Lux Ex Cuore.

боже мой,я старалась нормально написать,но так стыд съедает… феликс сидел сзади, чуть развалившись на сиденье, будто ему всё это наскучило ещё на входе. нога закинута, спина полулежит, одна рука на подлокотнике, вторая скользит по бедру — легко, лениво, как будто он кого-то ждёт. на губах — вкус вина и табака. в груди — напряжение, как будто он только что вышел не с приёма, а из боя. всё тело будто наэлектризовано — от этих взглядов, шепотов, от прикосновений чужих людей, которые не имели права дышать рядом. но главное — рядом был хенджин. и он молчал. сидел сбоку, чуть ближе, чем положено, но слишком далеко, чтобы это чувствовать. пальцы хенджина сжимали кольцо на мизинце, как будто он пытался выжать из него воздух. феликс видел это краем глаза и знал — он закипает. он уже почти треснул. он повернул голову. смотрел прямо на него. — ты весь вечер был рядом, — голос у него был низкий, без попыток уколоть, но с этой ноткой, от которой хочется повернуться. — боялся, что кто-то меня утащит? — не боялся. знал. голос хенджина — как шорох гравия, тянущийся из глубины. он смотрел не прямо — чуть в сторону, в стекло, но глаза говорили всё. — ты выглядишь так, будто можешь разрушить чью-то жизнь одним взглядом. и половина мужчин в том зале готовы были продать себя, чтобы ты просто назвал их по имени. феликс чуть усмехнулся. почти беззвучно. в этом движении было что-то уставшее, как будто он и сам это знал, и давно это надоело. глаза чуть опустились, потом снова поднялись. — а ты? — я уже всё отдал. и снова тишина. но она была не пустой. она была тяжёлой, почти физически ощутимой. казалось, дотронься — и порвёшься. хенджин не выдержал первым. медленно, но уверенно протянул руку. пальцы легли на колено феликса. остановились. затем чуть скользнули вверх. по внутренней стороне бедра — спокойно, почти проверочно. не трогаю ради удовольствия — просто хочу знать, ты здесь? ты мой? феликс не шелохнулся. только чуть прикрыл глаза. всё его тело отозвалось. напряжением, жаром, жаждой. — тебя нельзя показывать. — почему? — феликс поднял бровь. спокойно, но с вызовом. — ты слишком опасный. он произнёс это не как комплимент. это была констатация. чистая, сдержанная злость. — я? — феликс усмехнулся. — это ты носишь пистолет под пиджаком. это ты — тот, кто может выбить из жизни человека, просто посмотрев. я рядом с тобой — ангел. хенджин не сказал ни слова. просто смотрел. и это “смотрел” было сильнее, чем любое “люблю” или “хочу”. музыка едва слышно текла из динамиков. какой-то джаз — медленный, как капля, стекающая по бокалу. феликс склонил голову, опёрся щекой о плечо хенджина. его волосы чуть задели воротник, дыхание стало тише. всё — в этом моменте. только он, только этот запах — кожа, табак, ветер. только этот ритм дыхания. он даже не пытался что-то думать. ⸻ особняк встретил их холодом. ночь вошла в дом вместе с ними, и всё вокруг стало другим. тише. темнее. ближе. дверь захлопнулась. и в этом хлопке будто что-то отсекло: чужой шум, чужие взгляды, вечер, вино, все лица, которых уже нет. феликс не остановился. прошёл вперёд, не дожидаясь. пиджак упал на пол. рука провела по губам — будто он пытался стереть вечер, вычистить его из себя. пальцы — по шее, по лицу, по волосам. всё — прочь. а хенджин стоял и смотрел. не как мужчина, не как любовник. как тот, кто нашёл своё — и боится сжечь его руками. — ты выглядел как мой, — его голос был глухим, будто вырванный с усилием. феликс остановился. развернулся. в его взгляде не было сомнений. — я и есть твой. два шага. всё. ближе некуда. их дыхания смешались. — ты не понимаешь, — сказал хенджин. — ты можешь разрушить меня. одним словом. одним движением. и я не смогу… не смогу остановиться. феликс положил ладонь ему на грудь. его сердце билось, как будто в клетке сидело. — не останавливайся. и всё — пошло к чёрту. он притянул феликса к себе, резко, как будто в последний раз. губы столкнулись — это не был поцелуй. это была схватка. жадная, рваная, голодная. никакой нежности — только срыв, тоска, страсть, ярость. они сгорали. оба. давно. феликс отвечал так, будто сам себя ждал. рвал с себя одежду. помогал хенджину стянуть ремень, рубашку, всё. их движения были рваными, резкими, настоящими. они не целовались — кусались. они не прикасались — хватали, тянули, царапали. как будто боялись, что утро может всё отнять. шаги — по лестнице. гул. стены дрожали. дверь спальни открылась, но они не почувствовали этого. хенджин швырнул его на кровать. сорвал остатки. феликс лежал — весь в следах, в дыхании, в пульсе. его тело было горячим, голым, готовым. — ты мой, — выдохнул хенджин. феликс дрогнул, как под приказом. раздвинул ноги. хенджин опустился между ними. пальцы — внутрь. медленно. глубоко. феликс выгнулся. хватал простынь. шипел от боли, стонал от удовольствия. и когда хенджин вошёл — резко, сильно, без предупреждения — феликс вскрикнул. он принял его. весь. толчки были грубыми. бешеными. сердце стучало в ушах. пот капал с висков. руки впивались в бёдра. феликс дрожал, весь горел. они были одним телом. — скажи. — голос хенджина был хриплым. — я… твой, — прошептал феликс сквозь стоны. и он зарычал, кончая в нём. феликс вскрикнул, выгнувшись. их имена — растворились в воздухе. ⸻ они лежали, тяжело дыша. хенджин обнял его крепко. сжал, как свою собственность. сердца стучали синхронно. тела дёргались от остаточного напряжения. но это была только середина. хенджин снова коснулся его. медленно, уже не торопясь. пальцы прошли по телу. по следам, которые сам оставил. по шее. по груди. по животу. всё в феликсе говорило, чьим он стал. ночь продолжалась. второй круг — уже без слов. только движения, стоны, шорох простыней. он снова вошёл в него. медленно. глубоко. феликс сидел сверху. двигался, цепляясь за его плечи. их ритм — только их. они не остановились. ни разу. до самого утра. но этого было мало. не насытились. не нажились. всё, что происходило между ними — не было просто сексом. это было сжиганием границ. полным разрывом. к чертям. до мяса. феликс лежал на животе, скинув простынь, весь в следах — будто его метили заново. на шее — отпечатки зубов, на спине — красные царапины, бедра всё ещё дёргались от остаточного напряжения. его кожа блестела потом, холод цеплялся за вспотевшую поясницу, но внутри всё пульсировало от жара, от того, что только что происходило. он дышал тяжело, срываясь, грудная клетка поднималась рывками, пальцы вцепились в подушку, а губы были приоткрыты — будто хотел что-то сказать, но не мог. язык пересох, а голос где-то остался там, в крике. а хенджин сидел рядом. ещё не насытившийся. ещё не закончивший. на его груди блестел пот, волосы липли ко лбу, руки дрожали — но не от усталости. он смотрел на феликса, как на что-то, что нужно добить. добить лаской. добить телом. в нём всё ещё било желание — то, что не утихло после разрядки. наоборот — стало тише, медленнее, глубже. он не спешил. просто смотрел. его пальцы лениво скользили по бедру феликса, очерчивали след, едва касаясь. он смотрел, как тот дрожит, как напрягается кожа от прикосновений. и чем больше он молчал, тем сильнее становилось напряжение. — повернись, — глухо сказал он. голос хриплый, почти сорванный, но твёрдый. в нём не было просьбы — только нужда. желание. и контроль. феликс не ответил. но развернулся. медленно. тело слушалось плохо, как после боя. как будто мышцы отказывались работать. он уже не чувствовал части тела. всё горело, всё дёргалось, как после передозировки. плечи были слабыми, но глаза — ясными. он смотрел на хенджина. и не просил остановиться. тот наклонился, поцеловал живот. сухими, но тёплыми губами. медленно — от солнечного сплетения и вниз. и ниже. языком, горячим, с жаждой. плотно, с нажимом. феликс вздрогнул, тело выгнулось дугой, руки судорожно вцепились в волосы хенджина. он был истощён, но внутри — снова поднималась волна. волна, знакомая, болезненная. та, что приходит после того, как думаешь, что уже не можешь — но оказывается, можешь ещё. — ты… — хотел что-то сказать. но не смог. только стон. и стон сорвался с губ не как звук, а как выдох души. хриплый, мокрый, рвущийся. хенджин лизнул медленно, с силой, затем пальцы снова вошли. не сразу. не резко. сначала один. он вошёл осторожно — медленно, с вниманием, как будто впервые. феликс сжался. ногти оставили следы на плече. но он не отстранился. он хотел большего. второй палец — чуть резче. и он почувствовал, как феликс выгибается, как бедра судорожно двигаются навстречу. сдавленное дыхание. он почти всхлипывал, но даже это не было остановкой. — скажи, — прошептал хенджин, глядя на него снизу вверх. — ты хочешь меня? в голосе — глухой хрип, почти животный. — да… да… — голос феликса сорвался. — только тебя. он не просто сказал это — выдохнул. с дрожью, с изнеможением, с мольбой. хенджин вошёл в него снова. на этот раз — медленно. как будто распробовывал. но внутри — всё пульсировало. было мокро, горячо. феликс откинул голову, закусил губу, задохнулся. а хенджин не жалел. двигался с нарастающим ритмом, ловил стоны, смотрел прямо в глаза. он держал его за горло — не сильно, просто чтобы чувствовать дыхание. чтобы контролировать. его рука лежала точно — в нужной точке. большой палец касался пульса. каждое сердцебиение феликса — прямо под кожей. феликс не сопротивлялся. наоборот — таял. под ним. он двигался навстречу, хватал его, стонал, целовал, будто хотел проглотить. губы снова вспыхнули жаром. они кусались. они говорили на языке без слов. всё было просто: дыши, двигайся, не отпускай. хенджин не выдержал — сжал его бедра, толкнулся ещё сильнее. стон. громкий, отчаянный, рвущий воздух. он накрыл его телом, прижал вниз. толчки стали невыносимыми. настолько, что феликс начал плакать. не от боли. от того, что это было слишком. слишком остро. но он не сказал «стоп». его слёзы были немые. прозрачные. скатывались по вискам, терялись в подушке. — ты мой, — выдохнул хенджин в ухо. — ты. мой. — да… — дрожащим голосом, сквозь судороги. — я твой. кончили вместе. вздрогнув, сорвав дыхание, потеряв контроль. феликс кричал. хенджин выл, как зверь. их пот стекал на простыни. их стоны отражались от стен. и в этой тьме не было никого, кроме них. ⸻ они лежали, как после войны. телами переплетённые, обессиленные. сердца били где-то внутри, глухо, вразнобой. феликс дрожал. не от холода. а потому что не мог остановиться. его лицо было мокрым. губы чуть дрожали. пальцы всё ещё касались тела хенджина — будто не верил, что тот здесь, рядом, дышит с ним в унисон. а хенджин медленно гладил его по спине. нежно. так неуместно нежно после всего. не касания, а оправдание. не ласка, а признание. но тело феликса было всё ещё открытым. влажным. с доступом. в нём всё ещё было хенджин. пальцы снова пошли вниз. и феликс не сопротивлялся. он только зашипел от чувствительности. но не оттолкнул. — ещё?.. — прошептал он. и хенджин кивнул. молча. без слов. и это молчание было громче любого «да». он сел, усадил феликса сверху. руки на талии, губы на груди. язык на шее. и снова — толчки. ровные. долгие. жадные. они двигались в унисон. в полумраке, под звуки ветра за окном. в ритме, который понимали только они. феликс дышал резко, но ровно. он двигался — будто танцевал. запрокинул голову, закусил губу. грудь вздымалась, плечи дрожали. его волосы прилипли ко лбу, а лицо было пылающим. хенджин держал его крепче. одна рука на бедре. другая — на затылке. и он шептал: «ты мой, ты мой, ты…» в этот раз — медленно. как будто прощались. как будто эта ночь — последняя. и феликс, закусив губу, шептал его имя. шептал, как мантру. а хенджин держал его крепко. будто если отпустит — всё исчезнет. утро их застало измотанными. феликс спал, вжимаясь в его грудь. хенджин не спал. он смотрел на него. на его руки. на губы. на следы, что остались на коже. и внутри всё горело. от одного чувства: «никто не посмеет к нему прикоснуться».