Секрет
28 июня 2025 г., 15:25
Феликс тихо приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать, о чём говорят старшие.
– Мне кажется, или Хёнджин влюбился? – с игривой ноткой сказал Минхо. – Ну же, не стесняйся, говори, кто это.
– Ли, отстань, я всё равно не скажу, – сказал Хёнджин и встал, чтобы сходить на кухню за водой.
– Хён, я, наверное, пойду домой, а то что-то плохо себя чувствую, – сказал Чонин, идя к двери за Хёнджином.
Феликс быстро сообразил, что нужно бежать к себе в комнату, пока его не спалили старшие. Через несколько секунд он уже был у себя на кровати и думал о том, в кого влюблён ТОТ самый Хёнджин...
– Хён, довезешь до дома? – спокойно спросил Чонин, одевая свою куртку.
– Да, без проблем, – так же спокойно произнёс Хёнджин.
Они оба вышли из дома и направились к дому Чонина.
В комнате Минхо:
– Хани, ты хочешь пить? Может, чего-нибудь крепкого выпьем?
– Я сколько раз просил не называть меня таким именем! Я просто Джисон.
– Да, да, прости, я немного забыл.
– Но насчёт выпивки я согласен. Может, шампанское?
– Я бы не отказался, только сначала нужно Феликса предупредить.
– Океюшки, ты тогда иди, а я пока что приготовлю бокалы.
Минхо вышел из комнаты и направился в маленькое уютное гнёздышко Феликса.
– Я зайду?
– Да, что тебе надо? Я тут спать собирался, – сказал Феликс так, будто 5 минут назад не подслушивал их разговоры.
– А ты будешь не против, если у нас Хан останется?
– И с какой такой радостью? Опять бухать будете? – с обидой произнес Феликс.
– Ну, немного выпьем шампанского, ты же не сильно против? – с надеждой на согласие младшего сказал Хо.
– Ладно, – немного с горечью произнёс Феликс.
После того как Минхо вышел из комнаты, направляясь к Хану, Феликс остался сидеть на кровати, переваривая обрывки фраз, услышанных за день. Хёнджин влюблён в Чонина, а не в него…
Эта мысль жгла хуже раскаленного железа. Феликс осознал: Хёнджин – его первая, наивная, теперь уже безнадежная любовь.
Несколько дней продолжалось всё то, что произошло в этот день: невзаимная первая любовь, пьянки, постоянные уходы Минхо к Хану, а также общение Хёнджина и Чонина.
Всё это начало понемногу уничтожать Ликса изнутри.
***
Феликс лежал на кровати. Комната тонула в полумраке, лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь неплотно задернутые шторы. Он взял в руки лезвие, холодное и безжалостное. Металл неприятно скользнул по коже. В глазах плескалась мутная смесь отчаяния и какой-то болезненной надежды. Одна рука. Одна возможность выплеснуть боль, разрывающую изнутри. Феликс медленно провел лезвием по запястью. Тонкая алая полоска тут же наполнилась кровью, капли начали медленно стекать на белую простынь. Он смотрел, как кровь расползается, окрашивая ткань в багровый цвет. Взаимной любви к Хёнджину не было. Никогда не было. Только грезы, фантазии, тщательно выстроенные замки из песка, которые безжалостно смыла волна реальности. Хёнджин. Его имя звучало в голове Феликса, как проклятие, как обещание невозможного счастья. Каждый взгляд, каждая случайная улыбка Хёнджина зажигали в Феликсе крошечную искру надежды. И каждая холодная фраза, каждое проявление безразличия – тушили ее с особой жестокостью. Он снова провел лезвием по руке. Боль была острой, но она казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось в душе. Кровь продолжала течь. Феликс закрыл глаза. Он больше не хотел ничего чувствовать. Только забвение. Только тишину. Только покой. Следующие дни были наполнены невыносимым напряжением. Феликс старался вести себя как обычно, но каждый взгляд, каждое слово Хёнджина он ловил с тревогой и надеждой. ***
Солнце лениво переваливалось через горизонт, окрашивая сеульский пейзаж в багряные тона, когда Минхо застегнул молнию своей куртки. "Буду поздно," – бросил он через плечо, уже стоя в дверях просторной прихожей дома. "Хёнджин, Чонин, вы за главных," – добавил Минхо и вышел, захлопнув дверь. Он уехал к Хану на 3 дня, поэтому попросил Хёнджина и Чонина присмотреть за домом и его любимым братом Феликсом. Феликс вышел из комнаты проверить, уехал ли его брат, и увидел двух знакомых ему людей. Феликс нахмурился. Он смотрел на Хёнджина. Тот казался беззаботным, кинув руку на плечо Чонину и что-то ему рассказывая. Ревность кольнула сердце Феликса. Ему хотелось, чтобы Хёнджин смотрел на него так же. Весь день проходил обычно. Феликс в комнате, Хён и Чонин сидели в зале и играли в приставку. Вечером, когда Феликс зашел на кухню за водой, он увидел Хёнджина, копающегося в холодильнике. – Феликс, ты в порядке? – спросил Хёнджин, нахмурившись. Феликс вздрогнул. – Да, а что? Хёнджин молча указал на его руки. Феликс опустил взгляд и увидел, что рукава его толстовки задрались, обнажив тонкие белые шрамы на запястьях. Его сердце бешено заколотилось. – Это… ничего, – пробормотал Феликс, отворачиваясь. – Не ври мне, Феликс. Хёнджин подошел ближе, и Феликс отступил назад, пока не уперся в стену. – Это старое, правда. Со мной всё хорошо. Хёнджин взял его за руку, осторожно перебирая шрамы пальцами. – Почему ты это сделал? Феликс отвернулся, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Он не мог сказать Хёнджину правду. Не мог признаться, что его любовь к нему – безответная и мучительная – иногда кажется невыносимой. – Я… я был глуп, – прошептал Феликс, стараясь не смотреть Хёнджину в глаза. – Это было давно, когда мне было очень плохо. Хёнджин молчал, продолжая держать его руку. Его прикосновение было нежным, почти благоговейным. Феликс почувствовал, как слезы все-таки покатились по щекам. Ему было стыдно, что Хёнджин видит его таким. Он вырвался из хватки старшего и поспешил к себе в комнату. Этот вечер точно был хуже остальных. Хёнджин увидел то, что не должен был видеть. Весь следующий день Феликс провел в заточении своей комнаты, словно раненый зверь, зализывающий раны. В голове роились мысли, как ядовитые змеи. Он любил Хёнджина до безумия, до потери себя, но для Хёнджина он был лишь другом, товарищем, не более. Эта пропасть между его чувствами и реальностью зияла бездной. Отчаяние душило. Пять неглубоких порезов вспыхнули на бледной коже предплечья. Багровая кровь, как слезы, стекала по руке – зримое воплощение его невзаимной любви. Глупо, болезненно, но так хотелось заглушить душевную боль физической. И вот опять он не сдержался. Хёнджин, как всегда, вошел без стука. Он опять случайно увидел их. Застыл на пороге, в глазах – смесь испуга и непонимания. Феликс отвернулся, пряча запястья, но было поздно. Тишина в комнате стала оглушительной. Он зашёл сказать, что Чонин уехал к другу и что тот останется у него, пока не приедет Минхо. Хёнджин медленно подошел, словно к раненому зверю, осторожно ступая по ковру. Он присел на край кровати, не касаясь Феликса, оставив между ними пропасть из невысказанных чувств и горькой правды. В его взгляде не было ни упрека, ни жалости, лишь тихая, всепоглощающая печаль. — Зачем, Феликс? — прошептал Хёнджин, его голос дрожал, как натянутая струна. Феликс молчал, уставившись в стену, избегая его взгляда. Он не знал, как объяснить эту боль, как передать словами тот ад, что бушевал в его душе. В горле Феликса застрял ком. Он не мог говорить, не мог объяснить ту пропасть отчаяния, в которую его столкнула ревность. Как объяснить, что каждый мимолетный взгляд Хёнджина, адресованный другому, ощущался предательством? Что видеть его улыбку, предназначенную не ему, — это как дышать осколками стекла? Хёнджин аккуратно перехватил его руку, рассматривая порезы. В его взгляде не было ни отвращения, ни осуждения, только неподдельная боль. — Не делай так больше, пожалуйста, — прошептал он, и этот шепот пронзил Феликса сильнее любого крика. — Это не твое дело, — наконец выдавил он, стараясь придать голосу хоть какую-то твердость. Но получилось лишь дрожащее подобие. Он не хотел объяснений, не хотел оправдываться. Он хотел, чтобы Хёнджин просто понял: глубину его чувств, глубину его боли. Хёнджин вышел, так и не дождавшись ответа на свой вопрос. Феликсу хотелось зарыться в подушку и исчезнуть, раствориться в тишине и забвении. Слова Хёнджина, хотя и не произнесенные, эхом отдавались в его голове. Он знал, что причинил боль, но не мог объяснить причину своего поступка. Это был какой-то внутренний крик, отчаянная попытка хоть как-то почувствовать себя живым, когда вокруг все казалось серым и безразличным. Слезы текли ручьем, он не пытался их остановить. Ему нужно было выплакаться, выпустить из себя всю эту боль и тоску, которая копилась внутри долгое время. Постепенно рыдания стихли, и Феликс почувствовал легкое облегчение. Он поднялся с кровати, подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Его глаза были красными и опухшими, лицо бледным и измученным. Он выглядел так, словно прошел через ад. Он вытер засохшие слезы, глубоко вдохнул и решил, что завтра же поговорит с Хёнджином. Ему нужно было объяснить ему все, хотя бы попытаться.
