За то, что только раз в году бывает май

Хуа Чэн давно не боялся смерти. Это воспринималось им не как ужасное горе, не как непоправимая потеря, которая навеки останется длинным кровавым следом, шлейфом, от которого не избавиться, так и не зажившим уродливым шрамом на таком же некрасивом теле. Скорее просто биологический процесс, необратимое действие, которое произойдёт с каждым в конце. Хуа Чэн не плакал на похоронах дальних родственников, принципиально отказывался есть рис с изюмом, встречая привычные косые взгляды, не чувствовал сильной утраты: любой уход человека из его жизни, намеренный или случайный, не вызывал никаких чувств. Единственное, что он почему-то стал бояться потерять – это Ци Жун, но и с ним они должны были расстаться. Желательно без смерти, просто отпустить и жить дальше. А в сути, в этом же ничего страшного: ты ничего не осознаешь, ничего не будешь ощущать, ты ведь просто горстка стандартного, никому не нужного пепла, даже если ещё вчера ты дышал полной грудью. Мы все давим муравьёв и не думаем об этом, но когда умирает кто-то близкий, то сразу начинаем горько плакать. Разве это справедливо? А если у этого муравья тоже были жена и дети? Людям всегда всё равно на всех, кроме себя. Например, родители у него тоже умерли. Не по-настоящему, конечно, а в его голове: Хуа Чэну просто так было легче. Он уже пару лет не видел их, не звонил им на праздники, не приезжал в родной город с подарками, а они бы, может, и отправили бы весточку, если бы знали, где у него ближайшая почта или хотя бы знали номер его домашнего телефона. Да и чёрт бы их побрал – проще разорвать все связи, чем пытаться понять и в итоге только утонуть, захлёбываясь. Поэтому Хуа Чэн не брезговал ходить на кладбища не чтобы кого-то навестить, а просто так. Может, остальных посетителей и сковывала гнетущая атмосфера печали, бесконечных слёз, искусственных цветов и недоеденных птицами конфет на плитах, его она непонятным образом притягивала к себе. Люди не в лучшем смысле замечали его, когда проходили мимо, но это явно было не то место, чтобы друг друга осуждать: в конце концов, может, даже этот парень, похожий на сатаниста и им непосредственно являвшийся, пришёл к кому-то важному. Никто в его семье конкретно не умирал, особенно из тех, кого он видел и помнил в лицо, но сама концепция того, что все живые рано или поздно прекращают своё бренное существование, чтобы не переполнять планету, привлекала его и заставляла задуматься, особенно бессонными ночами. Интересно, а когда он тоже станет тленной оболочкой, лишь намёком на прежнего человека, как быстро сожрут его черви? Само решение класть тела в деревянную коробку и опускать на несколько метров глубже в холодную, сырую землю, оставляя там навечно и иногда убирая сорняки, Хуа тоже считал интересным. С другой стороны, могилы ставили только людям, которых помнили и любили всем сердцем, отдавая кучу денег, поэтому приходилось признавать: в любом случае никто ему здесь место не выделит. Его никто не ждёт, никто не помнит, никто не запечатлит его унылую, старую фотографию на плите с годами жизни и надписью вроде «спаси и сохрани». Никто не знает, где он сейчас, никто не узнает, где он будет потом, да и искать не станет. Парня знают, но никто пока ещё не интересовался его состоянием, поэтому, если даже и заметят, что он пропал, то только незаинтересованно отмахнутся: «а, это тот, который на заброшке вечно ошивался? Да пусть валит, господи». А в месте, где он умрёт, никто, наверное, и не будет знать его имени, будь это огромный мегаполис или маленький посёлок, где ничего не происходит. Поэтому, может, и жаль, что у него не будет своей могилы, а может, оно и хорошо: Хуа Чэн ведь осознанно к этому идёт и смирился, что его жизнь бесполезна. Может, даже наложит на себя руки в собственной ржавой ванной, а может, доживёт до глубокой старости, кто знает? Даже если бы ему и поставили бы что-то, то чисто символически, и никто бы не стал выкапывать сорняки, класть свежие цветы, чистить буквы от грязи. Кому это надо? А если бы и похороны были, то кто бы пришёл? Точно не родители, не одноклассники, так как он – человек кочующий, потому что нигде не чувствует себя, как дома. А Ци Жун? Он бы пришёл? Глупость какая, но помечтать можно. Проходя по узкой вытоптанной тропинке мимо большого, заставленного участка, от которого так и веяло мертвечиной, он сначала подумал о лице Ци, полном скорби, и почему-то слабо улыбнулся самому себе, поправляя сумку на плече. Странно, наверное, улыбаться здесь, но зато он оделся во всё чёрное, как подобает местной этике, поэтому всем всё равно, даже бабушке в цветочном платке, которая трясёт мелочью в руке и выпрашивает денег на лекарства. Подходящее место нашла. Да, сложно представить Ци таким: полным грусти, отчаяния, страдания. Он больше похож на тот типаж людей, которые всегда бодры и веселы, хоть и когда-то давно пережили что-то невероятно тяжёлое и слишком неподъёмное. Что ж, как бы сказать. Проще говоря, Хуа по итогу не ошибся в своих додумках. Может, иногда он людей и не понимал, зато часто видел их насквозь. Странно, потому что сам себя человеком не считал, просто существо. Тучи на непроглядном тёмном небе казались тёмными, нависающими, словно свинцовыми, как пули, и от этого тело невольно напрягалось: получать ливень в лицо, когда Хуа Чэн слишком легко оделся, так как поверил в себя и ясную майскую погоду, не очень-то пока и хотелось. Он выдохнул, глядя на них какое-то время и чувствуя лёгкое дуновение ветра, которое пусть и было мелочным, но запутало его тонкие чёрные волосы. Это тоже бесило. В целом, конечно, сам виноват, что уехал от родителей подальше к северу, но он специально выбрал глубинную провинцию, чтобы никто его здесь не искал и тем более не нашёл. Впрочем, кому он и нужен? Никто даже не пытался дозвониться до него или написать письмо на почту. Иногда так жить – легко и непринуждённо, а иногда становится невыносимо. Хуа Чэн вскоре подошёл к нужному месту и сел на колени на мокрую траву: вчера ночью тоже лил сильный дождь, но тогда он волновал не настолько сильно. Хуа уже почти полностью погрузился в свою практику, которую любил проводить на этом кладбище, – ничего противозаконного, просто мысли и пара невинных ритуалов с полным уважением к усопшим, – как его вывел из размышлений знакомый голос. Он был тихий, почти шепчущий, но его обладатель разразился таким сильным и постоянным потоком брани, что становилось не по себе. Хуа узнал его почти сразу и лишь подтвердил догадку, когда повернул голову: мимо по тропинке за каменными плитами шёл Ци Жун, хмурый, с искусственными цветами и конфетами в руках: атрибуты так называемого свидания с умершим. – Сука, именно сегодня должен дождь пойти, а я не взял нихера, как обычно. Надо было прям сегодня вылезти, прям, блять, других дней не нашлось. И что, что воскресенье, можно было бы и после школы сгонять или вообще по этой причине уроки пропустить... Бубнил под себя он, и Хуа Чэн, замечая его быстрый шаг, решил окликнуть знакомого. Было странно, что Ци не заметил испепеляющие его глубокие глаза с незаметным блеском, но, видимо, попросту привык, что из-за внешнего вида на него постоянно кто-то пялится. – Ци Жун? Ты тоже здесь? – спросил его Хуа, даже если уже знал ответ. Ци Жун вздрогнул, явно не ожидав, что кто-то здесь знает его имя, но расслабил плечи, когда повернул голову и увидел друга. Почему-то хотелось верить, что присутствие Хуа хоть немного успокаивало его, даже если это была лишь влажная фантазия. Даже если Хуа Чэн знал, что в его жизни не значил ровным счётом ничего. Что он лишь случайный прохожий, непонятно как затесавшийся в нескончаемые ряды его знакомых и приятелей, да и наверняка долго не задержится там: исчезнет из его жизни, а никто даже и не заметит, как и всегда. Роднее брата у Ци Жуна всё равно вряд ли кто-то будет. Но, похоже, всё-таки раньше был кто-то ещё. Потому что Ци Жун пришёл сюда, не будучи частью их крайне сомнительного культа, с двумя искусственными цветами, – на большее, похоже, денег не хватило, а не желания, – а в столь знакомых глазах, которые Хуа успел изучить вдоль и поперёк, успела проскользнуть капля скорби и утраты. Ци Жун какое-то время молчал, смотря на него, и Хуа Чэн сам ненадолго завис, только через время поняв, что стоило бы подняться с холодной земли, даже если, по ощущениям, ноги приросли к жухлой, такой же безжизненной траве. Он поднялся и выдохнул, когда чёрные волосы вновь всколыхнул ветер. Ци почему-то сразу захотелось их уложить. Или хотя бы подойти, прикоснуться, что-то сказать, но не мог и шагу сделать, еле выдавливая слова из глотки, словно они прочно там застряли. Хуа Чэн, среди всех серых могил и тёмных, беспросветных туч, со своей бледной кожей и наконец без тупой улыбки, когда лицо загораживали длинные пряди, выглядел слишком особенно. Слишком выделяющимся. Слишком красивым, чтобы быть правдой. А вдруг это просто дымка? Что, если Хуа не существовало вовсе никогда, и Ци сам себе всё придумал, чтобы впервые за семнадцать мучительных лет кому-то довериться? Позволить быть рядом? В полной мере ощутить что-то странное и неизведанное, словно живое, постоянно движущееся в области солнечного сплетения? Если это бабочки, то они должны были давно передохнуть. – Я иду на могилу к родителям. Приёмным. А ты чего здесь сидишь? Опять обряд? – попытался усмехнуться он, отводя взгляд. Ну да, в таком месте и при таких обстоятельствах явно не до шуток. Тут даже его друг улыбаться не стал, смотрел скорее одновременно растерянно, словно не ожидал его увидеть и тепло, как будто только его и дожидался. Если честно, Хуа всю жизнь его и искал, но надеялся, что в его горящих глазах, которые ненадолго зажигались ярким пламенем, когда рядом появлялся Ци и потухали в остальное время, этого не видно. Или хотя бы сложно догадаться, и не всё написано на лбу. Потому что он пока сам себе не признался в том, что чувствует. Нельзя осознанно идти на пытку и мириться с этим: нужно ведь до последнего сопротивляться, вырываться, кусать за руки палачей, даже если они не реагируют и всё равно плавно ведут к деревянному эшафоту. Нарочито неспеша и медленно, чтобы все вокруг увидели Хуа, такого беспомощного, слабого, а потом наблюдали с жадным интересом, как железо отрубает ему голову с позорным громким звуком. Для Хуа Чэна признание хоть кому-то было хуже пытки, намного хуже даже самой смерти, так как она давно перестала его пугать. А любить было страшно. Он и сам знал, что это тупо, однако терять Ци Жуна было слишком легко и слишком невыносимо – выскользнет из рук и пропадёт навсегда, где бы ты ни искал. – Да, типо того. – пожал плечами Хуа в ответ, и для них обоих за не такое уж и продолжительное время это стало обыденностью, не вызывая никаких эмоций. Он не знал, как ещё продвинуть разговор и не сделать ситуацию до безумия неловкой, а это он умел просто мастерски из-за, по своему же авторитетному мнению, глупого поведения, поэтому решил выдать первое, что пришло на ум, лишь бы находиться рядом с Ци Жуном подольше, хоть и стыдно признавать, что он по-настоящему стал в ком-то нуждаться, причём так отчаянно, как жаждет воды путник в жаркой пустыне. – Если ты не против, я пойду с тобой? Вдвоём явно легче будет. А обряд я легко могу перенести на другой раз, всё равно он прерван уже. – попытался спокойно проговорить Хуа, но почему-то с недавнего момента его стало слишком легко разгадать. Ему абсолютно не нравилось быть настолько уязвимым и понятным, хотелось сохранить ореол некой тайны вокруг себя, но теперь он действительно заметно стал париться из-за простых действий. Слишком заметно, чтобы это увидел Ци Жун. И как он отреагирует, тем более в ответ на такое странное предложение? Типа, ну, как сказать: немного неловко устраивать недосвидание буквально на кладбище чужих, пустых, одиноких душ, сидя напротив могил, совсем свежих и чистых или наоборот, заброшенных и заросших непроходимыми сорняками. С другой стороны, они пока виделись только в полицейском участке и в заброшенном доме, поэтому, в сути, всё должно быть не так плохо. По крайней мере, Хуа Чэн бы хотел так думать. А ещё больше хотел узнать про Ци Жуна, про его семью, его переживания, даже если он был для него лишь тем самым странным знакомым, у которого нет понимания, как адекватно делать знаки внимания. Больше всего парень желал только, чтобы Ци мог ему полноценно открыть своё сердце, поделиться самым сокровенным в жизни, и Хуа бы не дал и повода усомниться: выхаживал бы эти чувства, не втаптывал их в грязь, а нежно касался и заботился, как следует, как может. Потому что любовь в нём лилась через край, даже если нездоровая, непонятная и нестабильная. А времени оставалось слишком мало перед тем, как он исчезнет из жизни этого небольшого провинциального городка раз и навсегда. – Иди. Под ногами только не мешайся лишний раз. – усмехнулся устало в ответ Ци Жун и пошёл дальше, не дожидаясь, пока Хуа пойдёт за ним, хоть и в глубине души ждал этого. Хуа почти сразу нагнал его, однако шёл немного позади, словно защищал от всего плохого или действительно боялся потревожить. Неужели не запомнил, что Ци хоть и жалуется без остановки и презирает его, но на самом деле относится к нему немного лучше, чем к остальным? Совсем чуть-чуть. Так, чтобы не зазнавался. Хуа, если честно, не знал, как подступиться к настолько закрытому и недоступному парню, который при первом же появлении нежелательного человека легко мог прогнать с криками, а подобная неудобная ситуация ещё больше подталкивала его к полному ступору, делая немым, глухим и тупым. Он ведь не знает, что говорят люди, когда узнают, что собеседник скорбит по приёмным родителям. Хоть и примерно понимал, что это. Вот только он собственноручно вычеркнул этих людей из своей жизни, не сойдясь характерами вовсе, даже если они упорно пытались воспитывать в нём послушника. Его никогда не трогали речи про то, как мать дала ему жизнь и как они, должно быть, скучают, потому что отлично знал – они только радовались балласту, который сам себя скинул, а жизнь ему подавно стала неинтересна, хоть и ничего так разнообразилась в последнее время. Хуа в очередной раз убедился, что они в маргинальности хоть и подозрительно похожи, – Ци Жун, как ему казалось, легко мог грохнуть человека, – но в сущности совершенно разные. Хуа Чэну не близка скорбь по погибшему, хоть ему и нравится её окружение на заброшенных старых кладбищах. Ему вообще мало что близко. Его высокие сапоги постоянно по чистой случайности наступали в совсем не чистые участки разбитой дороги, которую никто и не думал исправлять. Подходя, скорее всего, к нужному месту (Ци молчал, и хрен поймёшь, завернул он, потому что те почти дошли или чтобы только больше втоптать в грязь, причём буквально), Хуа Чэн впервые радовался, что одевался во всё чёрное, иначе бы выглядел ничем не лучше того самого бездомного на вокзале, который просил милостыню, а Хуа кинул ему железную крышку из-под бутылки вместо монеты. Теперь настала его очередь ворчать, перенимая привычку у своего друга, пока тот, видимо, привыкнув, даже ухом не повёл – разум был далеко в другом месте. Кроссовки Ци Жуна местные рельефы тоже жалеть не стали, но, смотря на убитые красные кеды, которые были все в рисунках, пыли и земле, было понятно, что хуже уже точно не станет. Хуа замолк полностью не когда мимо проходящий мужчина глянул на него, – в этом взгляде не было совершенно ничего нового и ничего тяжёлого, просто секундное раздражение, – а только тогда, когда Ци резко остановился напротив трёх крестов. Они были небольшие, явно не в лучшем своём состоянии, но более менее ухоженные, хоть и выглядели старыми. Участок был даже ограждён низким, чугунным забором с узорами, оставляя свободное место для ещё одной будущей могилы. Хуа Чэн осмотрел всё внимательно, пока Ци Жун складывал скромный букет из чётного количества цветов только на две из них, и это его малость привело в смятение. Всё стало яснее, когда Хуа пригляделся, хоть и от этого удивляться не перестал: судя по надписям, хоть и без фотографий, там покоились мужчина и женщина средних лет, погибшие явно не своей смертью, а правее – самый заброшенный крест, где оказалось написано имя...самого Ци Жуна. Без даты смерти, конечно, иначе бы Хуа подумал, что наконец исполнил свою мечту и связался с миром мёртвых. Причём сам Ци, похоже, был полностью об этом осведомлён, раз продолжил смотреть перед собой, садясь на типично ярко-зелёную, как и принято в месяце перед летом, траву, хоть и мокрую от недавнего, быстро прошедшего дождя. Хуа Чэн максимально аккуратно, невесомо и почти неслышимо человеческому уху подошёл сзади ближе к нему, даже не зная, как начать такой странный разговор. У них все разговоры были странными. Но этот ожидался особенно непонятным, да и, наверное, задел бы ненужную струну души, поэтому Хуа Чэн долго пялился на его тёмную макушку, прежде чем со слабой улыбкой решил поинтересоваться. – Почему тут твоё имя? Твой исключительно доброй души братишка с нетерпением ждёт, пока ты ласты склеишь? Или... – Я сам так попросил. – закончил его предположение сам Ци. Что ж, теперь это кажется ещё запутаннее, учитывая, что фраза на этом оборвалась, оставляя только больше вопросов, чем адекватных ответов. Ци Жун ждал ответа на своё высказывание несколько секунд, однако, услышав в ответ лишь гробовое молчание, что, в целом, вполне ожидаемо на пустом кладбище, поднял взгляд и встретился с чужими, чуть прищуренными глазами. Ци лишь недовольно фыркнул. – Только не смотри на меня, как на тупого. – Ты и так тупой, там и смотреть нечего. – пожал плечами Хуа, усмехаясь, словно этот пик юмора действительно был сейчас уместен. Он, немного пораскинув мозгами, решил всё же сделать одолжение и сел на землю рядом с другом, однако если Ци Жун сидел немного хмурый и сгорбленный, то Хуа Чэн убрал руки за спину, опираясь на них и всё время наблюдая за чужим выражением лица. Он никогда не видел Ци таким. Таким открытым, таким понятным, таким насупившимся, но с искренней каплей печали в глазах. Таким настоящим. Интересно, Хуа смог бы когда-то стать таким же хотя бы на одно короткое мгновение? – Я не знаю, когда сдохну, очевидно. – продолжил Ци через время, видимо, когда закончил внутренний монолог, но ещё не оторвался от рассматривания крестов приёмных родителей. – Поэтому не знаю, как это случится, когда и будет ли рядом кто-то, кто похоронит меня. Поэтому я решил позаботиться заранее, пока Се Лянь ещё пропитан ко мне жалостью, заботой, братской любовью и прочей чушью. Ци положил руки на колени, а после опустил на них голову. Так ему было удобнее посмотреть в лицо Хуа, понять, что конкретно он чувствует по этому поводу, но тот, как и всегда, оказался нечитаем, даже сейчас. Как закрытая книга – тебя привлекает красивая, манящая обложка, но ты не можешь увидеть ни одной страницы, словно её кто-то специально склеил. Словно Хуа Чэн слишком далёкий, чтобы узнать его близко, а ведь у него явно есть, что скрывать. Ци Жун мало того, что не хочет быть влюблён в одну обложку, так ещё и в принципе не хочет быть влюблён, тем более в какого-то парня с заброшки. Но как бы он не старался, книга раскроется только по доброй воле, если вдруг сама того неожиданно захочет. – Вот как. – хмыкнул задумчиво Хуа, решив начать негласную игру в гляделки. Глаза, безусловно, зеркало души, но через них может прочитать Хуа, а в обратную сторону это пока ещё не работало. Хотя, может, эго вполне потешало и то, как сильно Ци хочет узнать его хотя бы на одну десятую, и потешало настолько, что, кажется, он впервые действительно захотел позволить кому-то приоткрыть занавесу его тёмной души. Даже не кому-то, а именно Ци Жуну и лишь ему. Привязываться – слишком плохо, слишком ответственно, слишком сложно, слишком больно. Нужно всегда держать это в голове и не забывать, что рано или поздно произойдёт после. А именно что угодно, кроме совместного счастливого конца: если кто-то из них его и достоин, то точно не Хуа. – А что с твоими настоящими родителями? Ну, биологическими. – спросил тот через время, причём настолько глупо и невпопад, что это можно было бы вполне считать позором: и когда это только он успел стать настолько потерянным? Однако Ци, кажется, не обратил абсолютно никакого внимания, – всё-таки, не до этого было, – и с искусно выдержанной паузой ответил. – Там всё вроде просто, а вроде сложно. Если вкратце, мои родители погибли, когда я был маленьким: по крайней мере, мне так сказали, но я никогда не видел этому подтверждения, поэтому, возможно, они просто от меня незаметно избавились. – немного печально усмехнулся он, и Хуа ненадолго задумался, насколько неуправляемым ребёнком мог быть Ци, если сейчас вёл себя настолько хаотично. – Семья Се Ляня просто приняла меня, как беса-подселенца, видимо, от нечего делать, и они воспитывали меня. А потом и те сдохли, как видишь, теперь мы только вдвоём с братом живём. Он пожал плечами, внимательно выискивая в знакомых зрачках, тёмных, как непроглядная зимняя ночь, хоть что-то похожее на чувства. Неважно, сострадание, которое давно стало ему противно, злость, к которой он так привык или радость от того, что кто-то живёт хуже, а значит, всё не настолько запущенно. Возможно, Ци Жун просто иногда слишком сильно мечтал там что-то разглядеть. И, если не сошёл с ума окончательно, то увидел тоску. Всего на секунду. Однако дышать стало всё равно легче: значит, Хуа пока ещё не настолько безразлично. Есть вероятность, что он даже не зря открылся, потому что иногда понимающее молчание и капля такого соболезнования в глазах – это всё, что ему нужно. – Наверное, раз ты рассказал такую важную часть о себе, открыл часть подноготной и всё такое, мне теперь тоже нужно так поступить. А то нечестно получается. – улыбнулся уголками губ Хуа, теперь тоже максимально стараясь не смотреть на крест с именем того, кто вызывал в нём такую сильную вьюгу эмоций: как буря, только холоднее. – Не принуждаю. Если хочешь оставаться загадочным, то оставайся, мне-то что. – старался нейтрально проговорить Ци Жун, словно ему не было интересно, вновь поворачивая голову к своеобразной, старой могиле родителей. Он был бы рад, если бы Се Ляня в будущем похоронили рядом с его холодным, безжизненным трупом в наподобие братской могилы, чтобы быть рядом и после смерти. Однако, наверное, если Ци сгниёт на этом же месте, в таком же провинциальном северном городке, то Се наверняка пойдёт дальше, станет уважаемым человеком, даже больше уважаемым, чем сейчас. Это будет логично, и Ци Жун честно постарается не обижаться, будучи полусгнившим трупом, который усердно поедают черви. Как только мысли в полной тишине, которую прерывали лишь неспокойные, влажные, потоки ветра, ушли куда-то совсем далеко в сторону смерти и семьи, Хуа Чэн неожиданно выдал, возвращая в суровую реальную жизнь. – Я ненавижу себя и всё, что со мной происходит. Знакомо. Но всё равно неожиданно. Ци Жун даже немного растерял все слова и не смог моментально ответить хоть что-то, смог только приоткрыть рот и вновь его закрыть, словно дохнущая рыба на суше, которая сама себя туда выкинула. Но Хуа и сам продолжил, словно чужое мнение ему было и не очень-то интересно: просто устал держать всё в себе и решил, что нужно поделиться этим хоть с кем-то, чтобы окончательно не сойти с ума. А Ци Жун сам напросился в добровольцы, тем более, что в последнее время они очень сблизились, вместе выкуривая сигареты, хоть и раньше не делились ничем подобным. Он понимал, что времени у парней всё меньше, и, если ему хоть раз хочется по-настоящему ощутить короткую подростковую влюблённость, нужно постараться быть честным. Хотя, наверное, пока только сбил с толку. – Мои родители – отбитые религиозные фанатики. В детстве меня постоянно заставляли ходить по воскресеньям в церковь, молиться перед едой, заставили всю мою комнату иконами, которые смотрели прямо в душу. – Не могу представить тебя таким. – проговорил в ответ Ци, слабо усмехаясь, теперь задерживая взгляд только на Хуа. Теперь понятно, почему он был настолько отъявленным сатанистом: достала религия, её сомнительные устои и постоянные запреты. Ци Жун сам был атеистом, но никто никогда и не принуждал его: и так дел было невпроворот. – Я тоже не мог. – выдохнул тот в ответ. – Поэтому сбежал, как только выдалась возможность, начал кочевать и ушёл в полный отрыв. Бухал, курил, принимал, только наркотики с того момента и бросил. Выбирал свой стиль, закрывался от людей, искал пристанище, ночевал в чужих подъездах, переезжал. Отсюда тоже когда-нибудь съеду, осталось только придумать, куда и на какие бабки. В итоге пока так и пока здесь. Честно рассказывал Хуа Чэн, и ему было совершенно в новинку, что, во-первых, его внимательно слушают, а во-вторых, что он сам готов говорить об этом дальше, хотя даже люди, которые где-то на фоне задержались в его жизни, не знали про него ничего, кроме имени. Даже любимый цвет, а ведь это был красный, а не чёрный. Ци Жун решил не давать ёмкого ответа вроде «мне так жаль», потому что они оба понимали: нет, не жаль. Ци никогда не знал, каково это, поэтому не сочувствовал ни себе, ни тем более кому-то ещё. Намного искреннее было промолчать, ведь парни слишком хорошо друг друга понимали, и это было понятно с первой встречи, даже если они там лишь материли друг друга без остановки. Они долгое время сидели в тишине, а потом Ци Жун решил опустить взгляд на запястья Хуа, и впервые за долгое время заметил там серые, небольшие пятна, словно давние ожоги. Он сам не замечал или это Хуа Чэн старательно пытался скрыть следы? Что ж, в таком случае ему крайне не повезло, что в середине мая стало жарко, и пришлось надевать лёгкие футболки вместо кофт. Ци настолько долго пытался выяснить, что это, что, кажется, проделал дыру на бледной коже. Хуа хмыкнул, заметив его реакцию и посмотрел на его макушку, улыбаясь, но скорее немного вымученно, чем от настоящих эмоций. – От твоих зорких глаз ничего не скроется, как я понимаю? Ну конечно, он начнёт шутить на эту тему вместо того, чтобы отвечать напрямую на незаданный, негласный, и так вполне понятный вопрос. Впервые Ци Жун не отреагировал на это положительно, хотя привык к такому поведению: свёл брови к переносице, отводя глаза. Почему-то в сердце от вида этих пятен ёкнуло – выглядели они чересчур больно и явно получены не лучшим способом. Однако Хуа всё же кратко пояснил. – Бывает, тушу об себя сигареты. Хер знает, зачем. Не то, чтобы у меня пепельницы нет, просто порой меня это успокаивает в сложное время. Боль притупляет другую боль. – пробормотал тот, неуверенно, непривычно тихо, так, что даже в полной тишине Ци Жуну пришлось сильно прислушаться. Удачно, что он не только всё видит, но и слышит ясно, особенно то, что слышать нельзя было. Впервые Ци не захотелось смеяться над этим, как-то подколоть, задеть, сказать, что умышленное причинение вреда самому себе – удел слабых и уязвимых, а он сам ведь не такой, он сильный и крутой. Ци Жун в целом в своей жизни редко упускал возможность над кем-то поглумиться: с самого детства он задирал всех, кого не лень и не ощущал абсолютно никакого раскаяния за свои поступки, даже если мог навредить неосторожными словами, казалось бы, не незнакомым людям. Однако сейчас он промолчал. Аккуратно положил голову на широкое плечо и еле заметно провёл пальцем по шрамам, которые ещё долго не сойдут, прямым доказательствам, что Хуа всё же не бездушный, и ему обязательно нужен кто-то рядом. Такой же потерянный и разбитый вдребезги. Такой, как Ци Жун. Хуа сначала не поверил своим глазам и хотел даже протереть их, чтобы удостовериться в том, что он действительно сейчас находился в реальности, но боялся спугнуть Ци, словно бездомного котёнка, который еле доверился и позволил взять себя на руки, однако убежит при первом же неосторожном движении. Он чуть вздрогнул от прикосновения к его коже без всякого предупреждения, но, в целом, оказался не против, более менее расслабляясь. – Тебе и так подходит. Не скрывай их. Тихо, лишь ему произнёс Ци, и Хуа Чэн ненадолго растерялся, через время только коротко кивая и закусывая губу, наблюдая за чужой головой совсем рядом, так близко, что можно было слышать биение его сердца. Такое же громкое, как у самого Хуа. –..надеюсь, твои родители не против, что мы занимаемся подобным у них на глазах. – Они не узнают. – посмеялся тихо Ци Жун в ответ. – Слава Сатане. – ответил Хуа Чэн, и даже обижаться на него уже не захотелось.