Когда цветёт тюльпан

Ночь, когда всё вышло из-под контроля, начиналась удивительно мирно, почти лениво, как тёплый аккорд, растянутый на струне. Майглор сидел на крыше своей мастерской — та, словно пристроенная ласточка, прильнула к большому дому, который тянулся вдоль склона холма, опускающегося в серебристую долину. С высоты крыши всё вокруг казалось единым дыханием: долина светилась мягким туманом, над водой вспыхивали светлячки, а каменные уступы звенели тонкими ручейками. Дом его был не просто жилищем: он дышал, жил своей тайной жизнью. Арки и водопады отзывались эхом древних строителей, а каждый камень хранил в себе отзвук мелодии. Вечная песнь дома не смолкала ни днём, ни ночью: это была песнь стекания воды по камню, песнь света, что мягко рождался в кристаллах и угасал, перетекая в сумрак, песнь ветра, что приносил ароматы лаванды и горьковатой травы, смешанные с едва ощутимой фейри-пылью. В этом доме было нечто от Имладриса, но он не был копией — это был дом-память, дом-песня, откликающийся на дыхание своего хозяина. На коленях у Майглора устроился Арум — ворон. Перья его были ещё лохматыми, голос — грубым, как у юного певца, не попадающего в ноты. Он не говорил прозой — только напевом, сбивчивым и упрямым, и каждый его рассказ превращался в вязкую смесь былей, мифов и собственных фантазий. — …и тогда Маб-лур подарил звезду женщине, которая пела лучше ветра… или это был дух ручья? Нет, всё же женщина, конечно женщина… — напевал он, то хрипя, то поднимаясь в высокие ноты, словно пробуя собственные крылья. Майглор поправил тяжёлый плащ, укрылся им от прохладного воздуха и всмотрелся в небо. Там, в сиянии звёзд, словно что-то сдвинулось, тронулась невидимая пружина. Тонкая струна внутри него задрожала, и он понял: ночь не останется тихой. Покой кончился. Сначала пришёл запах. Сухой и горький, с металлической резью — запах железа, раскалённого до белого, запах кузни, где вместо молота стучит ярость. Потом налетел ветер, густой, тяжёлый, пронзённый вороньим гвалтом. Каждый крик ворона резал слух, как нож, и отзывался в памяти древними шрамами. Майглор узнал этот ветер сразу, так же, как узнают шаги врага, которого ненавидел и одновременно уважал. Арум затих. Перья его встопорщились, глаза налились тьмой. — Она здесь, — сипло прошептал он, и даже напев исчез. Морриган. Великая Королева Битвы. Тень с крыльями, что могла явиться в образе вороны или жрицы, в образе всадницы, что мчится по полю смерти, или ветра, приносящего гибель. От её присутствия курганы начинали трещать, кости забытых воинов стучали, словно барабаны, а земля стягивалась в узлы боли. Майглор вздохнул, поднял глаза к небу и сказал почти спокойно: — Надо спрятаться. Он не боялся её — он слишком многое о ней знал. Он делил с ней битвы и пиры, танцы и песни; он пел для неё и спорил с ней у костров, пил её мёд и спорил, пока голос не срывался. Но он также видел её в гневе. И это был гнев, перед которым демоны уходили в подземные пещеры, а духи прятались в корнях деревьев. Он скользнул внутрь дома, прошептал имя, которое нельзя записывать на бумаге, и шагнул — прямо с лестницы исчезнув, словно растворившись в воздухе. И сразу оказался в глубине — под корнями гигантского дуба. Здесь была тишина, плотная и вязкая, смолистая. Своды из живой древесины мерцали зелёным, отзываясь на дыхание хозяина. В тот же миг над холмом разнёсся грохот. Камни закричали, стены задрожали, воздух сам завыл от силы. Над долиной растянулись вороньи крылья, чёрные и бездонные. За ними вспыхнуло сияние — не просто свет, а древний огонь, сияние копья, ослепительное, как молния, и всё же тяжёлое и старое, как сама первая песнь мира. Один. Он не кричал, не шумел, но его присутствие ощущалось, будто сама душа была выжжена рунами. Он шёл, как хромой странник, сдержанный, с тростью, но каждый его шаг давил на мир, как печать. За его плечами воздух трещал, и даже кроны гнулись в стороны, склоняясь под тяжестью его воли. И тогда они встретились. Морриган и Один — в небесах над домом Майглора. Он наблюдал их через зеркало, вплетённое в кору дуба. Зеркало дрожало, словно в нём отражался не мир, а сама ткань времени. Они спорили. Слова были не слышны. Их речь ощущалась, как электричество в воздухе перед бурей. Мир сам напрягался. Из их голосов рождались образы: вороны вгрызались в волков, а волки рвали в клочья чёрные перья; серебряные копья летели сквозь ночь; звёзды гасли, а потом загорались вновь. Каждая их фраза отзывалась гулом, что тряс землю и тревожил духов, спящих со времён разрушения Гласного Круга. Майглор чувствовал, как спор проходит сквозь его собственное тело: сердце билось тяжело, дыхание перехватывало, руки дрожали. Мир вокруг словно стал тесным, стены сжимались, корни дуба ныли, как мышцы. Он был кузнец и певец, но в тот миг чувствовал себя мальчишкой, случайно оказавшимся в эпосе, который слишком велик для смертного дыхания. Он натянул плед, будто щит, и пробормотал: — Так. Я в это не лезу. Рядом, клубясь дымом, возник Арум. Перья его взъерошены, глаза расширены. — Мудро, — согласился он сипло. — Она в ярости, он в пророчестве. Лучше подождать. — Именно, — кивнул Майглор. — Пусть решают, кто из них сегодня Великая Сила. Я же кузнец да певец. У меня палочки не доделаны, а эти двое… они могут хоть звёзды расколоть. Он поднялся и ушёл глубже в корни, туда, где воздух был чист и ровен. Там, среди светящихся кристаллов и аккуратно уложенных заготовок, было спокойно. Металл дышал теплом, камни хранили свет. Здесь всё было понятным, без загадок и угроз. Пусть наверху бушуют две легенды. Он уже пережил свои ураганы, выковал свои драмы и спел свои песни. Он считал, что имеет право хотя бы на несколько часов спрятаться от мифов. И всё же, заворачивая заготовку в ткань, он почувствовал странное дрожание. Воздух внизу колыхался, словно зеркало в коре дерева не потухло, а продолжало светиться. Словно их спор не завершился. И Майглор понял: завтра ему всё равно придётся выйти и ответить на вопросы, от которых сегодня он так усердно прятался.