Тень, ставшая явью. И явь, обернувшаяся в тень.

Гермес сделал лёгкий жест рукой, будто приглашая к танцу, и с весёлым блеском в глазах склонил голову набок. — Ну что, волчонок… Пойдём прогуляемся? Ночь — лучший друг для тех, кто учится видеть не то, что лежит на поверхности, а то, что прячется под кожей. Телемах не сразу двинулся. Он обернулся к Аргусу, тот спокойно лежал, но внимательным взглядом следил за незнакомцем, как бы говоря: «Я тебя запомнил». Юноша тихо выдохнул и поднялся, всё ещё не до конца веря в происходящее. Гермес — настоящий. Бог, что явился в его комнату в облике лисицы, теперь стоял перед ним живой и весёлый. Почему-то появление Афины его удивило гораздо меньше. Может, потому, что та явилась в момент битвы и у него попросту не было времени удивляться – он был занят сражением, пока явившаяся богиня направляла, корректируя движения. А может, потому что её присутствие он чувствовал и раньше. Не знал, конечно, что это именно она, но чувствовал. Знал, что за ним кто-то наблюдает. Они вышли в коридор, освещённый только факелами и редкими окнами, через которые проникал тусклый лунный свет. Каменные стены отражали каждый шаг, каждый шёпот, словно замирали вместе с ними в тени. Воздух был прохладным, пахло пылью, маслом от светильников и чем-то древесным, будто старым деревом, из которого века назад вырезали эти стены. Телемах шёл неспеша, проводя рукой по шероховатой стене, стараясь ступать как можно тише. Но в то же время не сводил взгляда со своего спутника. Гермес шагал легко, казалось, что и вовсе не касаясь пола, и всё время говорил — тихо, но непрерывно, с таким ритмом, с которым рассказывают легенды, в которых не обязательно всё правда, но непременно всё важно. — Смотри внимательно, — говорил он, наклоняясь к стене. — Видишь трещину в камне? Она не просто так — здесь, вероятно, ходили стражники с копьями, остриё одного из них когда-то вонзилось в камень при резком повороте. И теперь каждый раз, когда кто-то идёт этим коридором, он смотрит вниз — чтобы не повторить чужой оплошности. Следы ошибок — это отличная карта, если знаешь, как читать. Телемах, идущий чуть позади, молча наблюдал. Он чувствовал, как в груди копится странное волнение — не тревога, не страх, но азарт. Как будто он открывал новый мир. Не внешний, а внутренний — тот, где каждый жест, взгляд, звук мог стать подсказкой. Он и представить не мог, что коридоры, по которым он ходил всё детство, могут быть такими — живыми, дышащими, полными знаков и следов. Гермес продолжал — показывал, как по слабо запылённому полу определить, кто проходил раньше; как по еле слышному поскрипыванию дверной петли понять, давно ли ею пользовались; как тень от балкона чуть искажена, потому что кто-то опёрся о перила и оставил на них вмятину. — Люди не умеют скрывать себя, — сказал он весело, — Им только кажется, что умеют. Они оставляют свои следы повсюду. Нужно просто смотреть шире, слушать глубже, чувствовать тоньше. Гермес шагал впереди — неспешно, но как будто знал, куда идёт, даже не глядя. Он всё время что-то говорил, бросал короткие фразы, перемежая их смехом. Он говорил как тот, кто привык к вниманию — не в крикливости, не в давлении, а в том, как живо улавливает каждую реакцию. Иногда он подкидывал в ладонях свои сандалии, оставшись босым, иногда нарочно подпрыгивал на ходу, словно играл с самим ритмом ночи. Телемах шёл чуть позади, не отставая, но осторожно. Всё происходящее казалось ему... неправильным. Нет, не опасным — не с Гермесом, нет — просто странным. Чужим. У него всегда всё было по-другому. Он был один. Всегда. Один — в столовой, один — в доме, один — в памяти. А теперь кто-то был рядом. Кто-то шёл рядом с ним не для того, чтобы дразнить, не для того, чтобы приказывать. А просто шёл. И всё это было чересчур. — Ты всё ещё смотришь, как будто ждёшь подвоха, — фыркнул Гермес, оборачиваясь через плечо. — Расслабься. Сегодня — ночь без сюрпризов. Почти. Он подмигнул, и тут же исчез из поля зрения — просто шагнул в сторону и растворился в колонне, только чтобы через мгновение выглянуть из-за другой с противоположной стороны и громко прошептать. — Бу! Телемах резко остановился, но не отшатнулся. Только посмотрел исподлобья, сжимая губы. Гермес же засмеялся, как ребёнок, которому удалась шутка. — Ах, ты скучный, волчонок. Афина бы оценила твою серьёзность, а я вот — не могу. Слишком туго жить в твоей коже. Он вернулся к обычной походке, теперь почти молча, но всё равно не мог удержаться от кривляний, когда шёл. Останавливался, чтобы подбросить невидимый камешек, подпрыгивал на одной ноге, катил воображаемую шишку по полу. Иногда он резко замирал, будто прислушиваясь к чему-то очень важному, а потом кивал самому себе, словно только что принял участие в обсуждении, которое шло где-то глубоко внутри стены. Телемах не мог удержаться от вопроса. — Ты всегда такой? Гермес развернулся и, сделав драматический реверанс, ответил. — Только с теми, кого стоит веселить. С другими я даже не трачу шутки. Удовольствие — слишком ценная валюта. Потом он кивнул, будто решившись на что-то, и повёл его дальше. Они свернули в один из боковых проходов, где стены становились уже, потолок ниже. Камень под ногами был гладким, местами отполированным шагами. Здесь никто не говорил громко. Даже тишина звучала иначе — как что-то, что можно потрогать. Шаги их почти не звучали в ночной тишине дворца — Телемах то и дело оборачивался, будто всё ещё сомневаясь, что действительно идёт по этим коридорам рядом с богом. Гермес, весело посвистывая себе под нос, вёл его знакомыми, но будто заново открывшимися путями. Плиты под ногами казались тёплыми от летней ночи, из окон тянуло ароматом лавра и солёного моря. Они свернули в один из дальних коридоров — тот, куда вела только одна лестница, и который вёл к покоям гостей — женихов Пенелопы. Телемах шагнул осторожнее, невольно замедлившись. Место это вызывало неприятные ощущения, как будто стены здесь помнили слишком много громких голосов, запах вина, неуместного смеха, ругани, чужой уверенности в себе. И рядом с этим — его собственный образ, детский, молчаливый. Гермес остановился у одного из дверных проёмов, не говоря ни слова. Только поднял палец и, с хитрой улыбкой, указал внутрь. — Видишь ли, — сказал Гермес, будто продолжая внутренний разговор, — Каждый зверь ночью возвращается в логово. Каждый актёр — в тень закулисья. А каждый самец — в свою тщательно выбранную берлогу. Заглянем в одну? Он обернулся через плечо, глаза его блеснули странно — не добродушно, не лукаво, а почти хищно. И указал рукой в сторону едва приоткрытой двери, из которой лился узкий, серебристый свет луны. — Загляни. Телемах нахмурил брови, не понимая, чего Гермес добивается. Он не сдвинулся с места, продолжая сверлить взглядом бога, но, стоило тому подмигнуть, подзывая пальцем поближе, как Телемах всё же сдался, вздохнув. Телемах сдержанно нахмурился. В груди что-то сжалось — ощущение, будто он зашёл туда, куда не должен. Но он шагнул ближе. Медленно подошёл к двери и заглянул внутрь. Комната была просторной, но лишённой той роскоши, которую он бы ожидал от самого почитаемого из женихов. В центре, на широкой низкой постели, лежал Антиной. Он лежал, откинувшись на бок, одна рука вытянута вперёд, другая — закинута за голову. Нагрудник, судя по всему, давно брошен на стул, рубашки на нём не было вовсе — кожа смуглая. Одеяло скинуто на ноги, тело открыто — сильное, гибкое, покрытое испариной от летнего воздуха. Под светом луны его грудь казалась мраморной, и тень от ребер пересекала живот, как полосы от когтей.  Он спал, но лицо его не было мирным. Выражение — расслабленное, но не совсем. Даже во сне его брови были едва заметно нахмурены, губы чуть приоткрыты, словно ум ещё не до конца отцепился от дня. Телемах хотел отвести взгляд — что-то чужое, наглое, явно намеревалось пробраться ему под кожу, принося слишком много новых мыслей. Раздражение и что-то неоформленное поднималось в нём, но Гермес уже оказался рядом. Бог положил пальцы ему под подбородок и мягко, но твёрдо развернул лицо обратно. — Ну-ну, волчонок, не прячь глаз. Мы не в храме — здесь смотреть не грех, а долг. Что ты видишь? Телемах шумно выдохнул, но подчинился. И начал рассматривать. Телемах всё ещё смотрел на спящего Антиноя. Глаза его прищурились, губы сжались в напряжённую линию. Он не понимал, что именно должен увидеть. Это же просто человек. Обычный. Без этой своей ухмылки, без слов, без злости — просто тело. Просто лицо. Безоружное. — Ну? — прошептал Гермес. — Говори. Опиши его. Телемах чуть повернул голову, недоумённо бросив взгляд в сторону. — Зачем? — Потому что это задание, — ответил бог с весёлой интонацией. — А я обожаю задания. Особенно бессмысленные. Они самые правдивые. Телемах снова посмотрел в дверной проём. Помолчал. Губы едва заметно шевельнулись. — У него… тёмные волосы. Растрёпанные. Шрам на левой ключице. Кожа — смуглая. Ровная. Лицо.. напряжено. Он снова замолчал, на этом будто закончив. — Ты описываешь его, как заготовку для мраморной статуи, — усмехнулся Гермес. — Без души, без формы. Без вкуса. Так говорят слепцы, которых просят описать гром. Телемах поморщился. — А как должен? Гермес придвинулся ближе к дверному проёму, его голос стал мягче, почти шепчущим, но в нём по-прежнему звенела насмешка. — Смотри. Вот тебе загадка на ночь. Кто этот зверь, что ест взглядом, но сам не может насытиться? Телемах молчал. Он не знал, что ответить. Он вообще не знал, зачем всё это. Всё, что он видел сейчас — чужое дыхание, линии тела, лицо, которое всегда было искажено усмешкой или гневом — всё казалось неправильно близким. Гермес, заметив такое замешательство на чужом лице, звонко рассмеялся, в один миг оказавшись за спиной Телемаха. Он уложил руки на его плечи, мягко поднимаясь пальцами выше, к шее. Кожу тут же обдало странным теплом от чужих рук, а после – жаром, когда тот чуть сжал пальцы, заставляя смотреть внимательнее. — Вот смотри: волосы у него не просто тёмные. Они как вороново крыло, спутаны небрежностью того, кто не боится быть некрасивым. Спит, будто мир ему ничего не может предъявить — даже смерть. Лицо... да, напряжённое. Но не из-за страха. Он сжимает зубы, как будто даже во сне с кем-то спорит. Он наклонился ближе, будто разглядывал сокровище в витрине. — Грудь у него широкая, чуть приподнятая — будто он выдохнул вызов даже Морфею. А вот руки... да, руки. Видишь эту линию? — он ткнул пальцем в воздух, прорисовывая что-то невидимое. — Локоть вывернут под углом. Это не просто сон. Это поза человека, который привык защищаться. Или бить. Не потому, что хочет, а потому что иначе не может. Всё в этом теле — не про красоту. Про силу. Про опасность. Он не лежит — он затаился...А теперь твоя очередь! Телемах, вздрогнув от чужих прикосновений, ненадолго умолк, но всё же вернул взгляд к жениху, рассматривая теперь по-иному. — Он… — голос его был почти шёпотом, — Будто чувствует мой взгляд. Даже спящий, он напряжён. Мышцы держат форму. Пальцы движутся — он, кажется, сжимает что-то. Или отбивается. — Ха! — тихо рассмеялся Гермес, щёлкнув пальцами. — Он сражается даже во сне, ты прав. Потому что если не бьётся — значит, мёртв. Это у него в крови. Быть сильным — иначе он исчезнет. Для него существовать — значит доминировать. Всё прочее — смерть, или хуже. Телемах нахмурился. — Это… жалко. — Ах, погляди, как ты быстро судишь, — протянул Гермес, прислонившись к колонне. — Это не жалость, мой юный зверёныш. Это голод. Вечный, обжигающий. Его не кормят любовью, не утешают доверием. Его кормят страхом. И признанием. Он ест внимание, глотает его жадно. Как огонь — воздух.  Телемах молчал. Всё внутри него сжималось. Он чувствовал, как в нём поднимается что-то непонятное, похожее на раздражение, тревогу... но ещё что-то, название чему он пока не нашёл. Гермес же продолжал. — А теперь самое важное, волчонок, — прошептал он, оборачиваясь к Телемаху с прищуром. — Смотри на его лицо и скажи: он бы ударил тебя во сне? Телемах нахмурился. — Что за... — Ответь. — Нет. — А вот проснувшись? — Гермес улыбнулся, его глаза блеснули — слишком ясно, слишком точно. — Возможно. — тихо. — А ты хочешь, чтобы он проснулся? — прошипел Гермес почти у самого уха. — Хочешь, чтобы он снова что-то сказал, снова бросил вызов, снова сделал тебе больно? Или, может, ты хочешь, чтобы он молчал, но слышал тебя даже во сне? Телемах отпрянул, лицо его потемнело, брови сдвинулись. — Ты издеваешься. Гермес засмеялся в ответ — мягко, но зло, весело, но пугающе. — Конечно. Я же бог. Это входит в мои обязанности. Я дразню, как ветер, как искра, как судьба. Я ломаю покой. И ты тоже. Но ещё не понял этого. Ты смотришь, как будто не хочешь знать, что видишь. А знаешь — лучше многих. Он снова подошёл ближе к проёму. Положил пальцы на чужой подбородок, заставляя юного принца поднять голову выше. Телемах почувствовал, как сжимается спина — это прикосновение было лёгким, но в нём было слишком много власти. — В этом вы с ним похожи, — вдруг тихо произнёс Гермес, не отводя взгляда от покоев, где Антиной по-прежнему спал, как хищник, временно ставший безобидным. – Ты ведь тоже хочешь внимания, я прав? Телемах вздрогнул, резко обернулся. — Что? — Ты услышал, — с ленивой усмешкой ответил бог, даже не потрудившись обернуться. — В желании быть увиденными. Замеченными. Ты хочешь, чтобы его взгляд скользнул по тебе не как по воздуху, а как по живому телу. Ты хочешь… — Гермес повернулся к нему, прищурившись, — Чтобы он ждал от тебя ответа. Хоть слова. Хоть действия. Хоть взгляда. — Я не хочу ничего, — отрезал Телемах, взгляд его стал острым, как лезвие. — И уж точно я не похож на него. Гермес рассмеялся негромко, чуть склоняя голову. — О, конечно. Конечно же, ты — совсем другой. Тихий, скромный, одинокий. Волчонок, что не мечтает быть вожаком, а просто… выживает среди стаи. — он обошёл Телемаха кругом, словно изучая со всех сторон. — Ты не хочешь, чтобы он смотрел. Тогда почему вспоминаешь, когда он смотрит? Телемах сжал кулаки. Он чувствовал, как в груди поднимается злость — не на Гермеса, даже не на Антиноя, а на себя. На эту странную, вязкую правду, что растекалась в сознании, не оставляя сухих мест. — Ему плевать, — выдохнул он. — Он не замечает меня. Он просто хочет победить. Доминировать. — Но ведь он выделяет тебя, — с довольной усмешкой добавил Гермес. — И ты это знаешь. Не всегда. Не каждый день. Но... он помнит. Ты не такой, как прочие. Ты — чужой в его мире, и оттого интересен. Ты ранишь его, не сказав ни слова. Твоё молчание звучит громче, чем крик. Это — твоя сила. И тебе нравится, как она действует на него. — Нет! — отрезал Телемах. — Нет? — переспросил Гермес, будто наслаждаясь этим словом. Он кивнул, театрально прижал ладонь к груди. — Конечно, нет. Ты ведь честный. Всегда знаешь, что чувствуешь. И ничего не прячешь. Он улыбнулся, снова подходя ближе, и прошептал, едва касаясь уха мальчишки. — Вот только глаза у тебя лгут хуже, чем губы. Телемах сжал зубы. Он отвёл взгляд, будто что-то внутри него снова поддалось. Как снег под подошвой. Как земля под копытами.  — У тебя всё будет, мальчишка, — неожиданно мягко проговорил Гермес. В его голосе не было насмешки. Только затаённая, прозрачная улыбка. — Сила, слух, острое зрение, язык, что может и жалить, и лечить. Ты станешь тем, на кого нельзя не обратить внимание. Тем, кого нельзя игнорировать. Он замер рядом, глядя на профиль Телемаха.  — Но знаешь, что сложнее всего? — Что? — Остаться собой. Даже когда на тебя впервые смотрят как на нечто стоящее. Телемах ничего не ответил. Он знал, что если сейчас скажет хоть слово — голос дрогнет. Он ощущал, как к горлу подступает что-то вязкое, почти жгучее, но не слёзы. Скорее злость. Обида. Слишком много — и всё внутри. Гермес всё же отступил. Сделал шаг назад, а затем ещё один, словно таял во тьме коридора. — Ты не похож на него, Телемах, — сказал он напоследок. — Но ты и не противоположность. Это куда хуже. Он подмигнул, ухмыльнувшись. — Это делает вас обаятельной катастрофой. Тень у стены вспыхнула на миг тусклым светом и исчезла. Телемах остался стоять один. В коридоре стало тише. Мальчишка провёл рукой по лицу, вгляделся в тьму там, где только что был Гермес. Потом — снова в дверной проём, за которым по-прежнему спал Антиной. И только тогда он понял, что впервые за долгое время его дыхание стало… слышно. Телемах заметил движение раньше, чем осознал, что смотрит слишком пристально. Под плотно натянутыми простынями фигура на ложе шевельнулась — едва уловимо, но достаточно, чтобы в груди кольнуло. Антиной, кажется, повёл плечом, будто стряхивая сон, и в следующую секунду чуть склонил голову, дёрнувшись к пробуждению. Телемах отшатнулся так резко, будто обжёгся. Сердце сорвалось в глотку. Ещё миг — и он мог быть пойман, застигнут. Обнажён в чужом взгляде. Он шагнул в темноту коридора, лёгкими шагами скользя вдоль стены. Слишком быстро. Слишком громко, как ему казалось. Но в то же время ни одна тень не выдала беглеца. Где-то в глубине ночной тишины снова вспыхнул невидимый смех — лёгкий, насмешливый, почти музыкальный. — Ах, ну что ты так переполошился, волчонок? — донеслось в его сознании. — Не ты ли сам глазел, будто в голод впился? Вот только кусать — пока не научился. Образ Гермеса всплыл в голове: взъерошенный, босой, с растрёпанными кудрями и ухмылкой, в которой будто дразнили сами звёзды. Он как будто сидел где-то на перилах, болтая ногами в пустоте, и подмигивал. — Всё в порядке, никто не заметил. Он всё ещё видит только сны. Или, может, в этих снах есть ты? Телемах даже хмыкнул — слишком негромко, почти беззвучно, но сам этот звук удивил его. Не то смех, не то нервный выдох. Он оглянулся через плечо — коридор и правда был пуст. Свет факелов играл на камне, и всё казалось обычным, слишком обычным. Но лёгкий озноб ещё не отпустил. Добравшись до своей комнаты, он впрыгнул внутрь почти неслышно. Аргус, завидев хозяина, проскользнул следом. Телемах закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, выдохнул. В груди всё ещё щемило. Не страх — нет. Что-то тоньше, острее. Будто поймали за запястье в момент, когда сам себе не признавался — «я хотел, чтобы он проснулся». — Это просто бессонница, — пробормотал он, скорее себе. — Приснилось. Гермес будто бы кивнул где-то над плечом. — Конечно. Всё просто сон. Пока ты не проснёшься. Телемах закрыл глаза, остановившись у двери в свою комнату. Под пальцами дерево было тёплым. Мир всё ещё чуть дрожал, как после прыжка с высоты. Но где-то внутри, за пеленой тревоги, стало немного легче. Смешные образы, которыми Гермес только что дразнил его, хохочущий козёл с венком на шее, плутающий светом силуэт между стен — всё это, как ни странно, успокаивало. Отвлекало. Проведя ладонью по лицу, Телемах всё же негромко пошёл вглубь комнаты, устало падая на кровать. Успел и забыть, что весь день был уделён изнурительной тренировке, а руки, сохраняя в себе память об этом, нещадно ныли. Ну, и ещё потому, что кое-кто ненормальный почти до хруста скрутил их, почти выбивая из груди отчаянное всхлипывание. Подумав о тренировке, Телемах поник, разглядывая собственные руки – на них уже образовывались мозоли от древка копья. На самом деле, даже не смотря на то, как закончилась та тренировка – она ему понравилась. Очень. Пусть он и не верил до конца в слова Афины о том, что он быстро учится (намного быстрее, чем думает он сам), и что у него легко всё получается. Не верил и Гермесу, что вторил о характере, мол, своим языком Телемах способен поставить кого-то в тупик, но... Не смотря на всё это – сегодня он впервые за долгое время был действительно спокоен. Может...может быть даже..счастлив? У принца никогда не было друзей. То есть – совсем. Было пару слуг, которые относились к нему чуть лучше, чем все остальные, но и те только потому, что он всеми силами старался облегчить им жизнь. Уменьшал нагрузку, заступался за них перед женихами.. Или, например Эвриклея, воспитывающая его в детстве, и присматривающая за ним сейчас, каждый раз с жалостью осматривая мальчишку, когда он появлялся с новыми ссадинами и синяками. Пенелопа...она тоже очень переживала за сына.  И любила, несомненно. Но Телемах видел, как она смотрела на него. Помимо любви в её взгляде всегда была жалость. Он не знал, за что именно. Может – Пенелопа так же жалела сына, как это делала Эвриклея, видя на нём новые раны, может – за то, что она не была в силах помочь, может — за отсутствие нормального, обычного детства у своего ребёнка. Но он ни дня не винил её. Понимал, почему так. Она была царицей, которая осталась совсем одна. Ей приходилось держать на себе буквально всё: управление домом, решениями, кого принять, кого отпустить, как обращаться со слугами; она пыталась сохранить порядок и достоинство дома даже в осаждённом положении. Пенелопа с раннего возраста одна растила сына, при этом горюя по мужу. И всегда.. всегда смотрела на Телемаха с толикой надежды. И он до смерти не хотел её разочаровать. Поэтому никогда раньше у него не было никого, с кем можно было провести время, рассказать какую-то глупую, но очень смешную шутку, поделиться переживаниями по поводу неудачной тренировки, да и попросту поговорить. Он не знал, как ведут себя с друзьями, да и в общем...что такое дружба – тоже не знал. Телемах устало вздохнул, как-то грустно нахмурившись. Он закусил губу, пробежавшись взглядом по комнате – в надежде, что увидит...он сам не знал, что конкретно, но хоть что-то. Странный свет или давящее ощущение, с которыми обычно появлялась Афина. Или звонкий смех, похожий на цоканье маленьких колокольчиков и задорную улыбку, с которыми появлялся Гермес. Но ничего из этого не было. Телемах шумно сглотнул, нервно сжав между пальцев край одеяла, на котором уже мирно сопел Аргус. – Гермес?..— в никуда позвал принц. Тихо прокашлявшись, он повторил ещё раз, но уже более уверенно. — Гермес, ты ещё тут? Я..хочу поговорить. Но, несмотря на его слова, в комнате так и не появилось новых звуков – лишь едва слышное, кроткое сопение Аргуса, да шелест занавесок, колышущихся из-за открытых ставней. Телемах, последний раз ненадолго задержав взгляд на окне, тяжело вздохнул, полностью опускаясь на кровать, и, отвернувшись от окна, укрылся одеялом по самые глаза. – Бу! Он вздрогнул, резко подхватившись, то ли от чужого голоса, то ли от того, что пёс, мирно спящий за его спиной, почувствовав непрошенного гостя, зарычал, вперив взгляд в стену. Телемах с опаской обернулся к окну, на которое так долго смотрел и взгляд его тут же смягчился, а на лице появилась тень едва заметной улыбки.  Гермес. Тот стоял вплотную к кровати, чуть наклонившись вперёд, опираясь вытянутыми руками на собственные колени. В глазах его сверкали всё те же прежние смешинки, а выражение лица не выдавало и намёка на то, что он мог бы обидеться на неуважительное отношение Телемаха к нему. – Ты всё-таки услышал, — не стирая улыбки с лица, заключил принц, поглаживая Аргуса, чтоб тот успокоился. — И пришёл. Гермес, заливисто рассмеявшись, с благоговением вздохнул. Он протянул руку к псу, давая тому почувствовать, что он не несёт никакой угрозы, а после опустил ладонь на шерсть меж ушей, потрепав того. Аргус весело замахал хвостом, немного ударяя им лежащего сбоку Телемаха. – Я же говорил, что тебя сложно не услышать, — склонив голову, весело проговорил Гермес. – О чём ты хотел поговорить, волчонок? О моём задании? Может, я всё-таки слегка перегнул и... Не дав тому договорить, Телемах коротко ответил сам. – Спасибо. На лице бога тут же воцарилось удивление. Он даже приподнял бровь, намекая, что не совсем понимает, за что именно его благодарят. – За то, что возитесь со мной..— начал Телемах, искренне глядя прямо перед собой. — И ты, и Афина помогаете мне, хотя не обязаны этого делать. А я.. вёл себя по-свински с вами, даже не поблагодарив. Я...кажется, я обидел Афину и совсем не знаю, что с этим делать, но очень хочу извиниться. Гермес так и застыл, не двинувшись с места, переваривая услышанное. Телемах уже было подумал, что сказал что-то не то, но, к его удивлению, Гермес тут же искренне улыбнулся, потрепав по голове уже не Аргуса, а его самого. – Правду говорила Афина – ты совершенно удивительный, — мягко произнёс он. — Она не обиделась, просто.. у вас двоих довольно мм.. специфичные характеры. Слушай, вы же завтра снова тренируетесь? – Не знаю, – коротко пожал плечами Телемах, поникнув взглядом. — Я ослушался её и нагрубил, а потом она исчезла, так что о тренировке мы не договаривались. Гермес обхватил лицо мальчишки руками, заставив поднять голову выше и посмотреть на него – искренне улыбающегося и с тенью какой-то неясной..гордости во взгляде?  – Позови её завтра так же, как звал меня, — вдруг произнёс бог. – И поговори. – О чём? – О том, что подскажет твоё волчье сердце, конечно же! А теперь отдыхай. Сегодня ты достаточно скалил зубы. И, договорив, он растворился в воздухе, как и прежде, оставляя за собой лишь лёгкий, весёлый звон. На душе стало легче.

***

Телемах проснулся раньше обычного. Свет мягко ложился на пол в его покоях, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы коснуться верхушек колонн. В комнате было тихо. Аргус мирно дышал под боком Телемаха, не подавая признаков беспокойства. Наверное, впервые за долгое время можно было с уверенностью сказать, что Телемах поспал достаточно спокойно, и, к тому же, даже выспался.  Измотанное вчерашним днём тело, конечно, ещё не полностью отпустило ощущения того дня, но привычные ссадины и синяки уже понемногу затягивались. В мышцах чувствовалась лёгкая тяжесть, но она была не от изнеможения, а скорее как след после хорошей тренировки: напоминание, что тело живое, что оно способно двигаться, сопротивляться, держать удар. Он медленно поднялся, умывшись в каменной чаше с прохладной водой. Привёл в порядок волосы, переоделся в чистую тунику. Всё было размеренным, будто внутренний ритм, наконец, совпал с дыханием дворца. Он позволил себе пару лишних мгновений у окна, откуда были видны дальние участки сада — оливковые деревья чуть шевелились от ветра. Там, за стенами, всё жило своей размеренной жизнью, не подозревая о бурях, что текли внутри него самого. Он выдохнул, расправляя плечи, и покинул комнату. Коридоры дворца были наполнены солнечным светом, и по ним уже сновали слуги с кувшинами и корзинами. Несколько из них почтительно склонились при его проходе, но он лишь кивнул, не желая вступать в беседу. Шёл уверенно, но без излишней торопливости. Входя внутрь, он сразу почувствовал смену воздуха: запах запечённого мяса, тёплого хлеба, фруктов и вина. Зал был залит светом, шум голосов и редкий смех смешивались с бряцанием кубков и движением стульев. Женихи уже расположились за длинными столами — кто-то в полудрёме, кто-то в разгаре беседы. Ещё несколько прислужников сновали между ними, наполняя кубки. Телемах оглядел зал спокойным взглядом, не выискивая никого в особенности. Он не торопился ни к одному из столов. Его движения были собраны, точны. Он выбрал место в стороне и присел за свободный стул. Телемах сидел, как и всегда — чуть в стороне, но не в тени. Его поза была расслабленной, хотя спина не касалась спинки стула — он держал её прямо, будто внутренний стержень не позволял иного.  Один из слуг тут же поставил перед ним тарелку с рыбой, свежими оливками, ломтями сыра и ломаным хлебом. Телемах медленно отломил кусок тёплого, ещё мягкого хлеба и обмакнул его в густое оливковое масло, в которое добавили немного перетёртого чеснока и измельчённые зелёные травы. Пряный аромат приятно ударил в нос, обострив вкус, и первые пару глотков пищи показались на удивление приятными. Он почти расслабился, позволив себе медленно прожевать и насладиться хрустящей корочкой, мягкой серединой, жирной горечью маслин и остротой тмина, что прятался в хлебе. Затем — ломоть запечённой рыбы с ароматом лимона, слегка обуглившейся шкуркой и нежной, чуть сладковатой мякотью. Он ел молча, сосредоточенно, позволяя себе впервые за долгое время чувствовать не только голод, но и вкус. Но спокойствие оказалось недолгим. Он казался отстранённым, почти спокойным. Ножом он ровно разрезал ломоть хлеба, намазывая тёплый мёд, и откусывал кусочек за кусочком, не поднимая взгляда. Но внутренне — был напряжён. Потому что чувствовал на себе взгляд. Точнее, много взглядов, просто один выделялся. Постоянный. Цепкий.  Он не сразу посмотрел в ответ. Оттянул момент. Ждал. Прежде чем их глаза встретились — и вот тогда время будто бы чуть замедлилось. Антиной. Он сидел по другую сторону стола, развалившись на кожаной подушке, облокотившись на локоть. В руках — кубок, в позе — леность и властность, а во взгляде — насмешка, не скрытая, наглая. Он не отвёл глаз. Наоборот, когда взгляд Телемаха поднялся и встретил его — чуть прищурился, будто выжидая. Телемах не отвёлся. И не напрягся. Он просто продолжил есть.  Тогда в зал будто прорезался голос — ленивый, чуть насмешливый, но отчётливо громкий. — Кто-нибудь, — сказал Антиной, почти зевая, — Научите уже этого щенка лаять. А то сидит, как статуя, и жует, будто у него нет ни зубов, ни воли. Рядом захихикали — кто-то из приближённых, кто-то просто от желания быть замеченным. Стук посуды, шум голосов — всё на мгновение смешалось. Телемах до боли в челюсти стиснул зубы, не сводя с Антиноя взгляд.  То есть, вчера он с какого-то перепуга решил, что может следить за ним, явиться на его тренировку и предъявлять, что Телемах тренируется один (хоть это было и не совсем правдой), потом за что-то разозлиться и избить, а сегодня как ни в чём не бывало выводит его из себя, потому что ему не хватает внимания? Да кем он себя возомнил? Только Телемах собрался что-то ответить, как боковым зрением заметил едва видное голубоватое пёрышко, настолько тонкое и прозрачное, что казалось не совсем реальным. Он поднял взгляд чуть выше и едва не ахнул, заметив на дальней перекладине сову, что пронизывала его взглядом. Афина. Явилась, чтоб остановить его? Но... Телемах тихо вздохнул, действительно понемногу успокаиваясь. Она права. Пусть тот и вёл себя как последний мудак, но такая же язвительность со стороны Телемаха ничего не даст. Гораздо больше он позлит Антиноя, если попросту проигнорирует его слова. Особенно если учесть, что в случае драки это опять ни к чему не приведёт, кроме появления новых ушибов. Да и Гермес говорил, что Антиной стремится быть замеченным.. Его рука продолжила движение. Он спокойно отложил ложку, вытер пальцы о ткань на колене, медленно поднял глаза. На этот раз — прямо. Его взгляд встретился со взглядом Антиноя, и в нём не было ни страха, ни злобы. Только холод. Тихое, мертвенно-спокойное равнодушие. Он не ответил. И этим самым — ответил громче, чем мог бы. Кажется, Телемах даже услышал отдалённое фантомное угуканье совы. Видимо, Афина одобрила его решение. Антиной усмехнулся, будто в замешательстве. Он поднял кубок, отхлебнул вина. Но взгляд не отвёл. И, хоть губы его были растянуты в насмешливой ухмылке, в глазах появилась настороженность. Щенок, похоже, не только слышал, но и слушал. И, главное — больше не поджимал хвост. Тишина, что воцарилась в тот короткий миг, напоминала затишье перед грозой. Телемах не сразу заметил, что на него смотрят остальные. Один взгляд — потом другой, ещё один. Они были разные: ленивые, полные скуки, цепкие, оценивающие, а некоторые — насмешливые. Он не поднимал головы, но чувствовал — чувствовал, как воздух будто изменился, стал плотнее, вязким от чужого внимания. Когда он всё же поднял глаза, то увидел то, чего и ждал — а может, и боялся. Женихи. Несколько из них, растянувшись на подушках, полулежали за столом, по-скотски жуя и переговариваясь. Один, из самых шумных, жевал с открытым ртом, чавкая, а после, не вытирая рук, взял в пальцы виноградную гроздь и слизнул с неё ягоду, прицокнув языком. Другой, с жирными пальцами, скреб корку сыра ногтем и затем, уже положив кусок в рот, лениво облизал палец, глядя на кого-то через плечо. Третий, налив себе вино, пролил немного — и вытер пролитое не салфеткой, а своим рукавом. Все они, казалось, чувствовали себя частью праздника, на который никто не звал хозяина дома. Телемаху стало тяжело дышать. Сначала еда просто потеряла вкус. Рыба — жирная. Хлеб — сухой. Оливки — солёные до приторности. Всё, что казалось приятным в первые минуты, теперь вызывало тошноту. Он снова глянул на одного из тех, кто с самодовольной усмешкой глядел в его сторону, и его буквально скрутило от отвращения. Не от страха — нет. А от мерзости. От ощущения, что эти люди, с вечно потными руками, с зажиревшими от вина лицами, ведут себя как хозяева, разлегшись в доме, где каждое пятно на стене знает его имя, его память, голос его матери. Он отложил хлеб, провёл ладонью по губам, будто стирая с них чужой взгляд. Казалось, весь зал насквозь пропитан дыханием чужих ртов, дурманом вина, потом и ленью. Он ощущал, как живот сжался, как внутри возникла знакомая пустота — не от голода, а от того, что даже голоду в этом случае нет места. Не здесь. Не с ними. Шум в зале понемногу возвращался: кто-то засмеялся, кто-то хлопнул по столу, хлебнул вина, заговаривая о чём-то постороннем, будто бы ничего особенного и не произошло. Телемах же продолжал сидеть в тишине собственного тела, в упругом напряжении, будто что-то внутри него вытянулось в струну и звенело, но ещё не оборвалось. И всё было бы на этом, возможно, и закончено — если бы не голос, грубый и сочащийся вонью дешёвой бравады, что раздался чуть сбоку, с той стороны, где всегда сидел Ктесипп — один из женихов, чья фамильная надменность слилась с отсутствием ума в самодовольную плоть. Он с шумом откинулся на спинку, глотнув вина, и, не в силах упустить момент, закинул ногу на ногу, лениво разглядывая Телемаха. — Что ты там всё жуёшь с таким видом, будто уже стал хозяином? — проговорил он, нарочито громко, чтоб все слышали. — Или, может, думаешь, мать твоя по ночам молится, чтобы ты поскорее вырос, да венец ей с головы снял? Ха! Ты бы хоть щёки от молока оттёр, прежде чем в мужчину играть. Он хохотнул сам себе, вино хлынуло по подбородку, и кто-то из рядом сидящих слабо засмеялся. Момент будто растворился бы — но что-то в воздухе вдруг резко изменилось. Плечи Телемаха вздрогнули едва заметно. Он молча отложил хлеб. Его рука теперь сжалась в кулак — настолько сильно, что ногти врезались в ладонь. Он не отводил взгляда от Ктесиппа. Лицо оставалось почти бесстрастным, но в глазах… в глазах что-то сдвинулось. Он встал. Это было не громко. Просто — встал. Скрипнул стул, ткань его туники шуршала при движении. Он обошёл стол, не торопясь, будто каждый шаг был частью ритуала. Женихи притихли. Кто-то замер с бокалом, кто-то с приоткрытым ртом. Ктесипп продолжал сидеть, с той же ухмылкой — до тех пор, пока Телемах не остановился прямо перед ним. — Повтори, — сказал он. Тихо. Медленно. Как будто с трудом сдерживал голос, чтобы он не сорвался в рык. Ктесипп выпрямился — в его глазах сверкнуло что-то похожее на испуг, но он быстро спрятал его под ухмылкой. — Что, в детстве не хватило пинков, чтобы понимать шутки, волчонок? И тогда раздался глухой удар. Не кулак — не вспышка ярости. Телемах резко, с точностью натренированного рефлекса, ударил ладонью — открытой, тяжёлой, в сторону, по щеке Ктесиппа. Щелчок удара отозвался по стенам, а Ктесипп, дёрнувшись, упал на бок, роняя кубок, проливая вино и вызывая в зале шоковое молчание. Телемах стоял над ним. Он дышал тяжело. Губы его дрожали от ярости, но он больше не говорил ни слова. И только теперь — только сейчас — раздался смех. Глухой, глубокий, на грани язвительного. Смех Антиноя. Он откинулся назад, вжавшись плечом в подушку, глаза его горели от удовольствия — но не от того, что Телемах ударил Ктесиппа. Нет. Он смеялся, потому что волчонок, наконец, зарычал — но не на него. — О, — протянул он, насмешливо, обводя взглядом остальных. — Удивительно. Значит, у нас тут есть голос. Даже зубы. Правда, кусает он, кажется, не туда, куда надо, а? Его взгляд метнулся к Телемаху — долгий, пристальный. В нём было нечто едкое, с примесью раздражения. Он медленно встал, подходя ближе, но не вмешиваясь. Просто смотрел. Не отрываясь. — Тебе льстит внимание этого сброда? — негромко бросил он, уже без усмешки. — Ты ради него гнева проявил? Телемах посмотрел на него — коротко, скользко. И ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл прочь, бросив взгляд на распростёртого Ктесиппа — как будто тот был просто очередным пятном на мраморе.