Поровну

— Удачи вам найти нового барабанщика за неделю до начала тура с таким отношением! — Федя хлопнул дверью и ушёл из квартиры братьев, не желая их больше ни видеть, ни слышать. Последние два часа они разговаривали на повышенных тонах, и Ходаков в какой-то момент почувствовал, что если он сейчас же не свалит, то всё закончится тем, что они с Валей друг в друга вцепятся, а Дане придётся их разнимать. Как же они ему надоели! После Евровидения братьев как будто подменили. Он не думал, что успех и слава, которых после конкурса прибавилось, так вскружат им голову, что они возьмут и отодвинут его на второй план. Федя и так всегда там был, причем в буквальном смысле — барабанщик за стеклом в углу сцены на концерте, а сейчас он отодвинулся туда и в переносном, и это стало ощущаться особенно остро. Умом он понимал, что нужно сесть и спокойно обсудить это всё с братьями, но эмоции брали верх который день — как же он заебался, и как же ему было обидно от такого отношения. Федя перестал чувствовать, что его ценят, перестал чувствовать себя нужным и важным, перестал чувствовать себя любимым, и от этого внутри него всё кипело. Вот он и сорвался. Домой он пришёл всё ещё с горячей головой и на эмоциях удалил из всех своих социальных сетей упоминание того, что он барабанщик группы «Циферблат». Мысль не ехать в тур всё ещё красной тряпкой мерцала в его голове — пусть посмотрят, как им без Феди будет. Сволочи зазнавшиеся. Потом, постепенно эмоции стали отпускать его, и он задумался, что эта идея — полная херня. У Феди уже оформлены все документы на выезд, и за полторы недели до начала тура никакой другой барабанщик не успеет их сделать, и следовательно, по его вине сорвутся концерты и пострадают ни в чем не виноватые фанаты, которые ждут группу в полном составе и предвкушают классное выступление. Которое, между прочим, невозможно без барабанщика. Может, его заебали Даня и Валя, но его точно не заебали их фанаты, которые (в отличие от некоторых) не забывали про него. Уже через час они заметили, что из описания его профилей пропали упоминания группы, и начали пытаться выяснить, что случилось. Он комментировать ничего не хотел — братья сами в этом виноваты, так что, пусть выкручиваются из этого тоже сами. Не желая ни секунды более проводить в этом отвратительном дне, Федя лёг спать, отключив телефон.

***

В середине следующего дня Федю от дел отвлёк звонок в дверь. Он так и сидел с выключенным телефоном со вчерашнего вечера, так что, даже не удивился, когда увидел Даню за дверью. — Что? — с порога спросил он. Ходаков всё ещё был немного зол, но уже прилично остыл. Вдобавок, он злился в основном на Валю, и то, как Даня отшатнулся после резкого вопроса немного убавило его эмоции. — Ты не отвечал, и… впустишь? — парень сделал неловкий шаг назад, будто готовый уйти в ту же секунду, как услышит отказ, и Федя молча отодвинулся от двери, пропуская его в квартиру. — Всё в порядке? — За исключением того, что вы — два зазвездившихся мудака, всё замечательно, — колко ответил он и тут же обратил внимание, что Даню немного потряхивает от нервов. Ладно, надо было снизить градус своего напряжения, перед ним сейчас не Валя, который и втащить может, если что, а Даня, которого накрывает тревогой от любой стрессовой ситуации. Он вчера в их конфликте практически не участвовал — сидел на диване, перед которым Федя во весь голос срался с его братом, и смотрел в стену, боясь и слово вставить, чтоб не досталось от обоих. — Федь, я… — они стояли друг напротив друга, и Даня не мог подобрать слов, чтобы как-то начать диалог. — Пожалуйста, прости нас, если мы тебя где-то обидели, только… — Ходаков его прервал. — Меня, Дань. Не надо извиняться за вас обоих, Валя пусть за всю свою хуйню, которую он мне вчера наговорил, извиняется сам, — Федя вздохнул и ещё больше взбесился на старшего близнеца, знает ведь, гад, что Ходаков на Даню кричать не будет. Как на него можно было ругаться — парень был бледный, как снег, его всё ещё била мелкая дрожь, и он боязливо отводил взгляд. — Хорошо. Прости меня, пожалуйста. Я… я честно, я попытаюсь загладить на… свою вину перед тобой, просто скажи, что мне нужно для этого сделать. Умоляю, не отказывайся от группы прямо перед туром, мы не сможем без тебя, я не смогу без тебя, — кажется, Даня был близок к тому, чтобы упасть на колени и начать умолять Федю. Ходаков тяжело вздохнул и усадил его на диван, сам сел рядом. — Мне нужно, чтобы вы меня уважали, ценили и не ставили на второй план, чтоб не забывали, что ваша группа, вообще-то, состоит из трёх человек, — он повторил всё тоже самое, что говорил вчера, только более ёмко и без криков. — Я понимаю, что вы с братом всегда будете более близки, чем со мной, но, вы же, зачем-то, позвали меня и к себе и в группу, и в отношения. Если вы меня разлюбили, или нашли барабанщика получше, так и скажите, незачем меня держать, — Федя тяжело вздохнул. Даня резко схватил его за руку. — Нет, ты что, конечно нет! Мы… мы всё ещё любим тебя, и ценим, и ни в коем случае не отодвигаем тебя на второй план. Прости, если… если так казалось в последнее время, может, мы действительно были не правы в каких-то моментах, но это не значит, что мы больше не хотим видеть тебя в группе, или рядом с нами! — выпалил он, глядя ему прямо в глаза. — Ты, Дань. Ты. Валя пусть сам приходит и за себя извиняется. Тогда я ещё подумаю, уходить от вас, или нет. Знаешь, это показатель, что извиняться он отправил тебя, а не сам пришёл, — Федя не мог злиться на Даню, но он всё ещё был зол на Валю. Тот как будто до сих пор не видел, в чём проблема. Вчера он не хотел его слушать, сегодня не пришёл извиняться. Наверняка даже не написал ему. Козёл. — Ты же знаешь Валю, — Даня осмелился, приблизился ближе и положил голову Феде на плечо. — Он вспыльчивый и экспрессивный, и иногда перегибает палку. — То, что я его знаю, и знаю, каким он может быть, не значит, что я должен терпеть и молча принимать всё это, — Федя приобнял его и снова тяжело вздохнул. — Мне тоже обидно, Дань. Они оба замолчали — Федя свои обиды высказал, а Дане нечем было ответить. Ходаков был прав, и если он это уже признал и готов был извиняться столько, сколько потребуется, то Валя… Вчера, когда Федя ушёл, вслед ему полетело «ну и пошёл нахуй, найдём!». Брат, видимо, пока вообще не задумывался над тем, какую хуйню натворил, и извиняться, судя по всему, ещё не планировал. Даня не предпринял попыток поговорить с ним вчера и сегодня, попал бы под горячую руку, и тогда никто бы вообще в тур не поехал. Точно… он же не спросил у Феди самый главный вопрос. — Ты правда не поедешь с нами в тур? — он так боялся услышать ответ «нет, не поеду», что снова весь напрягся. — Да поеду, куда я денусь. Сомневаюсь, что у вас под окнами очередь из барабанщиков под окнами стоит, мечтающая занять моё место. Федя был прав — никакой очереди у них не было. Да и Даня не хотел никого другого к ним в группу, зачем? Они уже столько всего прошли с ним, с ним было комфортно и спокойно, и Ходаков уже знал, что и как группе нужно, все их мелкие моменты и нюансы в музыке. А ещё, самое важное — Даня ему доверял, и это доверие выстраивалось годами. С новым человеком весь этот путь придётся проходить заново. Только сейчас Даня полностью осознал, насколько страшно и стрессово для него будет потерять такого человека. Он моментально представил, как им нужно будет проводить какие-то прослушивания, заново выстраивать коннект, привыкать к новому человеку… нет, Даня его ни за что не отпустит. Если надо, с Валей он будет драться. — Знаешь, Дань, — они легли на диван, и Федя не отказал себе в удовольствии запустить руку в чужие блондинистые волосы. Они до сих пор пахли средством для осветления и были немного жёсткими — парень буквально пару дней назад ходил обновлять прическу перед туром. — Я не могу на тебя злиться. Ты слишком хороший, и мне хочется верить, что вы не пользуетесь этим в корыстных целях, чтобы я простил вас обоих. Я прощаю только тебя, так Вале и передай. — Я всё понимаю, — Даня старался прижаться к нему как можно ближе. Он разомлел от мягких поглаживаний и расслабился, снова почувствовав себя в тепле, заботе и безопасности. Федя здесь, и он его не бросает.

***

В туре было просто невыносимо абсолютно всем. На сцене Федя, как всегда, отдавался на все сто, и в конце они обнимались и кланялись, но после концерта он практически не взаимодействовал с братьями. Перекидывался дежурными фразами, в отеле ложился на отдельную кровать, а в их туровом фургоне усаживался назад и всю дорогу либо спал, либо молча читал что-то в телефоне. Более-менее они пообщались только на встрече с ребятами из Катарсис, когда обсуждали возможную коллаборацию, но как только они разошлись — снова тишина. Казалось, от этого молчания скоро с ума сойдут все: и Валя с Даней, и вся их команда, и сам Федя. Ходаков в какой-то момент подумал, что ведёт себя очень по детски, но с другой стороны, на Валю он всё ещё обижался. Старший Лещинский так и не поговорил с ним до начала тура, и попыток больше не предпринимал. Особенно плохо от всего было Дане — тот ведь, по сути, извинился и даже получил прощение, но из-за того, что они не могли побыть наедине с Федей, получилось так, что и ему досталось. Видимо, это была своеобразная проверка всех на выносливость — кто сдастся первым и всё же заговорит. Ходаков отступать от своей позиции не собирался, хоть он и чувствовал, как его сердце, скованное колючей обидой, начинает потихоньку трескаться от всяких мелочей. От грустных взглядов, которые бросает на него Валя — в них больше не было злости и той надменности, как в тот день, когда они поругались, только печаль и тоска. От поникшего вида Дани — он видел, как тот хочет к нему прикоснуться, прижаться ближе, лечь в одну кровать и поцеловать, но вечно одергивал себя и отстранялся. От того, как на сцене они прижимались к нему, когда обнимали, как взаимодействовали с ним на концерте, потому что понимали, что как только они покинут сцену, то Федя не позволит им этого сделать, снова замолчит и закроется от них. Сдались, в итоге, все трое. Это был очередной город и очередной отель. Федя ушёл в номер раньше всех под предлогом «устал с дороги», быстренько принял душ, переоделся и лёг спать. Правда, заснуть не получилось — ещё бы, за окном солнце только село, кто вообще в такую рань пытается уснуть? Поэтому он просто лежал с закрытыми глазами и думал о своём. Он уже почти сдался и полез за телефоном, как вдруг дверь в номер открылись. — И правда спит, — прошептал Валя. И тяжело вздохнул. Они повозились немного молча — переоделись, судя по звукам, что-то поразбирали у себя в чемоданах, потом кто-то из братьев ушёл в душ, потом это сделал второй. Федя хотел было не обращать внимания и продолжить попытки заснуть, как вдруг они внезапно тихо заговорили. — Когда ты планируешь с ним поговорить? — прошептал Даня. — Я не могу так больше. — А есть смысл? — Валя произнес это очень обречённым голосом. — Я извинюсь, и даже если он меня простит, потом подобная ситуация произойдет снова, потому что я, блять, человек такой. Вспыльчивый и агрессивный, и в этот раз я точно всё окончательно испортил. Я знаю, что со мной тяжело, и если даже у Феди, который как-то выносил меня годами, кончилось терпение… то это всё, — Феде показалось, что тот всхлипнул. — Конечно есть, Валь, мы и правда проебались и нам надо исправляться. Он же меня простил, значит, и тебя простит. — Я могу исправить свой проёб, но с собой-то я ничего не сделаю. Я правда, Дань, правда понимаю, что после Евро мы с тобой как-то ещё больше на друг друге зациклились, но он злится-то на меня не только из-за этого. — Ну тише, иди сюда, — сомнений не было, Валя и правда плакал. Это вообще было для него нехарактерно, и одному богу известно, сколько усилий Федя приложил, чтобы не подорваться и не начать его успокаивать. — Я… мне было страшно, что он от нас уйдёт, и у меня… не знаю, мне всегда, когда страшно, я начинаю злиться и кричать, это защитная реакция такая. Вот я и… наговорил ему всякого. И сделал только хуже. Тишину, возникшую в комнате, нарушали только Валины всхлипы и Данин шёпот, которым он пытался успокоить брата. Федя не двигался, боясь выдать себя неосторожными движениями. Валя редко был таким открытым и откровенным — он привык все эмоции держать внутри, выстраивая вокруг себя неприступную стену напускной уверенности и силы. Внутрь редко пускали даже Даню, что уж говорить о Феде. Он подслушивал то, что не должен был. Постепенно Валя успокоился, но прошло очень много времени, прежде чем он перестал тихо всхлипывать и шмыгать носом. — Какой же я долбаёб, Дань, — прошептал он. — Если из-за меня мы всё проебём, я не знаю, как я дальше буду жить с этой мыслью. — Не проебали, Валь. Вам просто надо поговорить. Он поймёт и простит тебя, я уверен. Это же Федя. — Я боюсь. Я боюсь, что он меня не простит. Мне поэтому и страшно начать диалог — вдруг он закончится тем, что он от нас уйдёт. А так… хотя бы какое-то мнимое чувство, что он с нами есть, — Федя чувствовал на себе чужой взгляд, словно близнецы сидели на краю кровати и смотрели на него. Он всё ещё делал вид, что крепко спит, хотя желание вклеиться в диалог всё ещё рвалось из него. — Если ты не поговоришь с ним — он тоже уйдёт. Только в этом случае вариант сто процентов, а не пятьдесят на пятьдесят, — вздохнул Даня. — Ты справишься.

***

На следующий день Федя и Валя остались в номере одни — Даня куда-то упорхнул, как он сказал, надо было решить какой-то вопрос с площадкой, что было на него вообще не похоже, потому что обычно такие дела решал их концертный директор и Валя. Ходаков знал, что это всё не просто так, но упорно делал вид, что это всё случайно получилось, и он совершенно точно этого не ожидал. Он лежал на кровати и читал книгу, украдкой наблюдая за Валей. Тот ходил из стороны в сторону, что-то вечно поправлял и перекладывал, писал кому-то в телефоне, снова ходил туда-сюда… Когда спустя минут тридцать этой суеты так ничего и не произошло, Федя закрыл книгу. — Валь, — привлёк он чужое внимание. — Сядь. — Это и моя комната тоже, и если тебя… — Валя ответил ему в своей манере, но не договорил на середине фразы, потому что Федя перебил его: — Я не спал вчера, когда вы разговаривали с Даней. За секунду выстроенная стена напускной уверенности рухнула, обнажая перед Федей ту уязвимую версию, которая так старательно пыталась спрятаться за ней. Валя тут же застыл и отвёл взгляд, а потом молча сел на кровать рядом с ним. Ходаков сам хотел начать этот разговор, но его опередили. — Я пойму, если ты захочешь от нас уйти, — видимо, Валя решил начать сразу с самого страшного и неприятного. — Я… много хуйни натворил и наговорил, и если ты меня… не простишь, это будет вполне справедливо, — он смотрел в пол, боясь поднять на Федю взгляд. Наверное, боялся увидеть в его глазах осуждение и подтверждение своих слов. — Ты имеешь на это полное право, но если я смогу загладить как-то свою вину, ты только скажи, я всё сделаю. Пожалуйста, прости меня, я… я правда, я… — Валечка, — Федя положил свою руку на его, и Валя слегка дернулся от неожиданности этого прикосновения и такого нежного обращения. Он ожидал чего угодно — что на него начнут кричать, что Ходаков будет злиться и возмущаться, но никак не такого мягкого, без единой нотки недовольства, голоса. Федя был собой — добрым и понимающим, хорошим, черт возьми, и от этого внезапно стало ещё хуже. — Ты дурачок. — Я долбаёб, Федь, я всё испортил, — он чувствовал, как его голос предательски дрожит. Вале казалось, что он сейчас сорвётся либо на крик, либо на плач. — Не надо сейчас делать вид, что ты не злишься на меня. Я обидел тебя, причем серьезно. И это всё, что ты хочешь мне сказать? Правда? Ударь меня, хотя бы, ну, блять! — последняя фраза всё же получилась где-то между всхлипом и вскриком. Федя обнял его, и Валя вцепился ему в футболку, больше не сдерживая свои слёзы. Его накрыло ещё сильнее, чем вчера ночью перед Даней. — Да, может я злился на тебя, но это уже давно прошло. Я тоже очень импульсивно поступил, так что, наверное, мы квиты. Всё хорошо, Валечка. Всё хорошо. — Прости меня. Прости, прости, прости, — шептал Валя куда-то ему в плечо в перерывах между всхлипами. — Я буду стараться, я исправлюсь, я не хочу тебя терять, только не уходи, пожалуйста, пожалуйста… — Не ухожу. Всё хорошо. Да, три недели назад Федя готов был порвать все связи с ними и больше не ассоциироваться с этой группой. Но сейчас, когда его эмоции давно утихли, он и представить себе такого не мог. Подумать только, он живёт жизнью своей мечты — он музыкант, выступает на концертах, побывал на самом большом музыкальном конкурсе Европы, имеет рядом с собой любимых людей, и всё это было бы невозможно без Дани и Вали. Они не могут без него, а он - без них. Да, близнецы порой бывают невыносимыми, да, он никогда не станет им так же близок, как они близки друг для друга, но и он тоже не идеален. Они столько всего прошли вместе, и пройдут ещё столько же. Подумаешь, небольшая ссора. Сколько таких было, и сколько ещё будет. Валя в его объятиях постепенно успокоился, когда понял, что Федя точно не злится на него и не собирается никуда исчезать и уходить прямо сейчас. — Мир? — он протягивает ему мизинчик, и Федя улыбается. — Мир, — Валя улыбается ему в ответ. Они и правда, как в детстве, сцепляются мизинчиками и тут только сопровождающего «мирись, мирись и больше не дерись» от Дани не хватает. Федя вытирает с Валиного лица слёзы, а затем целует. Губы у него солёные, а поцелуй из аккуратного моментально переходит в очень резкий и отчаянный, словно Валя всё ещё боится, что Федя сейчас передумает. Тот не передумывает, и они падают на кровать, не отрываясь друг от друга. То, что они оба дорвались, чувствуется во всём — в резких движениях, в слишком отчаянных и голодных прикосновениях. Федя, может, чуть сильнее, чем надо, хватает чужие волосы, а Валя кусается, оставляет следы от зубов и на губах, и на чужой шее. Заканчивается это тем, что они просто обнимаются, так крепко, будто пытаются компенсировать всё пропущенное за три недели. Валя головой лежит у Феди на груди, и звук чужого чуть ускоренного сердцебиения расслабляет и окончательно успокаивает. — Я Дане написал, что всё хорошо, и он может больше не сидеть в отеле внизу, — Федя, оказывается, успел взять с тумбочки свой телефон. — Откуда ты знаешь, что он… — Так я и поверил в Даню, который орёт на кого-то за какие-то косяки на площадке. Оставим это тем людям, у кого это основной вид деятельности. Пусть приходит обратно, полежим вместе, — улыбнулся он. С самого начала было понятно, что у близнецов был какой-то план. — Тогда нам надо перелечь на кровать побольше.