За то, что только раз в году бывает май

Ци Жуна сложно было назвать полноценной угрозой общества: обществу, в сути, было на него всё равно, а раздражал он только преподавателей в школе и музыкалке, даже если парню отчаянно хотелось верить в обратное. Иногда он выбешивал старшего брата своим хамским отношением и дурным поведением, без всякого прилежания, упорства, терпения и других качеств, которыми должен обязательно быть наделён настоящий комсомол, но он кричал редко, без фанатизма, в отличие от той же учительницы по сольфеджио. Се Лянь силой его пропихнул во всю эту странную, зомбирующую движуху, заставляя против воли напялить на себя красный галстук. Ци Жуну никогда и ни за что не нравилась эта система, он при любой возможности и с практически любыми людьми унижал и презирал её, бодался отчаянно и до последнего вздоха, когда брат пытался его уговорить, а потом просто молча принял свою судьбу, сжимая челюсть. Может, вся эта тема с пионерией и совсем ему не нравилась, зато ему нравился Се Лянь, как человек и близкий некровный родственник, даже если он иногда злился на него или мог прикрикнуть. Ци всё же не хотел подвести своего первого настоящего кумира, самого идеального образца венца эволюции, поэтому старался изо всех сил не шкодничать. А позже – делать это незаметно, так, чтобы никто ничего не выяснил. Далеко не все его поступки по сей день были оглашены и узнаваемы, скорее только что-то крупное, что скрыть оказалось невозможно: поваленное дерево в летнем лагере, куда его тоже сослали в добровольно-принудительном порядке (повезло, что Се хотя бы был вожатым другого отряда, поэтому смог полноценно оттаскать за уши уже дома, вдали от всех), разбитое мячом окно в кабинете химии (потом извинялся и возмещал ущерб его брат) и прочие пакости, которые было так неправильно, но так приятно совершать. Он держался в комсомолах буквально на волоске от полного изгнания с моральной прилюдной казнью, и Ци Жун бы с удовольствием совершил что-то легендарное, чтобы о нём после этого слагали небылицы, но чистая репутация Се Ляня пока побеждала в неравной схватке с этим сильным желанием. Всё-таки, он правда старался, никого никогда не подводил, пах вкусно, выглядел опрятно, вёл себя аккуратно и учтиво. А если окажется, что младший брат, которого он воспитал, оказался настоящим чудовищем – всё сразу может пойти под откос. Поэтому Ци и не угроза обществу, скорее чему-то мелкому, например, спокойствию: его двора, сатанистов из того заброшенного детского дома, Се Ляня и с недавних пор теперь ещё и Хуа Чэна, того забавного и действительно интересного парня-оккультиста, который чёткой линией отделялся от остальных, нормальных. Да и кому они нужны, блеклые, скучные, потухшие, когда рядом есть человек, которого тоже все отвергли. Прилетало Ци Жуну за его проступки по-разному, однако чаще всего всё забывалось после серьёзного разговора в кабинете директора или долгих, нудных, слишком затянувшихся замечаний старой седой учительницы, которая, судя по внешнему виду, застала страну ещё империей, и жить ей осталось два понедельника. Но в этот раз оказалось немного хуже. Нет, конечно, Ци Жун пару раз за семнадцать лет успел попасть и в участок милиции, где проводили своё время дети разного возраста в ожидании нагоняя от приехавших забрать родителей. Здесь он даже успел запомнить несколько лиц и пообщаться с несколькими, будь то десятилетний борзый пацан или тихий парень его возраста. Когда вы все сидите здесь за нарушение комендантского часа или хулиганство, увлечения и возраст отходят на второй план: пока ты отсюда не вырвался, каждый наглый пиздюк тебе друг. Это было довольно полезно, так как Ци Жун не умел дружить, зато отлично умел заводить нужные связи, хорошие (или не слишком) знакомства и, проще говоря, кентиться с условной грозой школы номер два (и неважно, что начального корпуса). Один раз Ци сидел здесь за поздние прогулки по ночи в одиночестве, когда подростковый бунт только зарождался в его сердце, да так сильно, что перехватывало дух, и какой-то гном обещал, что они теперь вместе, и будет проблема – вместе решим. Ци Жун после того, как его обратно прибрал к рукам брат, больше его не видел, но клятву на всякий случай запомнил. Пригодится, хотя Ци и так умел хорошо драться. Но за протесты ещё ни разу, однако всё бывает впервые. Он никогда не упускал возможности пустить едкую шутку в шумной компании, изуродовать плакат с советской пропагандой на улице или вспоминать анекдоты про бывших правителей из старых жёлтых газет, которые приёмный отец покупал ради кроссвордов. Конечно, ни разу не палил лицо, чтобы его не выкинули из всей этой молодёжной чуши – неприятностей и так хватало с головой. Но вот его поймали за руку, когда Ци Жун вышел с небольшой кучкой людей на открытую демонстрацию, как важно его мнение и как в корне он не согласен с текущим строем, а потом ещё от ментов убегал и вырывался из цепкой хватки, осыпая их остроумными проклятьями. И где он теперь за своё поведение? На нарах, фактически. Тут зато можно говорить, что влезет, хуже вряд ли будет. Или будет, поэтому проверять на практике не стоит. Ци Жун сидел с максимально пресным лицом, кажется, показывая одной своей кислой миной, насколько он недоволен сложившейся ситуацией. До этого в ход шли разные уловки и манипуляции любого рода, от уговоров отпустить, потому что ему всего лишь семнадцать лет (и что, что через пару месяцев уже совершеннолетие), и вообще у него экзамены и зачётный концерт в музыкальной школе скоро, до угроз вроде «да вы знаете, кто мой отец» – судя по всему, просто хотел похвастаться, что мертвец. Что первый, что второй, всё в одну дыру. Как ни странно, его прирождённая харизма и высокий талант очарования никому не понравились в участке, поэтому он продолжал сидеть напротив на шатком, неудобном, тесном стуле, всё время меняя положение, похоже, просто от тоски. Свет в напольной лампе периодически перегорал, не светя на пару долей секунд своим холодным, неприятным светом, древняя краска сползала со стен, словно тоже хотела сбежать, а глаза так и поглядывали на недалёкую решётку, потому что, видимо, немного посидеть ему всё же сулит. Если, конечно, дело не замнётся само по себе, а это было бы неплохо. Может, даже и не само по себе, а с помощью каких-нибудь спасателей, которые откроют тяжёлую дверь в дежурную часть, пройдут внутрь и выпустят Ци отсюда без всяких дальнейших противных последствий. И, кажется, старик Хоттабыч лично для него вырвал волос из своей длинной бороды, потому что, в сути, так и произошло. Даже если без последствий не обойдётся, потому что силуэты явно знакомые: один, растерянный и тревожный, в белом, а другой спокойный, как рыба в воде – в красном. Если Хуа Чэн выглядел вполне сносно, как и всегда (эта маска слабой полуулыбки уже начинала подбешивать), и в единственном целом глазу не читался страх, то у Се Ляня было его хоть отбавляй. Было даже внешне заметно, как он торопился сюда, как судорожно собирался и как сильно спешил. Но на Хуа он внимания особого не обращал и хотел спросить насчёт этого нового знакомого позже: всё же, не зря Ци Жун позвонил и ему тоже по дисковому телефону прямо из участка – спасибо, что хоть звонок другу сделать было разрешено. Игра, похоже, называлась «кто хочет стать зеком», и Ци бы пока что больше предпочёл отказаться от участия вообще. Купола на всю спину в любом случае ему не пойдут: если и мечтать о татуировке в день совершеннолетия, то точно не о такой. Се Лянь сразу же бросился к нему, готовый от сложившихся обстоятельств одновременно и упасть в обморок, и нервно рассмеяться, и ударить брата по голове со всей силы, чтобы хоть так мозги на место встали, даже если до этого он давал только лёгкие подзатыльники для прихода в себя – работало безотказно лучше любых слов. – Ци Жун, это позор! Просто стыд и срам. Ты где такого понабрался? Ну какие тебе протесты, какие плакаты? Сидел бы и не рыпался дома. Зачем тебе все эти приключения? – восклицал Се Лянь, искренне не понимая истоки подобного поступка, даже если понимал, что всё началось ещё с первого дня рождения и с этого момента не прекращалось ни на секунду. Тем более, что у Ци Жуна, по стечению явно не самых лучших событий в детстве, не оказалось под рукой ни родной, ни приёмной семьи, и даже условные тёти да дяди или бабка с дедкой и репкой решили вычеркнуть проблемного ребёнка из своей жизни, раз уж выдался удачный повод. Поэтому Се большую часть времени таскал его на своём горбу, даже если самому было тяжело. Он ведь всё равно терпел, улыбался, смахивал град пота с лица и шёл дальше. Однако Се Лянь сам был всего лишь ребёнком, еле успевшим стать чем-то осознанным: скорее, с момента смерти родителей и по сей день он ощущал себя простым клубком из запутанных мыслей, чувств и вечным вопросом «как жить дальше». Поэтому воспитание, похоже, плодов не дало, только если сгнивших и почти чёрных. Старался, как мог, а всё равно вновь побывал здесь, в участке, напротив нерадивого брата, которому явно стало неудобно перед настолько близким человеком. Возможно, даже капелька стыда, хоть и не впервой здесь ошиваться. – Да так, экстрима захотелось. – пролепетал он, выдыхая. Конечно, там были причины и намного интереснее, однако сейчас, тем более, в ближайшем присутствии милиционера рассказывать не стоило, даже если его отвлекал Хуа Чэн: похоже, хотел всё решить мирной беседой и выбрал дипломатический путь. Ци Жун кратко глянул на него и где-то в глубине души сказал «спасибо» им обоим, хотя сказать столь простое слово через рот никогда не получалось. Они всё равно знали про благодарность и так. Возможно, порой всё-таки стоит из себя выдавливать что-то подобное. Се Лянь ведь учил его этикету, и сейчас все эти слова отлично пригодились бы: спасибо, извини и всё такое. В теории легко, а на самом деле – до боли сложно. Ци Жун даже ошибки перед самим собой признавать не умеет, поэтому лишь выдыхает, понимая, что слушать справедливую тираду перед долгожданным освобождением придётся ещё целую вечность. Справедливую, но жестокую. Похоже, Хуа Чэн услышал обрывок их пока не выходившего разговора, который намного больше походил на заурядный злой монолог заботливого старшего брата. Ему было забавно наблюдать подобное, потому что Ци Жун казался таким же свободным и независимым, как сам Хуа: по крайней мере, хотел казаться, даже если на закате отчаянно спешил домой. А ему вот уже торопиться некуда, и дома его никто не ждёт, поэтому возвращаться можно было, когда угодно. Родственники-то были, но Хуа Чэн сознательно отказался от их присутствия в своей короткой, наполненной жизни, пособачился и начал жизнь в одиночестве – с совершеннолетия так, год успел пройти. Год интересный, увлекательный, спонтанный, полный опыта и впечатлений, но иногда он действительно скучал по чувству настоящей семьи, даже если он никогда не испытывал этого ощущения. Это как скучать по неродившемуся ребёнку или возможной жене, вспоминать и тосковать по тому, что произойдёт в будущем или, как в его случае, не произойдёт никогда. Сам выбрал быть отшельником, пусть теперь пожинает плоды собственных усердий. Завидовал ли он в плане семьи Ци Жуну? Да ему в жизни, в целом, можно было только посочувствовать: было заметно, что он пережил что-то ужасно тяжёлое, раз он вырос таким взбалмошным, а пёкся за него исключительно старший брат. Нет, наверное, не завидовал. Его вполне всё устраивало и так, если можно выразиться подобным образом. Они с Ци тоже расстанутся рано или поздно, и у Хуа, как и всегда, никого не останется. Даже если этот момент до последнего хотелось оттянуть. Но он не показал слабой, обжигающей горечи, которая на секунду появилась в его сердце, защемила нервы и сразу исчезла, начиная лишь беспомощно дотлевать: не в его вкусе показывать искренние эмоции. Хуа лишь улыбнулся и отошёл от стола, кажется, заканчивая договорённости с полицией, которые доводил до ума уже на автопилоте – мозги был заняты другим. Он уже мог заплатить деньги, отдать своеобразный выкуп и не париться, но решил понаблюдать за цирком подольше, ещё и сунув туда свой любопытный нос, а штраф оставив на Се. Хуа подошёл к ним и взглянул на Ци, рассерженного и обиженного – кажется, на себя. – Ну, такое желание я уважаю. – усмехнулся он, не видя никаких проблем: в целом, их и не было, а хлопот сейчас доставлял только Се Лянь. Если тот любил раздувать из мухи слона, то Хуа с удовольствием делал из слона муху. Ци скорее принимал их за хорошего и плохого полицейского. И вариант с его новым знакомым пока импонировал ему в разы дольше, даже если доверял тому намного меньше. – А я – нет! – воскликнул в ответ Се, так громко и неожиданно, что можно было вздрогнуть с непривычки. Ци Жун не дёрнулся, так как привык к подобным истерикам, да и голос у брата для этого был слишком мягкий, пусть и решительно-твёрдый. Он ожидал увидеть хоть тень моментального испуга на вечно бледном лице Хуа, но тот остался спокоен, как удав, лишь наблюдая за ними. Даже обидно как-то, что пока его маску ничего не может разбить в осколки. – Я, между прочим, состою в партии, являюсь старостой группы в училище, езжу вожатым в летние пионерские лагеря, учусь отлично, подрабатываю: это всё совсем непросто и отнимает много сил, а сколько это ответственности! – Хуа в ответ на это лишь почти незаметно усмехнулся, словно подмечая, что это не лучшее время для хвастовства. Повезло ему, что не влетит, хотя под горячую руку Се попасть может легко. В гневе он редко, но чрезвычайно метко. А Се Лянь, уже ничего не замечая, продолжал отчитывать, так как считал Ци ещё ребёнком с давних времён. Всё равно так толком и не вырос. – Я просто надеюсь, что на твою голову никогда столько не свалится. А по итогу краснею за тебя и с глазами в пол захожу в дежурную часть, потому что мой брат нарушает закон! Священный кодекс! – добавил он, словно это имело какое-то значение для кого-то ещё из присутствующих, кроме него самого. Однако, похоже, Се немного сам успокоился, так как высказал самое главное, что думал, и в холодном, слишком тусклом свете лампы его карие глаза посветлели, взгляд смягчился, а из груди вышел усталый выдох. Значит, скоро они уже приблизятся к концу, Ци Жун пообещает никогда и ни за какие коврижки этого не повторять и побежит дальше по своим делам, возвращаясь домой в ночи: как минимум, у него они ещё были, и ради этого придётся тереться около киоска, где продавали буквально всё, но далеко не всем. Если ещё и Се об этом узнает, ему точно будет крышка: один раз уйти от наказания можно, но слишком часто строить козни нельзя, а то покажут настоящую кузькину мать. – Ци, ну нельзя так. Подумай о себе, о своём будущем. О том, что тебя ждёт, если ты будешь и дальше так похабно к жизни относиться. Знаешь, где ты такими темпами окажешься? – спросил он, и, прежде чем Ци Жун успел открыть рот и ответить что-то язвительное и невероятно остроумное только для него самого, любопытный наблюдатель в красном вклинился за него. Повезло, что у них юмор почти одинаковый и клетка мозга одна на двоих. – У параши, имеешь в виду? Ничего страшного, я там же сидеть буду скоро, походу. Вместе веселее. – пожал плечами Хуа, а, встретившись с явно недовольным и настороженным взглядом Се Ляня, поспешил защитить его, вновь показывая свои клыки. Ци тоже поначалу не вселяли доверия его большие зубы, хищные глаза и острые ногти: прямо как тот самый волк из сказки, который притворился бабушкой и всех по итогу съел. Все его друзья в целом заслуженно не вселяли доверия, особенно у Се Ляня, но это он ещё не видал приятелей Хуа, иначе бы совсем в обморок упал. – Да ладно, тоже мне трагедия. Ци Жуну уже семнадцать, он сам осознаёт, что делает. Не нужно его за уши таскать, как малого. Жизнь – это череда проб и ошибок, иначе это не жизнь вообще. Разве я не прав? – разразился непрошенной философской тирадой тот: он любил часто болтать не по делу и выставлять себя на порядок умнее всех остальных. Но, как бы ни хотелось, Ци Жун считал его самым тупым человеком на земле, полнейшим отсталым и придурком без границ. Даже если испытывал именно к нему то странное чувство восхищения и симпатии, которое он в последнее время избегал, прятал и называл слишком чуждым. Се Лянь ещё какое-то время тщетно вглядывался в его нетипичные, острые, явно нерусские черты лица, которые сразу врезались в память даже при первой и последней встрече. Но вместо ответа он хмыкнул и перевёл тему, задавая вопрос, который давно его волновал. – Молодой человек, а вы ему друг или кто? Если вы пришли, значит, он вам позвонил и поставил нас на один уровень. Я вас раньше не видел. – пробубнел недовольно тот. Они с Ци ещё когда-то давно, сразу после очередной подозрительной гулянки со странными парнями со двора договорились, что все настоящие и близкие друзья Ци Жуна должны пройти жестокую проверку старшего брата, чтобы быть одобренными и получать больше привилегий, типа не тайных ночёвок, ради которых не приходилось сбегать из дома и хорошее отношение со стороны Се Ляня. Вот только из нынешнего круга общения Ци Жуна, который и так был не слишком велик, никто не проходил эту проверку: всё равно бы их на пороге прогнали мокрыми тряпками. Тем более Хуа Чэна. Он выглядел слишком странным, чересчур выбивающимся, словно и правда замышлял что-то плохое. А он ведь всего лишь металюга и сатанист, у которого непонятно что на уме! Ну просто душка. – Ну, думаю, мы... – Хуа Чэн кратко глянул на Ци Жуна, безмолвно ему говоря одними глазами «быстро придумай что-нибудь, срочно, три восклицательных знака. Я сам не знаю, что между нами». А Ци как бы тоже не знал, поэтому, немного подумав, решил в очередной раз повеселиться и развести Се Ляня на реакцию: он обожал это делать ещё с детства. Говорить какую-то невероятную чушь с максимально серьёзным лицом и лгать до последнего, а потом наблюдать, как Се быстро верит, даже не думая и начинает ярко что-то отвечать и сопротивляться. Поэтому он улыбнулся также, как Хуа, во все зубы, – наверное, это бы кого-нибудь да задело, если бы это, естественно, был кто-то ещё, кроме того самого друга, – немного поболтал ногами, создал вид раздумий и неожиданно выдал тихо, почти шёпотом, чтобы слышали только они двое: мало ли. – Встречаемся. А, правда? А они оба и сами об этом не знали, даже не подозревали. Доброе утро, называется. – Прошу прощения? – выдал также тихо Се Лянь, потому что о подобном можно было говорить только шёпотом, а лучше вообще всю жизнь молчать в тряпочку и не высовываться, чтобы не схлопотать. Хуа Чэн сам оказался в ауте от такого неожиданного заявления, на которое, если никто не забыл, он совсем не подписывался, и за его удивлением наблюдать было даже приятнее. Потому что Се Лянь часто мог поразиться, искренне поверить или разозлиться: это оставалось в порядке вещей и постепенно приедалось. А вот Хуа Чэн впервые за столько времени (три встречи, все не в самых удачных обстоятельствах) показал какую-то настоящую эмоцию, кроме спокойствия и игривости. Выкуси, сатанист, тут кое-кто тоже умеет удивлять. Однако вскоре он хмыкнул и кивнул, решая поддержать легенду, словно это чистейшая истина, которая не поддаётся никакому сомнению. Ну да, он, наверное, только рад. Так всегда смотрит, флиртует, смеётся, ещё и на «этого» похож слишком. Если честно, Ци Жун ни разу не видел «их» вживую, но по рассказам и доводам, особенно на давних семейных застольях, решил, что «они» наверняка выглядят как-то так. – Ну да. – с большей уверенностью добавил Ци, словно сам в этом постепенно убеждался. Только Се Лянь от одного потрясения отошёл, так тут тебе новое цирковое представление с конями: хоть смейся, хоть плачь. А ведь дома только недавно закончился валидол – с таким младшим братом, за которым нужен глаз да глаз, такие вещи расходятся быстрее картошки. – Он мой парень. Мы друг друга очень любим, несмотря ни на что уже как...пару лет, наверное? Улыбнулся Ци Жун, причём так невинно, как только мог, вот только ангелом во плоти назвать конкретно его было уж слишком сложно. Се Лянь глянул на Хуа Чэна, который, к счастью, впервые перестал быть невозмутимым, однако и тот решил присоединиться к веселью: кивнул и вновь улыбнулся, словно ничего особенного не произошло. Ну да, действительно, ничего. Просто они шутят над тем, за что раньше расстреливали, а сейчас – надолго запирали в психушке без окон, дверей и с белыми стенами. Справедливости ради, обоим парням туда можно было бы легко попасть и за другие свои особенности, а не только за хуёвое чувство юмора. Потому что один портил имущество, шастал по ночи и участвовал в драках, а другой состоял в без пяти минут секте и тоже не боялся замарать руки кровью. Наверное, поэтому они и сдружились. Два больных, которым ничего, видимо, уже не поможет. – Ага, примерно. А когда Ци Жуну исполнится восемнадцать, я заберу его в Европу, и мы там поженимся. Уже вещи потихоньку собираем, ему только экзамены сдать осталось. – добавил к байке свои подробности Хуа Чэн, и ему самому становилось немного легче в этом плане. Просто подумал, что да, это всё шутки, всё придумано какими-то такими же придурками, мужчины любят только женщин, радуга выходит после дождя, всё наладится и вернётся на круги своя. Потому что что-то после встречи с Ци явно пошло не так. Се Лянь ещё несколько томительно долгих секунд смотрел на них с таким хмурым и почти убийственным выражением лица, которое Ци Жун просто обожал лицезреть в подобные моменты, – это обычно и была конечная цель, просто поглумиться над слишком строгим и выточенным старшим, – а после раздражённо выдохнул, наконец поняв, что эти двое в негласном сговоре и ничего стоящего говорить точно не станут. Проще просто сдаться. – Очень смешно. Ци Жун, прекрати юморить и пообещай мне, что я тебя отмажу, а ты наконец повзрослеешь и возьмёшься за голову. Мне твой цирк дю Солей восторга не приносит. Се Лянь действительно после того, как в семью привели приёмного брата, перестал ходить в зоопарк, цирк, парк аттракционов и прочие развлечения: их и так он обычно видел только во время редких поездок в другие города, а теперь и вовсе перестал в них нуждаться, так как Ци порой творил такое, что голова шла кругом, не выходя из дома. Но Ци Жун его уже слушал только в половину уха: стоило только услышать начало фразы, он сразу радостно поднялся со стула и поспешно кивнул, с довольной собой миной направляясь к выходу в облипку с Хуа, который ему после подобного стал, как родной. Этот красный в звонке ещё обещал ему после досрочного освобождения купить пачку сигарет в ларьке, так как единственный в окружении уже был совершеннолетний. Пусть теперь выполняет обещания. – Да-да, конечно-конечно! Извини-извини, никогда-никогда ни за что-ни за что больше так не буду! Я исправлю оценки, стану идеальным коммунистом, как ты и буду всегда доедать суп. Целый год! – как ребёнок, быстро тараторил тот, юрко покидая дежурную часть, пока Хуа Чэн тихо смеялся с подобной детскости, закрывая дверь. Се Лянь хмыкнул, глядя в закрытую дверь ещё какое-то время, словно там можно было что-то разглядеть или невесомо почувствовать. Да, наверное, он ощутил. Пока парень судорожно искал в сумке кошелёк, дабы перед милицией не появилась куча проблем теперь ещё и у него, – такого неожиданного поворота событий уж точно никто не переживёт, – голова была совсем о другом. «Никогда не видел, чтобы Ци смотрел на кого-то подобным образом. Легко, уверенно, с толикой доверия и блеском в глазах». И после подобного убить младшего брата становится не самой лучшей идеей: он ведь впервые глянул так на кого-то, кроме Се. Только начал жить. Только впервые почувствовал, каково привыкать к людям, близко общаться с ними, привязываться. А если ради этого ему нужно жить дальше, то пусть злобный план перенесётся на какой-нибудь другой раз. Сложно справляться с таким неугомонным родственником. А ещё сложнее – любить его, как прежде, подавляя желание стукнуть по башке со всей силы. В любом случае, у Се Ляня пока всё это получалось.