Зелёный брезент

      По ощущениям, лишь через несколько часов он поднялся с холодного пола коридора. Будь у него на руке часы, Бак бы знал, что прошло не больше десяти минут. Но понятие времени стёрлось, исчезло и утекло из пальцев. Он чувствовал, что дрожал, и, как бы ни сжимал и разжимал пальцы, чтобы вернуть кровоток, тремор никуда не уходил. Безысходность грозила поглотить его целиком, но отчаяние вытеснило её, крепко засев внутри.       Не заботясь о безопасности, о нерациональности действий, потому что один дьявол знал, какие ещё вирусы находились в лаборатории, Бак стянул перчатки зубами и кинул под ноги. Вытер мокрое от слёз лицо и прижался головой к холодной стене.       «Ты будешь им нужен», — сказал Бобби.       А после оставил его, Афину и сто восемнадцатую с ужасающей правдой. Им не спасти его. Бак не спас его.       Ему бы разозлиться, возненавидеть весь мир. И Эвану чертовски хотелось это сделать: до сжатых кулаков, до кома в горле.       Но единственное, что имело значение, — тело в патологоанатомическом мешке; человек, которым был Бобби Нэш.       Поэтому Бак дышал, старательно, с усилием, ощущая, как рёбра расширялись, впивались в кожу, отдаваясь болью где-то в боку. Он стоял так, пока не почувствовал, что готов столкнуться с миром, в котором Бобби, человек, что заменил ему отца, умер.       Искусственное освещение от ламп ударило в глаза, когда Бак выбрался из недостроенного тоннеля. Мельтешащие, как пчелиной рой, военные бегали туда-сюда, передавая сведения, приказы и назначения. Они превращались в размытые пятна, когда он проходил мимо и вылавливал какие-то несвязные отрывки разговоров. Никто не обратил внимания на ещё одного блуждающего, потерянного пожарного. Это сыграло Эвану на руку, пока он шатался от одной палатки к другой. Где-то здесь должна быть Хен. Тогда же кто-то мягко схватил его за локоть и развернул к себе.       В голове что-то щёлкнуло. Он выдернул руку, резче, чем рассчитывал, и обернулся, готовый сопротивляться.       Глаза сфокусировались на знакомом лице: тревожном и обеспокоенном.       Томми.       На блядскую секунду Бак уверился в том, что парень видел его срыв на полу.       Томми, что ответил на звонок с первого гудка.       Это почти на поверхности: жалость плескалась на дне глаз, беспокойство сквозило в тихой улыбке, горе впиталось в одежду.       Томми, что нарушил пару десятков правил.       Чувств… много. Слишком много. Больше, чем Бак вынес бы. Не сейчас. Не здесь. Не перед…       Томми, что стоял напротив, готовый оказать любую помощь.       И ради чего? Злость поднялась в нём, закрутилась где-то в животе, разлилась по груди и застряла в глотке.       — Эван…       Звук собственного имени ударил по нему.       Он не хотел ничего слышать.       Это отразилось на его лице, понял Бак, когда Томми сделал шаг вперёд и ещё, пока их носы чуть не столкнулись друг с другом.       Он отшатнулся, как от огня. Слишком близко, слишком рано. С трудом запертые чувства внутри него подобрались к краю, только тронь и… нет. Не так. Не сейчас и не здесь. Бак не готов столкнуться с последствиями собственных решений.       Тихий голос в голове твердил, что к такому никогда нельзя быть готовым. Голос, подозрительно похожий на Бобби. Даже интонация та же. Поэтому Эван проглотил ком в горле и отвернулся.       — Я должен идти.       Он почти испытал благодарность, услышав за спиной тихие шаги. Попытки прикоснуться Томми оставил.       — Куда?       — К остальным, — отмахнулся Бак, проходя мимо одной, второй, четвёртой палатки. Боже, да сколько же их здесь? — Я нужен им.       Они шли в тишине.       Через какое-то время призрачное присутствие за спиной стало вызывать в нём раздражение: хотелось обернуться, закричать, оттолкнуть или даже ударить. Но какая-то часть него подсказывала, что именно такой реакции и ждали. Томми ждал, пока Бак сломается. Ждал, когда он откроет нараспашку душу и провалится в пучину боли, из которой выбраться уже не получится. Ждал, чтобы молчаливо подставить плечо. От одной мысли об этом у Бака скручивало живот, а тошнота подступала к горлу. Поэтому он молчал, недовольно поджимал губы, пока наконец не замер у входа одной из палаток — даже на улице слышался успокаивающий шепот Карен. И сердце Эвана задрожало, грозясь разбиться на мелкие осколки во второй раз.       Томми остановился справа от него. Он неотрывно смотрел на Бака, подмечая, как спина выпрямляется, а плечи становятся шире. С лица стёрлось хмурое выражение, а морщинка между бровями разгладилась. Бак выглядел спокойным, собранным. И именно это больше всего насторожило Томми. Не больше чем двадцать минут назад он видел по камерам, как пожарный распадался на части, крича от горя и внутренней агонии, как собирал себя по кусочкам, чтобы столкнуться с холодной реальностью. А теперь стоял готовый к любому удару. И это пугало. Пугало до дрожи в коленях, до зуда в пальцах, до кричащей тревоги. Что-то не так. Ему хотелось что-то сделать. Поэтому Томми выдвинулся вперёд, загораживая вход палатки, и осторожно обхватил Бака за плечи.       — Эван, — имя прозвучало мягко, с придыханием и хранило в себе ещё тёплые чувства.       Но голос Бака оказался лишён этого, как и взгляд: колючий, решительный. И Томми готов поспорить, что следующие слова разобьют ему сердце сильнее, чем тот утренний разговор на кухне пару дней назад.       — Бак, — поправил его пожарный. — Не Эван.       Ладони разжались.       Бак даже не посмотрел на него, огибая и проскальзывая внутрь. Полог закрылся за его спиной. А Томми остался смотреть на зелёный брезент, понимая, что всё кончено.       Эван нашёл Хен в объятиях Карен. Несмотря на трубки, торчащие из бока, и подключённые мониторы, она нашла в себе силы сидеть прямо. Он не видел её лица — Хен прятала его в свитере жены, что приглушал звуки, срывающиеся с губ.       Вокруг них так и витало горе. Бак слышал всхлипы, видел слёзы и чувствовал, как по собственным щекам побежала влага. Он не знал, сколько так простоял, просто наблюдая за ними, боясь нарушить момент, пока Карен не подняла голову и не заметила его. Зрачки расширились, после чего губы растянулись в грустной приветливой улыбке. Женщина протянула ему руку, безмолвно приглашая. От этого боль внутри стала чуть меньше.       Почувствовав шевеление, Хен подняла голову. Очки лежали где-то на коленях, глаза застилала мутная пелена из слёз, но даже так она узнала бы человека перед ней из тысячи.       — Бак, — голос сломался в конце, смешиваясь с новым всхлипом.       И Бак не выдержал, подлетел к двум женщинам и упал на колени. Он обхватил их обеих руками, притягивая к себе и прижимаясь лбом к виску Хен. Пальцы отчаянно впились в пальто Карен, послышался треск ткани. Но женщина была не против. Она обхватила его за плечи свободной рукой, второй поглаживая жену по спине. Бак позволил себе отпустить, дать выбраться той тьме, что пряталась под кожей, позволить чёрной дыре в груди захватить не только его сердце, но и душу. Это чертовски больно.       Он услышал крик: отчаянный, горький и пугающий. Он не переставая звучал в ушах, пока тело сотрясалось в агонии. И это должно было напугать Эвана, вздыбить волосы на затылке. Да только звук шёл от него самого, и нет желания или сил разбираться в этом. Поэтому Бак просто продолжал падать, падать всё дальше и глубже, разделяя свою боль с двумя близкими людьми.       Прошло много времени, прежде чем он отстранился. Где-то на задворках сознания колени кричали о болезненном положение, но это ничто по сравнению со всем остальным. Он наконец выпустил смятый рукав пальто, чтобы протянуть ладони к лицу Хен. Эван заботливо вытер её щеки рукавом форменной куртки, поднял упавшие очки с колен и нацепил обратно на нос. Глаза у женщины были красные и опухшие.       Сердце Карен разрывалось, пока она наблюдала за этой сценой. Бак так и не произнёс ни слова. Он поднялся на ноги, собираясь оставить их двоих.       Карен переглянулась с женой. Что-то не так. Это явственно чувствовалось в воздухе, как огромные тучи перед началом грозы. Поэтому Хен потянулась вперёд, насколько позволяли трубки в боку, и придержала Эвана за локоть.       — Береги себя, Бак.       Она увидела еле заметный кивок головы. После чего он, так и не обернувшись, ушёл тихо и бесшумно.       Холодный порыв ветра приятно остудил разгорячённое лицо. Бак подставился под него, чувствуя, как волосы лезут в глаза. От слёз ему не стало легче. Злость ушла. Раздражение тоже. Как и боль. Осталась лишь одна большая дыра в груди. Это временно. Бак знал об этом, как никто другой. Поэтому потянулся к карману брюк, выуживая спрятанный телефон. Пальцы быстро нашли нужный контакт. На долю секунды он замер, колеблясь. После чего нажал на вызов. Гудки звучали долго, непозволительно медленно. И Эван не мог винить человека на той стороне — как-никак сейчас не больше двух часов ночи. Любой нормальный человек уже спал.       — Бак? — раздался обеспокоенный, тревожный голос Карлы. — Что-то случилось?       Женщина, столько лет знакомая с ним, казалось, чувствовала его состояние только по тому, как он дышал.       — Бобби… — голос сорвался в конце, звуча на две октавы ниже.       Морозный поток воздуха обжёг носовые пазухи, когда Бак вдохнул и задержал дыхание настолько, насколько мог. Чем дольше он не обличал мысли в слова, тем больше притворялся, что это не взаправду.       Но Карле чуткости не занимать. Ему не обязательно произносить одно страшное, пугающее до дрожи в коленях слово, чтобы его поняли.       — О, Бак…       Из его горла вырвался новый всхлип.       — Ты можешь… ты можешь приехать? — И тут плотина прорвалась: — Карен сейчас с Хен. Но я не знаю, с кем остались Дэнни и Мара. Им наверняка понадобится помощь. И Чимни, Чимни пострадал. Мэдди сейчас на смене, но я уверен, что она уже едет. Джи-Юн осталась у миссис Ли. Кто-то должен ей сказать, когда… И ещё Афина, я наберу Мэй и Гарри, чтобы они приехали.       — Конечно, дорогой. Скоро буду.       И от теплоты в её голосе у Бака снова навернулись слёзы на глаза. Он резким порывом вытер их рукавом куртки и схватил мимо проходящую учёную за руку, чтобы узнать, где находились боксы с химзащитой. По дороге туда он совершил ещё несколько звонков. Когда Бак переступил порог палатки, свет от ламп бросил причудливые зелёные тени под ноги.       Чимни сидел посередине комнаты с подключёнными к телу капельницами, окружённый защитой с четырёх сторон. Пожарный даже не заметил, как Бак зашёл внутрь, становясь напротив и замирая неподвижной статуей.       — Мэдди…       Хан вздрогнул от неожиданности. Он резко распахнул глаза, впиваясь взглядом в младшего Бакли. Что-то замерло в нём, внутренности застыли при мысли о том, что супруга пострадала или с ребёнком что-то произошло или… и прежде чем Чимни накрутил себя ещё больше, уверенный, твёрдый голос Бака позвал его. Один, два, четыре раза, пока расплывающийся взгляд не впился в него.       — С ней всё в порядке, — кивнул Эван, проводя рукой по щеке, стирая дорожку слёз и копоти. После чего присел на одно колено, чтобы их лица находились на одном уровне. — Джош уже везёт её сюда.       Вздох облегчения сорвался с его губ. После чего Чимни накрыла паника, он замотал головой, когда она удушающе липкой волной покрыла тело.       — Нет, — пробормотал он, — нет, нет, нет…       — Что такое? — забеспокоился Бак. Он сжал пальцы в кулак, жалея, что не мог прикоснуться к другу. — Что-то болит? Мне позвать кого-то?       Вместо ответа Чимни поднялся с кресла, делая несколько нетвёрдых шагов. Эван вскочил на ноги и отступил, собираясь позвать на помощь. Тогда же Хан протянул руку и последние силы покинули его.       Бак действовал инстинктивно, по привычке, выработанной за годы совместной работы. Видишь падающего коллегу — лови. Он наплевал на безопасность, оттягивая полупрозрачный брезент в сторону и заходя в ограждённое пространство. Как раз вовремя, чтобы подхватить Чимни за плечи и вместе с ним мягко опуститься на пол. Хан вцепился в его руку так, словно Бак твёрдая почва под ногами, на которой они сейчас сидели. И Эван готов быть кем или чем угодно. Он потянул на себя друга, чувствуя, как чужое плечо неприятно вдавилось в грудную клетку.       — Останови её. Не пускай. Здесь небезопасно. Для Мэдди, для малыша здесь небезопасно. Она…       — Чш-ш-ш. Всё хорошо, — слова показались ложью. Ничего хорошего уже не будет. Но сказать это вслух стало невыполнимой миссией. У Бака язык не повернулся бы ткнуть в свежую, кровоточащую рану.       Поэтому он прижал друга ближе к себе. Почти сразу же под ладонями задрожали чужие плечи. Сам того не замечая, он начал раскачивать их из стороны в сторону.       — Всё хорошо, Чим. С ней всё будет хорошо. Мэдди сильная, ты же знаешь. И ты сильный. И Хен. И все в сто восемнадцатой. Мы справимся. Не знаю как, но мы справимся, слышишь? Я знаю, что такое слышать от меня — безумство, но доверься мне. Я позабочусь об этом. Кто, если не я?       Ответ не раздавался достаточно долго, чтобы можно было начать беспокоиться. Но это будь Бак в состоянии подмечать такие тонкости. Сейчас же единственное, на что его хватало, — оставаться чьей-то опорой до тех пор, пока не подоспела бы настоящая помощь. Ведь всегда так происходило, да? Эван лез вперёд, на передовую, не заботясь о себе, о тех, кого мог оставить. А всё для того, чтобы помочь тем, кто впереди, кто так же, как он, однажды застрял в темноте, напуганный, не знающий, как выбраться из ловушки. И тогда появлялся Бак, чтобы протянуть руку и вывести наружу. И если даже это не было ему по плечу, то за его спиной всё ещё оставались люди, готовые прийти на выручку.       — Кто, если не ты… — повторил Чимни следом за ним, и на долю секунды Баку думается, что ему показалось. — Кто, если не ты, Бакару, — уже более твёрдым голосом повторил он.       — Да, верно, человек-арматура.       Прозвище вызвало смешок. Тихий — можно спутать со звуком работающих мониторов, считывающих жизненные показатели, но голова Чимни лежала на плече Бака. Он почти на семьдесят пять процентов уверен, что звук сорвался с потрескавшихся от обезвоживания губ.       Они продолжали сидеть на полу, больше не говоря. Эвану казалось, что, захоти Хан действительно отстраниться, просто не смог бы этого сделать. Поэтому он мягко толкнул его плечом, различая слабую хватку на запястье, — не сейчас, ещё рано.       Бак отвернулся в другую сторону, когда уловил что-то похожее на стон. Он согнулся, позволяя Чимни распластаться на его груди, и переместил одну из рук на спину. Она лежала там горячим пластом, заземляющим, не дающим уйти в горе слишком сильно.       Когда Мэдди нашла их, Чим уже сидел на своём кресле. Они оба обернулись на звук шуршания зелёного брезента. Эван в последний раз сжал плечо Чимни, чувствуя, как друг похлопал по руке сверху, перед тем как оставить их наедине.       Мэдди пришлось задрать голову, чтобы взглянуть в лицо Бака. Тот выглядел лучше, чем она представляла себе по дороге. И это заставило сердце тревожно забиться за ещё одного дорогого ей человека. В ответ на это малыш ударил её изнутри, почуяв тревогу.       Бак — её любимый младший брат. Бак — неунывающий в любой ситуации человек. Бак — надёжная опора для семьи. Бак — что в детстве плакал горькими слезами над умирающей от старости соседской собакой. И Бак… Эван держал голову прямо, после того как потерял человека, что считал своим отцом. Бобби за восемь лет стал для него родительской фигурой больше, чем их настоящие родители за все тридцать.       Мэдди притянула его в крепкие, немного холодные из-за погоды объятия, испытывая сожаление, что больше не могла обхватить целиком и спрятать у себя на груди, как в детстве. Когда хватало несколько нежных слов, лёгкого дуновения на разбитые коленки, дополнительной порции мороженого с денег, скопленных за подработки в закусочной.       Теперь тот, кто может обнять её целиком, — это Бак. Он спрятал такое знакомое, родное, но одновременно повзрослевшее лицо в светлых волосах, ощущая запах черничных кексов и лимонной меренги, которые готовил на их кухне.       Когда Эван оказался на улице, дыра в груди странным образом стала меньше. Она всё ещё болела, пульсировала, отдаваясь болью во всём теле. Но уже не так ярко, как час назад. Не так сильно, когда Бобби…       Нет.       Ещё рано. Он немного потерянно побродил вокруг палаток, пока каким-то образом не оказался на парковке и не наткнулся взглядом на Рави. Рави, что самый младший из них. Рави, что пришёл позже остальных. Рави, что стоял одинокой фигурой с замершими слезами в глазах и, казалось, ловил панику.       — Эй, стажёр, — окрик прозвучал громче, чем Бак рассчитывал.       Он сократил расстояние между ними быстрыми, широкими шагами, пока Панникар ломался на глазах.       — Я… — парень прижал ладонь к груди, пока другой пространно взмахнул, указывая куда-то ему за спину. — …Карен.       Эван обернулся назад, прикидывая что-то в уме, и пришёл к одному логичному заключению — палатка, в которой разместили Хен, находилась в той стороне.       — Да, ты сделал всё правильно, — и обхватил Рави за предплечья, пока тот не мог сделать вдох. — Дыши вместе со мной, хорошо?       Но взгляд Панникара бегал из стороны в сторону, цепляясь за разные вещи и не концентрируясь на них дольше нескольких секунд. Бак сделал резкое движение руками, встряхивая парня. И наконец поймал плескавшуюся панику на дне глаз. Он потянул его к бордюру, усаживая на него, а сам опустился на колени. Ладонь прижалась к подтянутому животу, когда Бак обхватил другой рукой заднюю часть шеи и некрепко сжал.       — Давай. Выталкивай её, — для наглядности он увеличил напор, ощущая, как мышцы сократились под пальцами. — На четыре счёта. Давай. Раз. Два. Три. Четыре. Задержи. Выдыхай. Раз. Два. Три. Четыре.       Передышку сделать приятно — окунуться в привычную среду, пока весь остальной мир разваливался на части.       Бак повторял весь цикл вместе с ним, продолжая считать вслух. Прошло больше десяти, пятнадцати минут, пока он не понял, что Рави дышал самостоятельно.       — Молодец, — подбодрил он и потрепал по тёмным волосам.       Это стало последней каплей. Рави сделал прерывистый, судорожный выдох, и по щекам побежали слёзы. Он не пытался их остановить или как-то вытереть.       Порывистый ветер пронизывал до костей, и Рави наконец понял, насколько замёрз в тонкой футболке. Память услужливо подкинула, что куртка-то порвалась. Он обхватил себя руками, уставившись куда-то между ног, когда что-то тёплое накрыло плечи и согрело спину.       Тишина нарушилась безобразным шмыганьем носа, пока Бак просовывал руки Рави в рукава своей куртки и дёргал молнию вверх.       — Мне позвонить кому-нибудь?       — Нет, я… Я живу один.       — Хорошо, — кивнул Эван, поднимаясь на ноги. Колени стрельнуло тупой болью, и ему потребовалось пару секунд, чтобы переждать момент. После чего он протянул руку Рави, помогая встать. — Давай отведём тебя к остальным.       Они шли через парковку в сторону, где предположительно оставляли пожарные машины. Сейчас это кажется далёким, как из предыдущей жизни. Хотя не прошло даже двенадцати часов с момента, как они прибыли на вызов.       Наконец, перед ними возникли знакомые лица: остальная часть команды. Кто-то плакал, кто-то разговаривал друг с другом, кто-то молча пил горячительные напитки.       Эван чувствовал, что находился в правильном месте. Рядом со своей семьей. Он выполнил обещание Бобби, не так ли? Был рядом с теми, кому нужен. А сейчас ему нужно оставаться с теми, с кем безопасно, с кем комфортно, кто не будет настолько сильно заморачиваться и приглядываться к нему, как та же Хен или Карен, Чимни или Мэдди, Томми. Ему нужно присмотреть за новичком, даже если Рави служил в части уже четыре года.       Мыльный пузырь, которым окружил себя Бак, лопнул в следующий момент:       — Кто-то должен сообщить Эдди. Мне сделать это? — голос Рави прозвучал хрипло, на грани полушёпота. Но для Эвана это оказалось громче крика, громче сирены, громче собственных мыслей.       Эдди.       Бак забыл про Эдди.       Он забыл про Эдди.       Внутренности скрутило в тугой узел, переваренная еда поднялась по пищеводу вверх.       Он успел накрыть ладонь Рави своей, когда тот уже полез за телефоном в карман брюк. Кажется, даже сказал, что сделает всё сам. И Панникар доверительно глянул на него большими карими глазами, в которых плескалось облегчение оттого, что не ему придётся этим заниматься.       Бак на автомате удостоверился, что за Рави есть кому присмотреть среди членов их команды, и быстро ушёл с парковки. Шаги перешли на бег, пока он не затормозил, падая на колени у какого-то дерева, и его не вывернуло наружу. Мясная запеканка Бобби, которую тот приготовил на обед.       Прошло несколько долгих, мучительных секунд, пока тело пробивало на дрожь и болезненные спазмы. Из носа потекли сопли, а из глаз — новый поток слёз.       От одной мысли о том, что Эдди узнал бы обо всём по телефону, Бака рвёт снова — на этот раз желчью с кусочками пищи.       В Техасе сейчас сколько? Два? Три часа ночи? Он не уверен даже в том, сколько сейчас в Лос-Анджелесе. Но время точно позднее, скорее всего, Эдди совместно с Крисом поужинали, посмотрели какой-нибудь матч по телевизору, а после разошлись каждый в свою комнату. Крис уже большой, ему не нужно читать сказки на ночь, но Бак знал, уверен на все сто восемнадцать процентов, что Эдди заглянул в комнату сына перед тем, как лечь спать. Просто для того, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Что отношения между ними наладились, вернулись в прежнее русло.       А после, давая тревогам залечь на дно, Эдди возвращался в свою постель. Может быть, лежал и смотрел на потолок, не в силах уснуть. Думал набрать Баку или отправить тихое: «не спишь?». Но после останавливал себя. Потому что Эдди уж точно знал, который час в Лос-Анджелесе, и, если Бак ответил бы, тот не лёг бы спать и переписывался с ним. А им обоим утром на работу.       Так, за тихими думами сон незаметно сморил бы Эдди. Он спал некрепко, готовый в любой момент вскочить. Привычка, выработанная во время службы в Афганистане. И не то чтобы работа пожарного как-то помогала от неё избавиться. Поэтому когда телефон, издавая негромкую мелодию, загорелся среди ночи — он проснулся бы. Ответил на звонок тихим, заспанным голосом. Тогда же Рави, или кто-то из команды, или хуже того — незнакомец сообщил бы, что капитан Бобби Нэш умер.       Эдди буквально упал бы, соскользнул с постели и зажал бы рот ладонью. Он не смог бы себе позволить открыто проявить эмоции: горе, страх или отчаяние. За соседней стенкой спал его сын — Кристофер, которому утром нужно рассказать о том, что ещё один человек, которого тот любил, больше не с ними.       Он бы просидел на полу до рассвета, продрогнув, но не чувствуя ничего, кроме дыры в груди. Тысячи мыслей вертелись бы у него в голове. Как это произошло? Мог ли он что-то сделать, будь рядом с командой? Спас ли капитана? Может быть, ему пришла бы в голову идея получше?       Первые лучи солнца проникли бы через незашторенные окна, и Эдди почувствовал бы, что время пришло. Он больше не мог прятаться на полу спальни.       Бак без сил прижал голову к руке, что опиралась на дерево. На лбу выступила испарина, после того как он опустошил желудок в третий раз. Живот отдавался болезненными спазмами, стоило вдохнуть чуть глубже, сильнее. Дыхание — единственное, что не давало панике затянуть удавку на шее потуже.       Он не мог оставить это без внимания.       Бобби сказал: «Ты будешь им нужен».       И Эдди в том числе.       Поэтому Бак поднялся с твёрдой стылой земли и пошёл туда, куда не хотел бы никогда возвращаться, — в центр палаток, ведь в одной из них находился полковник Джон Хартман.