очертания библиотеки растворяются в пятнах золотого и изумрудного света на фоне теплого коричневого. Под кончиками пальцев чуть шероховатая кожа: со стороны она может показаться отполированной касаниями до шелковой гладкости, но гиперчувствительные подушечки ощущают микротрещины в ней. Кажется, весь мой мир покрыт такой же сеточкой микротрещин. Неужели. Если… Если это и правда папа, то я… Темнейший! Нет! Нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя позволить себе надежду, что это избавит меня от короны. С губ срывается глухой рык и когти сами, мимо воли, прорывают обложку и несколько страниц вместе с ней. И в этот момент возвращается контроль. Я прячу когти и ещё раз медленно выдыхаю. Промаргиваюсь. Неважно, кто прошел через Дверь. Мне… мне нужно прийти к Эш. Она — душа леса, она хранительница Холмов. Она тоже должна была ощутить напряжение и разрыв границы. Сегодня — Осеннее равноденствие, она готовится ко сну, но ещё не уснула. Дверь… это не то, что я должен решать сам. Медленно поднимаюсь и поглаживаю повреждённую книгу. В груди что-то сжимается. Жаль, что я не могу починить её взмахом руки. Только глубокие разрывы в коже обложки стягиваются под моими пальцами. Шрамы остаются. Эта кожа слишком давно принадлежала живому, чтоб некромантия могла убрать ещё и рубцы. А вот страницы уже не спасти. Придётся переписать её. Позже. Ещё один выдох — и шаг в тень. Вдох я делаю уже на краю поляны у священного ясеня Эш. Прозрачный осенний воздух чуть горчит на языке. Листья ещё не опали, но уже обрели те яркие оттенки золота и багрянца. Финальное буйство красок начала увядания. Забавно, но смертные тоже часто так делают: духи гуще, косметика ярче, наряды… Последний шанс удержать время, уже утекающее сквозь пальцы. Юность всегда проще… И словно в такт моим мыслям звучат первые ноты печальной мелодии. Голос флейты плавный, и в нём я отчетливо слышу скорбь. Взгляд легко находит источник звука. Конечно же. Вик. Непривычно слышать от него что-то настолько печально-пронзительное. Но я знаю, что это за мелодия. Он рассказывал. И отец тоже. Горечь на языке отдаёт нотками полыни. Великая, надеюсь, если в Холмы действительно пришёл Тор, он сейчас не здесь. Опускаю ресницы и прислушиваюсь к лесу, стараясь ощутить всех живых рядом. Глупо, конечно. Если отец и пришёл, он не выйдет из тени. А значит, ощутить его я не смогу. Неосознанно касаюсь пальцами гладкой коры ближайшего дерева. Кажется, это рябина. В уголках глаз горячо и я смаргиваю. Как же глупо! Отец ведь действительно сожалел. Хотя я уверен — даже сейчас он бы поступил так же. Мелодия обрывается и я улавливаю едва слышный шорох: это Вик прячет флейту и легко спрыгивает со своей любимой ветки в мох у корней. Нежно касается рукой ствола. — Спасибо, Эш, — шепчет он. Она выходит к нему сразу, несмотря на то, сколько энергии ей требуется сейчас для удержания материального воплощения. Почти по-матерински касается волос своего племянника. — Тебе не стоит благодарить меня за укрытие, Вик, — Эш улыбается, но я замечаю горечь в этой улыбке. — Ты так печален сегодня. — Да… в первой жизни это был наш день рождения. День, когда он убил Эли и всех моих друзей, — отвечает Вик. Вик не вспоминает о ритуале, когда Тор вонзил кинжал уже в его сердце. Всё верно. О ритуале он и не жалеет. — Мне жаль, Лучик, — говорит ему душа леса. — Но ты ведь понимаешь, что они давно ушли на перерождение, их души свободны от боли и памяти. — Их да. Но моя — нет, — резко выдыхает Вик. И мне хочется выйти из тени и обнять его. Вик, при всей напускной холодности и расчетливости, чаще жалеет других, чем себя. Я сдерживаюсь. Рано, слишком рано заявлять о своём присутствии. Сейчас он с Эш, и она утешит его куда лучше меня. Эльф утыкается лбом в основание шеи души леса, пальцы мнут её осенний плащ, серебряные пряди смешиваются с зелёно-золотыми. И это до безумия напоминает то, как первый, чистейший и самый хрупкий снег ложится на ещё не облетевшие кроны… — Мой маленький Лучик, — шепчет ему Эш. — Ты такой сильный и такой яркий, мне так жаль, так жаль, что боль ещё живет в тебе. Но знаешь, ты ведь можешь сделать её своей силой, мой хороший. — Силой? — судорожно выдыхает он. — Ты тоже предложишь мне сделать её топливом для мести? — Нет, конечно нет. Только ключом для понимания. Злость часто вырастает там, где раньше была боль. Даже самый опасный зверь не всегда кусает от злобы, Лучик. Иногда он защищает рану. И прежде чем ударить в ответ, стоит понять, что именно болит. Прислушайся к себе и скажи: ты можешь хотя бы попытаться понять, почему твоя Тьма выбрала именно этот путь? Вик хмыкает, отстраняется и встряхивает волосами. — Я понимаю. Я это понял ещё там, в Серых Пределах. Не слишком хорошо помню, что там было, но… это помню. Тор боялся, что потеряет контроль надо мной. Что я предпочту друзей. Перестану слушать и подчиняться. — Уверен, что это всё? — Ну… да? — Хм… Может быть, милый. Но попробуй заглянуть глубже. Знаешь, правда часто лежит на поверхности, как корни, выступающие из земли, ты прав. Но причина иногда прячется глубже. Особенно, когда мы говорим о страхе. Какой корень захочет подняться над землёй, если в её глубине есть всё, что ему нужно? Что он пытается найти? — Пространство? Свет, тепло… — Вик фыркает. — Погоди, Эш! Ты что, пытаешься сказать мне, что страх Тора был в утрате… света? Меня? Звучит как бред. Он же сам сказал… — с каждым новым словом голос Вика звучит всё тише. Он прикусывает. Губу клыком. — Но… нет, это… возможно, конечно. Но нет! Нет, он хотел избавиться от слабости, и… «Да, Вик, да!» — хочется крикнуть мне. Потому что я точно знаю. Знаю, что больше всего мой отец боялся потерять его. И я знаю, что всё, что делал он в Холмах, а затем и я, было ради Вика. Но я не имею права вмешиваться. Потому что моего отца официально зовут Тристан, и никто кроме Эш не должен узнать, что это был Тор. — Иногда, Лучик, всё не то, чем кажется, — вздыхает Эш. — Но это не значит, что какое-то из твоих чувств неправильно или ложно. Ты… ты не должен всё забыть и простить, ты не должен безоговорочно принимать то, что происходит или происходило в твоей жизни. Просто помни, что росток всегда стремиться к жизни. Семя зреет в мягкой тьме, в глубине земли, прежде чем проклюнуться к свету. Корни бережёт тьма, свет дарит жизнь листьям и цветам. Оба питают плоды. Ночь и день, лето и зима, свет и тьма одинаково важны и не могут существовать друг без друга. — Когда ты говоришь так… — Вик наконец легонько улыбается и заглядывает в глаза Эш. — Ты права. Кому как не тебе, знать всё о настоящих законах жизни? Баланс, да? Мы говорили с тобой о нём так часто… Только вот у меня всё постоянно с перекосам! — Это ничего, Лучик. Ты научишься. — Спасибо, Эш… Я… Знаешь, я не ненавижу его. Сложно ненавидеть часть себя самого. Но я пиздецки зол. — Знаю, Вик. И понимаю. А теперь, думаю, тебе пора возвращаться к своему фениксу, а мне пора проследить, чтоб лесные зверята не остались без запасов на зиму. — Ох, да, ты снова права. Я практически сбежал утром, — Вик чуть виновато улыбается и встряхивает высоким хвостом. — И задолжал ему пару признаний и объяснений. Он ещё раз обнимает её и танцующим шагом скрывается в тени. А я прислоняюсь виском к стволу. И всё же, я услышал самое главное: Вик не ненавидит Тора. Уже что-то. — Он ушёл, Орешек. Ты хотел поговорить? — душа леса смотрит прямо на меня. Тень может спрятать некроманта даже от взгляда бога, но не может скрыть от хранительницы мира. — Да, Эш, — я делаю шаг к ней. — Я почувствовал, как открылась Дверь Холмов. — Верно. Твой отец приходил, — кивает она. — Приходил? Он… — Ушёл, милый. Он был здесь совсем недолго. И услышал только начало разговора с Виком. Темнейший! Это плохо. Я опускаю взгляд и с трудом удерживаюсь от того, чтоб прикусить губу. Что, если… — Он вернётся, Орешек, — словно услышав мои мысли продолжает Эш. И я ощущую её мимолетное касание на моём плече. — Думаешь? — Уверена, милый. Просто ему нужно время. Как и Вику. Зато теперь он знает, что с его Светом всё хорошо и он под защитой. Он бы не ушёл, если бы не убедился в этом. — Да, верно… — я перевожу дыхание и через силу улыбаюсь. Я понимаю, почему он не показался мне. Почему не зашёл. Я понимаю, почему папа так стремительно покинул Холмы. Понимаю. Но понимание не отменяет сожаления, что всё сложилось именно так.