Когда цветёт тюльпан

Ночь над севером была как зеркало, в котором отражались чужие судьбы. Холодное, прозрачное, будто натянутое между горами тончайшее стекло. В нём пульсировали звёзды, низкие, тяжёлые, словно серебряные глаза богов, и казалось, что стоит только протянуть руку — и пальцы заденут их, как колокольчики. Лёд трещал на фьордах, небо было полным дыханием ветров, и даже тишина там звучала, как хрустальная арфа, забытой рукой тронутая. Всё было спокойно, по крайней мере снаружи. А внутри горел смех. Он искрился, тонкий, как серебро на холоде, и разливался по ночи так, будто сам становился частью её узора. Смех был светом и тенью одновременно: тот, кто его слышал, не знал — согреет он душу или же обожжёт ледяным пламенем. Майглор — или, как его здесь звали, Локи Белый — стоял на выступе ледяной скалы. Руки скрещены на груди, взгляд устремлён вдаль, куда текли фьорды, и ветер играл его плащом, то превращая его в полосы снега, то в дым, то в что-то третье — неуловимое, как насмешка. На миг можно было подумать, что плащ соткан вовсе не из ткани, а из дыхания зимы. Под ним, в глубине каменного святилища, Тор рыскал, как разъярённый медведь: тяжёлое дыхание, рев, удары, от которых трещали камни. Его шаги гремели так, что казалось — сам гром сошёл с небес и разучился быть деликатным. — Молот! — прорычал он, голосом, способным сотрясти воздух. — Мой молот! Кто... кто ОПЯТЬ украл молот?! И тогда смех Локи Белого прорвался наружу. Он откинул назад голову, и серебристый звон его голоса пронёсся по скалам. Смех звенел, как горные колокольчики весной, как лёд, что лопается на реке в первые тёплые дни. Этот смех мог бы растаять лёд в сердце или, напротив, навеки заморозить гордыню. — Ах, Тору нельзя скучать, — прошептал он в ледяную пустоту, будто доверяя ей свой секрет. — Иначе он начинает бросать молниями в облака просто так. А это портит пейзаж. Вот я и решил немного его… развлечь. Его облик не был похож на того Локи, которого знали в Асгарде. Волосы — цвета инея, и когда ветер касался их, они светились так, будто отражали звёздный свет. Янтарные глаза были глубоки, и в их тёмных проблесках угадывались искры чужих миров — слишком много видевшие глаза, чтобы просто удивляться. На плечах лежала накидка из лисьего меха, но не убитого — сотканного из шуток, из пепла и из старых песен. Иногда казалось, что мех шевелится сам по себе, будто в его ворсе живут отголоски смеха и забытые слова. Маску он не носил: в этом не было нужды. Он сам был маской, и каждое имя, что примерял, было не меньше, чем чужая корона. "Локи Белый" — лишь одно из таких имён, как играющая на ветру вуаль. Молот был у него. Прямо под ногами. Он не крал его — только переместил, едва сдвинув в сторону, словно играя с вниманием зрителя. На крыше святилища, под самым звёздным светом, молот лежал, покрытый инеем, мерцал, будто дышал. На его поверхности проступал небесный узор — словно сама ночь решила оставить автограф. Это оружие было создано, чтобы сокрушать, но сейчас оно выглядело почти живым: тяжёлое дыхание силы поднималось и опускалось, и избранные могли бы почувствовать его пульс. Но Локи Белый не искал войны. Его не манило разрушение. Ему нужен был смех, и вместе со смехом — баланс. Он знал, что когда боги перестают смеяться над собой, они начинают ржаветь изнутри. Власть превращается в слепоту, и тогда даже молния может ударить в пустоту. — Ну, и кто теперь Громовержец без игрушки? — усмехнулся он. Янтарные глаза блеснули, и в их глубине на миг промелькнула молния. Ворон Арум возник так внезапно, словно вырос из тени. Его крылья были тяжёлые, иссиня-чёрные, с серебряным отливом на концах перьев. Он опустился рядом, каркнул, щёлкнул клювом — и в этом звуке было одновременно осуждение и насмешка. — Он тебя убьёт, если узнает, — сказал он, наклоняя голову набок. — Узнает? — Локи Белый приподнял бровь, и по его губам скользнула улыбка, словно тень ещё не родившейся шутки. — Узнает что? Что какой-то странствующий мастер-кузнец под именем Сидхе, которого называют Майглор, и Локи, и Певец, и Белый, и Сильф, и то самое Существо, что делает палочки для фей, решил напомнить богам, что даже молнии иногда промахиваются? Арум взмахнул крыльями, словно хотел закрыть собой звёзды, и сипло пробормотал: — Ты играешь с бурей. А буря редко благодарит. Локи усмехнулся, поднял палец. В воздухе вспыхнул свет — ни огонь, ни лёд, но что-то третье, ткань самой иллюзии. Молот исчез, растворившись в облаке звёздной пыли, будто его никогда и не было. — Он найдёт его у себя в бане, — сказал он тихо, и слова упали в ночь, как камни в воду. — Завёрнутым в листья мирта. С запиской. — Что в записке? — ворон склонил голову, и в его глазах светилось нетерпение. — Иногда даже молниям полезно отдохнуть. Арум сипло рассмеялся, карканье его звучало так, будто и сама ночь хихикнула. Но в смехе ворона было и восхищение, и беспокойство: он знал цену играм с громом. Локи Белый, он же Майглор, он же Кто-то Ещё, обернулся на север. Там, за ледяными пиками, боги грома и бурь снова начали охоту за тенями. Их молнии рассекали небо, озаряя снег голубыми всполохами, а ветер гнал их эхо по горам. А он был одной из этих теней. Тенью, что не просто улыбалась, прежде чем исчезнуть, но и оставляла на снегу узор следов — сплетённых в рисунок, понятный лишь ему. Рисунок, ведущий туда, где завтра начнётся новая шутка. И там, в этой шутке, уже ждала следующая маска.