La tentation solaire

      Золотистые лучи солнца скользили по светлым волосам Нёвиллета, заставляя их мерцать, словно чистое серебро. Он полулежал на пляжном покрывале, опираясь на локти, являя собой часть живописного пейзажа ‒ совершенную и едва ли не эфемерную фигуру на фоне ясного неба и спокойного моря. Морской бриз лениво перебирал оборки его лёгкой льняной рубашки, играя с тканью, как с морской пеной. В изящных пальцах покоился бокал розового вина ‒ хрусталь переливался на солнце, а на донышке осталась всего пара глотков.       Ризли, босиком и одетый лишь в брюки да полурасстёгнутую рубашку, сидел на другом краю покрывала, щурясь от яркого солнца, будто пытался лучше разглядеть то, что и без того знал наизусть. Он медленно провёл пальцем по ободку своего бокала, затем беззвучно поставил его в тёплый, рассыпчатый песок.       ‒ Tu brilles comme une perle sous ce soleil… ‒ тихо сказал он, голосом бархатным, разомлевшим под солнцем, с примесью густого, как мёд, желания, скрывать которое не требовалось, ведь они были здесь, на этом небольшом отдалённом острове, совершенно одни.       Слова, произнесённые нараспев, растворились в воздухе, смешались с солёным ароматом моря и, казалось, впитались в саму кожу. Нёвиллет на мгновение смежил веки, позволяя себе растаять в этом миге ‒ хрупком, как хрусталь в его руке, и жарком, как нагретый солнцем песок под их телами.       Он не ответил. Лишь глубже вдохнул солёный воздух, пропитанный теплом и тонким ароматом цветущих прибрежных трав. Пальцы его чуть крепче сжали ножку бокала, словно тот был единственным якорем в этом зыбком мгновении, полном таинства близости с кем-то. Затем он приоткрыл глаза ‒ медленно, неторопливо, будто просыпающийся кот, ‒ и посмотрел на Ризли. В его взгляде не было ни вопроса, ни ответа. Он просто был: бесконечно глубокий, спокойный, как море за его спиной, и столь же манящий.       Ризли вытянул ноги и, оперевшись на руки, немного отклонился назад. Его взгляд скользил по стройному стану Нёвиллета ‒ по длинным ногам, красивым бёдрам, узкой талии, плечам и лебединой шее. Он любовался им так, словно видел впервые, ‒ с тихим трепетом и с бережной нежностью, которые невозможно спутать ни с похотью, ни с мимолётным желанием. Его губы тронула лёгкая улыбка.       ‒ Tu es la plus belle chose que j’aie jamais vue…       Никаких ожиданий, только чистое, искреннее восхищение. Он говорил это, потому что не мог не сказать, и не ждал ни слов, ни жестов в ответ ‒ ему было достаточно просто находиться рядом, просто видеть его перед собой. Любоваться тем, как морской бриз играет с его волосами, как солнце ласкает его безупречную кожу, как он смотрит на Ризли в ответ ‒ с не меньшей любовью.       Нёвиллет прислушивался не столько к словам, обращённым к нему, сколько к самому их звучанию ‒ с тем же наслаждением, с каким он слушал шум прибоя или стук капель по брусчатке в дождливый день. Ризли давно заметил: его голос действует на древнего дракона точно так же, как звуки, связанные с водной стихией ‒ порой успокаивает, а порой будоражит до дрожи. И попробуй пойми, какое настроение у этого древнего существа сейчас.       Но это существо всегда предпочитало говорить о своих чувствах иначе, чем словами. Поэтому он медленно опустил бокал на край покрывала, затем, на мгновение замерев, словно оценивая ситуацию, плавно подался вперёд и беззвучно, легко, как волна, ласкающая берег, устроился на коленях у Ризли.       Тот даже не пошевелился. Только его грудь приподнялась на вдохе, словно в него вдохнули небо, море и солнце разом. В глазах потемнело от желания, но он не сделал ни единого лишнего движения ‒ его дракон не любил спешку, и Ризли не собирался нарушать задуманный им порядок вещей. Не торопил, не подталкивал, только ждал.       Не сводя с герцога взгляда вертикальных зрачков, Нёвиллет медленно ‒ так, будто время потеряло всякий смысл ‒ наклонился и коснулся его губ в мягком, неторопливом поцелуе. Он не искал ответа, ничего не доказывал ‒ он дарил: своё доверие, свою искренность и всю свою суть, скрытую под слоями благородного молчания. Дарил всё это одному простому смертному. И чем Ризли только заслужил?..       Он принял этот поцелуй с тем же благоговением, с каким встречают первый дождь после засухи. Его руки оторвались от песка и, неспешно скользнув по бёдрам Нёвиллета, легли на его талию ‒ не удерживая, а лишь подтверждая: я здесь, я с тобой, я ‒ твой.       Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в золотисто-розовые оттенки, а волны лениво шептали что-то на берегу, благословляя этот хрупкий, бесконечно личный миг между драконом и его человеком.       Не разрывая поцелуя, Нёвиллет скользнул рукой по груди Ризли ‒ в распахнутый вырез рубашки, и пальцами нежными расстегнул оставшиеся пуговицы ‒ неторопливо, с изяществом, сопровождающим каждое его движение.       Ризли не препятствовал. И не потому, что ему не терпелось скорее перейти к сути, а потому, что жаждал раствориться в этом миге до конца. Он провёл ладонью по спине Нёвиллета, затем выше ‒ к плечам, к вороту его рубашки, и, аккуратно придерживая длинные волосы, начал снимать её ‒ медленно, стараясь не потревожить хрупкость момента.       Нёвиллет же просто позволял. Он слегка отстранился и смотрел на Ризли сверху вниз ‒ так, как смотрят на человека, которому доверили самое ценное. Ветер развевал его волосы, а в уголках губ теплилась тень улыбки. Он больше не производил впечатление бесплотного образа или элемента пейзажа ‒ он был осязаемым: таким живым, очень тёплым и безмерно близким.       Ризли снял с него рубашку, провел мозолистыми ладонями по гладкой спине, зарылся носом в изгиб шеи, вдыхая аромат любимого тела. Длинные прохладные пальцы скользнули в растрёпанные ветром волосы герцога, подушечки щекотно опустились по шее вниз, подцепили ткань и мягко стянули её с плеч, обнажая смуглую кожу, покрытую старыми шрамами, которые Ризли привык прятать. Но здесь, сейчас, в его присутствии ‒ в этом не было нужды. В его присутствии в этом никогда не было нужды.       Они не торопились. Всё происходило в той тишине, в которой каждое движение говорит больше, чем тысяча слов. Ризли осторожно провёл ладонью по груди Нёвиллета, скользнул ниже, касаясь его с нежностью, с почтением и непреодолимой тягой. Его пальцы расстегнули пуговицы на высоком поясе брюк, ткань послушно распахнулась, обнажая стройное тело, словно сотканное из солнечного света и морской пены.       Нёвиллет смотрел на него спокойно, не пряча взгляда, и позволял ему всё ‒ не из покорности, а из доверия. Его пальцы в ответ сняли рубашку Ризли, затем опустились к поясу, и вскоре на горячем песке осталась вся их одежда, ставшая совершенно ненужной.       Обнажённые, разогретые солнцем и друг другом, они шли к воде босиком, плечом к плечу, словно боги, которых не касались ни стыдливость, ни людские условности. Их тела сияли в закатном свете, отражая саму суть их союза ‒ того, что осталось бы от них даже без плоти и имён. Уединившихся в этом месте ‒ свободном, укрытом от чужих глаз, забытом всеми, кроме них двоих.       Нёвиллет первым шагнул к воде. Его движения были неторопливы, плавны, как у существа, для которого море ‒ родной дом. Волны приняли его как своего, ласково обвили лодыжки, затем колени, бёдра ‒ и вскоре он погрузился по пояс, обернувшись через плечо. В его волосах играл тёплый отблеск уходящего дня.       Ризли как загипнотизированный следовал за ним с тем же чувством благоговейной тишины, с каким паломник приближается к своему святилищу. Вода была прохладной, но не холодной, и её касание после дневного зноя только взбодрило тело, посылая волны мурашек по коже. Он позволил морской глади сомкнуться вокруг него и подплыл ближе к Нёвиллету, пока их тела снова не встретились ‒ на этот раз среди лёгких волн.       Море дышало вокруг них. Солнце касалось горизонта.       Они не плыли ‒ они скользили друг к другу, как будто сами воды вели их. Обнимали, поддерживали, шептали что-то на своем древнем языке. Нёвиллет приблизился и обвил руками шею Ризли. Его губы снова нашли губы возлюбленного ‒ уже влажные, солёные, но такие живые и родные.       Поцелуй вышел неторопливым, как и всё между ними. И если бы в этот миг кто-нибудь увидел их со стороны ‒ в воде, в отблесках закатного света, окружённых морем, ‒ то принял бы их не за герцога крепости Меропид и юдекса Фонтейна, а за нечто куда более древнее, за воплощение чего-то, что существует вне пространства и времени.       И море, и солнце, и небо ‒ всё слилось в один нескончаемый жест любви между драконом и его человеком.       Когда они вышли из воды, солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в тёплые оттенки янтарного и лилового. Капли стекали по их телам, блестя на коже. Ризли смахнул мокрые волосы со лба и первым добрался до покрывала, разложенного на песке, пригладил его ладонью и лёг на спину, подставив лицо тёплому ветру.       Нёвиллет устроился рядом, на боку, положив голову на руку. Он любовался своим герцогом и совершенно этого не скрывал. А тот был совсем не против, милостиво предоставляя дракону всего себя на обозрение ‒ он и так наизусть знал расположение и размер каждого шрама на теле Ризли, но никогда не отказывался от возможности освежить память взглядом, подушечками пальцев или… губами.       Некоторое время они молчали, прислушиваясь к шуму прибоя и дыханию друг друга. Потом Ризли, всё так же глядя в небо, негромко произнёс:       ‒ Господин юдекс, смею ли я напомнить, что вы ещё не подписали указ о перераспределении портовых пошлин на поставки руды?       Нёвиллет хмыкнул.       ‒ Только не говорите, что именно ради этого вы затеяли данную встречу и уже битый час пытаетесь меня соблазнить, ваша светлость.       ‒ Нет, ‒ ухмыльнулся Ризли и повернул голову. ‒ Ради этого я снял с тебя брюки, а всё остальное ‒ лишь побочный эффект.       Нёвиллет приподнял бровь, но уголки губ дрогнули. Потом он всё же кивнул:       ‒ Этот указ придётся доработать. Эксперты Совета предложили пересмотреть формулировки ‒ особенно в разделе о преференциях для Меропид.       ‒ Разумеется, ‒ отозвался Ризли, садясь. ‒ Потому что они вечно думают, что смогут что-то урвать. И чем больше объемы поставок, тем ярче у них горят глаза. Боюсь, придется показать им зубы.       ‒ В целом, мы можем поступиться их мнением, ‒ предложил Нёвиллет.       ‒ Мы? ‒ переспросил Ризли. ‒ Я ‒ да. Ты ‒ нет. У тебя принципы, статус, долг чести. Но чтобы более или менее корректно продемонстрировать им, что, взывая ко всему вышеперечисленному, тобой не получится вертеть как им вздумается, и при этом оставить Меропид с сырьём хотя бы на ближайший квартал, придётся сыграть в старую добрую игру «хороший жандарм ‒ плохой жандарм».       Нёвиллет приподнялся на локте. Взгляд его стал сосредоточеннее, но голос оставался всё таким же спокойным:       ‒ И, полагаю, роль плохого собираешься сыграть ты?       Ризли повернулся к нему и, опёршись на одну руку, второй медленно провёл по обнажённому бедру Нёвиллета ‒ не спеша и многообещающе, как будто судьба портовых пошлин давно перестала его волновать, а весь разговор был лишь прелюдией к следующему прикосновению.       ‒ Я ‒ твой сторожевой пёс, monsieur, и могу быть кем угодно, ‒ отозвался он с ленцой в голосе. ‒ Плохим. Хорошим. Грубым. Уступчивым. Всё зависит от ситуации и от того… как ты на меня посмотришь.       Нёвиллет не отвёл взгляда. Его волосы ещё не высохли и тонкими прядями струились по плечам, подчеркивая неземную, магическую красоту лица и чистоту взгляда, в котором, тем не менее, искрилось нечто непостижимое.       ‒ Я всегда смотрю на тебя одинаково, ‒ тихо сказал он. ‒ Как на того, кто знает, куда ведёт путь. Даже если сам делает вид, что блуждает.       Ризли усмехнулся, склоняясь ближе:        ‒ А ещё ты смотришь так, что у меня сердце сбивается с ритма. На собраниях, на званых ужинах у мадам Клоринды и мадам Навии… или вот сейчас ‒ обнажённый, на покрывале, обсуждаешь налоги так, будто не знаешь, как сводишь меня с ума.       ‒ Не я начал этот разговор, ‒ без выражения заметил Нёвиллет, но взгляд его опустился на губы Ризли. ‒ Хотя ты прав: у меня есть принципы.        ‒ Тогда позволь мне сыграть роль плохого парня и нарушить один-два. Во имя стабильности в регионе, разумеется.       Он наклонился и легко коснулся губами ключицы Нёвиллета. Судья не шелохнулся, только слегка прищурился и выдохнул:       ‒ Это тоже часть твоей политической стратегии?       ‒ Нет, ‒ прошептал Ризли, скользнув губами по линии шеи, выше, к уху. Его голос стал ниже. ‒ Это уже дипломатия.       Нёвиллет откинулся на спину, позволяя чужим прикосновениям скользить по телу, но взгляд оставался ясным.       ‒ Значит, в следующем квартальном докладе я должен отметить влияние неформальных методов воздействия на эффективность торговых переговоров?       ‒ И обязательно добавь сноску: «включая прикосновения к юдексу в состоянии полной откровенности».       Нёвиллет тихо рассмеялся.       ‒ Неисправим.       Ризли навис над ним, опираясь на руки, глаза горели.       ‒ Вооружён, ‒ поправил он, склоняясь ниже, почти касаясь губами. ‒ В моём распоряжении самое опасное оружие Тейвата ‒ возбуждённый Повелитель Первозданного Моря. Всё остальное ‒ лишь пыль под ногами.       ‒ И ты хочешь, чтобы я подписал указ, руководствуясь такой мотивацией?       Ризли наклонился, прижался к нему всем телом, горячим, твёрдым, и прошептал у самого уха:       ‒ Хочу, чтобы ты подписал его со мной внутри. Чтобы у тебя дрожала рука… Такое под силу Владыке Гидро, м-м-м?       Нёвиллет на миг прикрыл глаза. Его грудь приподнялась в медленном вдохе, будто он пытался совладать с собой ‒ с дыханием, с разумом, с телом… и с желаниями, которым не позволялось вырваться наружу почти пять столетий. До появления одного человека, который, казалось, родился именно для того, чтобы раз за разом подрывать его самообладание.       Но даже тишина между ними, нарушаемая лишь шелестом листвы и ленивым плеском волн, уже не была тишиной. Она звенела, натянутая, как струна, дрожащая от напряжения и предвкушения.       ‒ Я не подписываю указы наспех, ‒ наконец выдохнул Нёвиллет сдержанно, но голос предал его: он прозвучал низко, с хрипотцой, в которой читалось гораздо больше, чем позволял себе Верховный судья на публике.       ‒ Нам некуда торопиться, ‒ прошептал Ризли, его горячее дыхание щекотало шею, заставляя кожу покрываться мурашками. ‒ Ты ведь в курсе ‒ я умею ждать. Особенно, когда знаю, чего хочу.       Он уверенно раздвинул его ноги коленом и устроился между них, точно это место было его по праву. Тело Нёвиллета ответило само ‒ изящным прогибом в пояснице, дрожью, тихим, сдавленным вздохом, который вырвался прежде, чем он успел его удержать.       ‒ Ризли... ‒ начал он, словно хотел возразить, остановить, напомнить про какие-нибудь очередные правила приличий или бог знает что ещё, но тот уже склонился ниже, прижался, скользнул ладонью по изгибу талии.       ‒ Тс-с, ‒ прошептал герцог у губ, почти касаясь, но не давая поцелуя. ‒ Никаких протоколов. Только ты и я…       Он прикусил нижнюю губу Нёвиллета, легко, дразняще, и тот наконец сорвался ‒ судорожно выдохнул и притянул его ближе. И Ризли подчинился, прильнул к губам теперь уже по-настоящему, без провокационных пауз, без игры в соблазнение. Поцелуй получился не мягким, а жадным и глубоким, обжигающим, будто накопленное за долгое время чувство наконец прорвалось наружу.       Тела сомкнулись ‒ обнажённая кожа к обнажённой коже ‒ и слились в едином дыхании. Всё остальное отступило: политика, долг, Фонтейн. Остались только двое: дракон, наконец отпускающий себя, и человек, своей искренней любовью доказывающий, что дарованное ему право быть рядом с ним ‒ не случайность.       Ризли целовал его жадно, как будто пытался восполнить годы, когда не смел даже думать об этом. Он знал каждую линию этого тела, каждую интонацию, но всякий раз оказываясь насколько близко ‒ губами, пальцами, дыханием, ‒ открывал заново.       ‒ Ты не представляешь, как ты прекрасен. Как ты пахнешь… ‒ прошептал он, скользнув по щеке поцелуем.       Он вдохнул глубже, утонул в этом запахе ‒ моря, тепла кожи, чего-то свежего и неуловимого. Медленно, с наслаждением целовал его шею, чувствуя, как Нёвиллет поддаётся ‒ неосознанно, но без колебаний. Кожа под губами герцога покрывалась мурашками, дыхание становилось всё более неровным. Он скользнул ниже ‒ к ключице, прижался чуть сильнее, оставляя тёплый, влажный след. А затем ещё и ещё.       ‒ Ma lumière, ma tempête, mon dragon… ‒ продолжал шептать Ризли просто, без пафоса, с абсолютной уверенностью и безграничной нежностью в каждом слове.       Он провёл ладонью по боку и медленно опустился, не переставая покрывать кожу поцелуями. Целовал грудь ‒ бережно, будто воздавая дань. Втянул губами сосок и услышал, как Нёвиллет шумно выдохнул, его длинные пальцы судорожно сжали покрывало под ними.       Он продолжал ласкать его живот ‒ кончиками пальцев, губами, языком, дыханием. Каждое движение было обещанием: «я люблю тебя и ничего не требую взамен». А Нёвиллет подставлялся под поцелуи, выгибался навстречу, позволял вести себя, отдавая ему всё: своё тело, свою сдержанность, свои годы одиночества.       Дракон открыл затуманенные чистейшим блаженством глаза и посмотрел на Ризли ‒ в этом взгляде было столько покоя, словно впервые за прожитые века его ничто не держало, кроме этих рук.       ‒ Prends-moi… ‒ прошептал он.       Ризли ответил поцелуем в низ живота ‒ нежным, почти молитвенным.       ‒ Je vais te prendre, mon cœur, ‒ отозвался герцог так мягко, будто произносил не обещание, а клятву. Его голос вибрировал в груди. ‒ Doucement. Entièrement.       Он склонился ниже и приник губами к горячему, налившемуся возбуждением члену Нёвиллета. Лизнул ‒ медленно, неторопливо, как будто пробовал запретный плод, которого ждал слишком долго. Нёвиллет судорожно выдохнул, непроизвольно сдвинув ноги, но Ризли только ласково провёл ладонью по бедру и прошептал:       ‒ Не закрывайся. Я хочу тебя… всего.       Он продолжил ласкать его ‒ языком, губами, мягкими, уверенными движениями. В его прикосновениях не было ни капли торопливости ‒ только трепетное благоговение, любовь и желание подарить удовольствие.       Нёвиллет тяжело дышал, запрокинув голову, его тело отзывалось сдержанными стонами и дрожью. Он выглядел беззащитным, открытым ‒ и в то же время величественным, как будто сама стихия вдруг поддалась искушению ощутить близость по искреннему взаимному чувству.       Ризли поднял голову, коснулся влажными губами внутренней стороны бедра, начал покрывать нежную, чувствительную кожу легкими поцелуями, рукой же потянулся к корзине, которую он собрал для этого пикника, за предусмотрительно прихваченным ароматным маслом. Не то чтобы он планировал, но… планировал.       Он смазал пальцы, согрел и только после этого осторожно, с вниманием к малейшему отклику, коснулся его. Один палец, мягкое давление, круговое движение ‒ не вторжение, а просьба о милости. Он не настаивал, лишь терпеливо ждал, пока Нёвиллет привыкнет и расслабится, целовал низ живота и шептал:       ‒ Laisse-toi aller avec moi…              Потом ‒ второй палец, больше масла, ещё ласки, ещё поцелуев. Он чувствовал, как напряжение уходит, как тело под ним раскрывается, впуская его с доверием, которое не заслужить одними только словами.       Ризли не торопился. В каждом его движении была забота ‒ не яростное желание обладать, а глубокая преданность. Он знал, как редка эта покорность в руках смертного для того, кто веками держал себя в узде. И тем священнее было всё то, что между ними происходило не только сейчас, не только здесь, а вообще: во всей полноте их, казалось бы, невозможной связи.       Он добавил третий палец ‒ аккуратно и медленно, давая Нёвиллету прочувствовать это движение не как вторжение, а как естественное продолжение их слияния. Ласково целовал бёдра, выдыхал на чувствительную кожу, будто сам воздух был благословением.       ‒ Всё хорошо? ‒ спросил Ризли.       Нёвиллет открыл свои несказанно прекрасные глаза ‒ в них плескалось чистое удовольствие и откровенная потребность в продолжении. Дыхание его срывалось с каждым движением пальцев Ризли внутри, губы были распахнуты и судорожно хватали прогретый солнцем воздух. Но он всё же кивнул ‒ несмело, словно сам удивлялся, что так сильно может хотеть, чтобы с ним делали всё это.       ‒ Да… продолжай, ‒ прошептал он.       Невозможно было оторвать взгляда от Нёвиллета, лежавшего перед Ризли, раскинувшись на покрывале, как мифическое существо, чья сдержанность не выдержала и треснула под силой чувств. Его кожа горела от прикосновений, грудь вздымалась неровно, пальцы сжимали ткань, как будто он едва держался на грани. И всё же не просил остановиться. Наоборот ‒ он тянулся к нему, отдавался ему полностью.       Ризли смотрел на него, как грешник смотрит на нечто сокровенное, что и тронуть страшно, а он не просто тронул – он буквально стал частью этого. Его собственное дыхание сбилось, чтобы звучать в унисон с Нёвиллетом, пульс стучал в висках.       Он склонился, поцеловал его в тазовую косточку ‒ долго, трепетно, этим поцелуем признаваясь в своей безоговорочной любви. И не прекращал растягивать его дальше, с трепетом и вниманием, пока тело Нёвиллета не стало отдаваться само, проситься, впуская в себя всё, что Ризли был готов дать ‒ и больше. И в этой беззащитности, в этой божественной покорности не было ни тени унижения. Лишь мощь стихии, которая впервые за века позволила себе стать чьей-то.       Ризли снова скользнул вниз, обвёл кончиком языка головку члена, а затем медленно, с наслаждением, вобрал его, позволив себе немного больше, чем прежде, не в акте соблазнения, а в служении. Ему хотелось видеть, как тяжело вздымается грудь Нёвиллета, как дрожат его пальцы, слышать, как он не может сдерживать стонов, прежде неведомых никому. Одновременно его пальцы продолжали двигаться, глубокими, осторожными толчками, готовя, открывая, настраивая тело на принятие.       И тогда Нёвиллет, уже не сдерживая себя, выгнулся навстречу, выдохнул ‒ негромко, но бесконечно отчаянно:       ‒ Я готов… Ризли, пожалуйста…       Ризли ещё раз поцеловал низ его живота и выпрямился, осторожно убрал пальцы и, одно рукой придерживая Нёвиллета под бедро, давая себе доступ, второй обхватил себя и мягко провёл головкой вдоль входа ‒ снова не торопясь, снова проверяя: дыхание, дрожь, взгляд ‒ всё говорило «да».       Он вошёл в него медленно. Миллиметр за миллиметром, сдерживая себя, точно каждое движение было частью обряда. Тело Нёвиллета приняло его не сразу, но не отвергло ‒ горячая плоть привыкала, подстраивалась, отзывалась дрожью, глубоким вдохом, долгим стоном, в котором не было боли ‒ только лёгкое напряжение, плавно переходящее в желание.       Ризли накрыл его своим телом, опираясь на локти, прижался лбом к его виску, не двигаясь, пока не почувствовал, как дракон под ним наконец полностью расслабился ‒ мышцы отпустили, дыхание стало ровнее, ладонь легла ему на затылок.       ‒ Всё в порядке, ‒ прошептал Нёвиллет, ‒ можешь двигаться.       И Ризли послушался ‒ слегка двинул бёдрами на пробу, а потом чуть увереннее ‒ волнами, плавными, как морской прибой, несущими на себе весь его трепет, всю любовь, всё желание быть не только в теле, но и в сердце.       Нёвиллет обхватил его за плечи, приглушённо шептал что-то бессвязное и, вероятно, сам не верил, что способен произносить такие слова. Его бёдра поднимались навстречу, движения стали уверенными, желанными. Он открылся полностью, и в этом ощущалось некое величие: не в силе, не во власти, а в умении отдаться целиком.       Продолжая толкаться вглубь, Ризли снова нашел губами его шею, ключицу, плечо ‒ ласкал, оставляя следы, кусал, целовал, обжигал кожу жарким заполошным дыханием. Их тела слились воедино ‒ влажные, напряжённые, скользящие друг по другу.       Движения Ризли оставались медленными, будто он хотел выучить наизусть каждую реакцию, каждый выдох, каждую дрожь, пробегающую по телу Нёвиллета. Он чувствовал, как бьётся сердце под грудной клеткой, как напряжённые мышцы отпускают, впуская его всё глубже. Они двигались в унисон ‒ дыхание сбивалось, губы снова и снова находили друг друга, сливаясь в долгих поцелуях, которые были не про страсть, а про обещание. Обещание быть рядом. Обещание не уйти. Обещание помнить.       Нёвиллет смотрел на него из-под тяжёлых век, глаза потемнели, в них было всё: растерянность, благодарность, любовь, что не нуждалась в доказательствах. Он провёл рукой по его спине, притянул ещё ближе, так, чтобы чувствовать каждое движение, каждый толчок и каждый отклик.       ‒ Не… останавливайся... ‒ шептал он сквозь судорожные вдохи.       Они двигались как море и берег: одно всегда стремится к другому, даже если между ними километры. Даже если века.       Их тела слились в ритме, который задавали не движения, а сердца. И здесь не было места спешке, не было ничего, кроме чистой, оголённой близости, в которой каждый осознает, что это и зачем это. Их горячие, жаждущие губы не разрывались ни на мгновение. Ризли вплетал свои пальцы между пальцами Нёвиллета, прижимая его ладони к покрывалу, будто боялся, что дракон исчезнет, рассыплется в морской пене, если его отпустят хоть на миг. Нёвиллет выгибался под ним, его длинные ноги, обнажённые и прекрасные, дрожали от напряжения, бёдра приподнимались навстречу каждому движению, дыхание было неровным, прерывистым ‒ глубокие вдохи, сдавленные выдохи, переходящие в тихие стоны, которые Ризли тут же ловил губами.       Герцог не ускорялся, но каждое движение становилось глубже, сильнее. Он чувствовал, как дракон сжимается вокруг него, как плотно обволакивает, принимает, требует ещё.       Нёвиллет откинул голову назад, обнажив длинную шею. Его губы приоткрылись, глаза закатились под веками ‒ он выглядел так, будто балансировал на грани между контролем и полной потерей себя.       ‒ Ризли... ‒ его голос звучал хрипло, почти моляще.       Ризли легонько прикусил его нижнюю губу, затем отпустил, скользнул по ней языком и снова слился с ним в поцелуе, ещё более влажном, ещё более глубоком. Он отпустил одну из его рук, чтобы провести ладонью по боку, по рёбрам, по животу ‒ везде, где кожа горела под его прикосновениями, ощущая под пальцами каждый мускул, каждый изгиб. Его рука подхватила бедро, приподняла его выше, раздвигая ноги дракона еще шире, открывая для себя. И Нёвиллет не сопротивлялся, лишь закрыл глаза и глубже впустил его внутрь, бёдрами устремляясь навстречу.       Ризли по-прежнему не спешил, но движения стали глубже, точно он стремился запечатлеть себя изнутри этого прекрасного тела. Отпечаток себя, своей любви, своей преданности. Чтобы ничто ‒ ни время, ни долг, ни судьба Фонтейна и всего Тейвата ‒ не смогло разлучить их. Никогда.       Нёвиллет обхватил его за плечи, его дыхание стало рваным, губы дрожали.       ‒ Я близко... ‒ выдохнул он, и в его голосе слышалась неприкрытая уязвимость, которую он никогда не показал бы никому, кроме Ризли.       Ризли прижался к его уху, губы скользнули по мочке, горячее дыхание обожгло кожу.       Он медленно выскользнул из него полностью, чувствуя, как тугое нутро Нёвиллета неохотно отпускает его, и тут же, без предупреждения, толкнулся обратно ‒ резко, до самого упора.       Нёвиллет под ним выгнулся дугой, вцепился пальцами в покрывало, из горла вырвался неприлично громкий, сдавленный стон.       ‒ Твой голос… боже, как ты звучишь… ‒ Ризли наклонился, прижался губами к его шее, ощущая, как под тонкой кожей бешено бьется пульс.       Он снова вышел ‒ мучительно медленно, почти до конца, заставляя Нёвиллета дрожать от пустоты, а затем ‒ снова вонзился в него, сильнее, глубже, и тело дракона прогнулось в сладкой муке. Нёвиллет закинул голову назад, пересохшие губы жадно хватали воздух.       ‒ Ризли… Риз-ли… ‒ заполошным шепотом всё повторял дракон, когда тот замер внутри, наполняя его до предела, но не двигаясь.       Ризли блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как горячо, как тесно Нёвиллет сжимается вокруг него, и как каждое мелкое движение заставляет его сжиматься ещё сильнее.       ‒ Как хорошо, ‒ он прошептал это прямо в его губы, прежде чем слиться с ним в жадном, полном взаимного желания поцелуе.       Его бёдра начали двигаться снова ‒ неспешно, но с каждым толчком всё более уверенно, все более настойчиво. Он чувствовал, как Нёвиллет под ним раскрывается ещё больше, как его тело, уже знакомое с его размером, его ритмом, начинает просить ‒ не словами, а каждым содроганием, каждым прерывистым вдохом.       ‒ Я хочу слышать тебя… ‒ Ризли поймал его губы вновь. ‒ Хочу, чтобы весь Фонтейн, весь Тейват знал, кто тебя наполняет…       И он толкнулся особенно сильно, заставив Нёвиллета вскрикнуть ‒ громко, без стыда, без оглядки на приличия.       Ризли низко простонал от удовольствия, его пальцы впились в бедро, которое он всё ещё держал приподнятым, открывая Нёвиллета для более глубоких, ещё более неистовых толчков.       ‒ Да… именно так… ‒ он дышал тяжело, голос хрипел.       Нёвиллет не отвечал ‒ он лишь сильнее сжал его плечи, его ноги обвились вокруг талии Ризли, притягивая его глубже, ближе, словно боясь, что тот отступит. Но герцог и не думал останавливаться, наоборот, он ускорился ‒ не резко, но достаточно, чтобы волны удовольствия накрыли Нёвиллета с новой силой. Его собственное тело горело, напряжение копилось внизу живота, но он не торопился ‒ он хотел, чтобы дракон пришёл первым.       Нёвиллет застонал протяжнее, его тело напряглось, выгнулось, пальцы впились в плечи Ризли.       Ризли ускорился ещё, вгоняя себя в Нёвиллета с таким напором, что покрывало съезжало под ними, а по коже разливались волны жара. Он шептал ему, как бесконечно любит его, как тот прекрасен, просил не сдерживаться, собственный голос звучал хрипло, срываясь на низкие стоны удовольствия, когда он чувствовал, как дракон сжимается вокруг него в ответ на каждый мощный толчок.       Звуки их соприкасающихся тел ‒ влажные шлепки, прерывистое дыхание, протяжные стоны ‒ наполняли воздух чем-то по-настоящему магическим, очень сокровенным и безумно непристойным. Но что было ещё непристойнее ‒ так это сам Нёвиллет, который больше не пытался сдерживаться. Его голос, обычно такой ровный и властный, теперь срывался, растворяясь в вечернем воздухе и плеске волн, когда Ризли погружался особенно глубоко.       ‒ Р-Ризли... ‒ он выгибался, его пальцы впивались в плечи партнёра, оставляя на коже красные следы.       Ризли, чувствуя, что Нёвиллет уже близко, отпустил его бедро и обхватил ладонью его член ‒ горячий, влажный, пульсирующий от возбуждения. Нёвиллет в ответ застонал протяжнее, практически на вибрациях где-то в глубине вздымающейся в такт тяжёлому дыханию грудной клетки, его тело напряглось, ноги обвились вокруг Ризли с новой силой. Он шептал его имя ‒ вновь и вновь, вперемешку с приглушёнными просьбами не останавливаться и горячими признаниями. Его голос дрожал, обнажая сокровенную сторону, о которой он потом, возможно, снова захочет молчать. Но Ризли любил в нём всё, а эту бесконечно трогательную черту ‒ и подавно.       Герцог снова прижался губами к его шее, ощущая, как под кожей бешено бьётся пульс, и ускорил движения руки, синхронизируя их с мощными толчками, заставляя Нёвиллета выгибаться всё сильнее.       И дракон сорвался ‒ с таким неимоверно эротичным стоном, его тело задрожало в волнах удовольствия, горячая влага окропила пальцы Ризли, который в свою очередь не останавливался, продолжая двигаться внутри него, продлевая наслаждение.       Но после того, как волны удовольствия отхлынули, оставив тело Нёвиллета расслабленным и чувствительным, он не отстранился ‒ напротив, его руки скользнули по напряжённой спине Ризли, ладони обхватили его ягодицы, подталкивая глубже, принимая каждое движение.       ‒ Продолжай… ‒ прошептал он прямо в чужие губы. Его голос звучал хрипло, но в нём не было усталости ‒ только жажда.       И Ризли не мог, просто не посмел бы ослушаться.       Его толчки стали порывистее, менее ритмичными ‒ он уже не контролировал себя, просто утопал в удовольствии от ощущения горячего тела под собой, ладоней, скользящих по его спине, губ, которые целовали его так же жадно, как и в начале.       Нёвиллет наслаждался этим ‒ тем, как Ризли теряет голову, как его дыхание срывается, как он дрожит на грани. Его пальцы вцепились в его бёдра, помогая ему двигаться, направляя.       Ризли что-то шептал, но слова терялись в гуле крови в висках. Он чувствовал, как всё внутри него натягивается, как огонь внизу живота разгорается всё сильнее, как мир сужается до одного только Нёвиллета ‒ его тела, его голоса, его рук на своей коже.       И когда оргазм накрыл его, это было не просто наслаждение ‒ это было сродни падению в бездну Первозданного Моря, полному растворению в его водах и возрождению из них заново.       Он простонал низко, почти прорычал, вогнав себя в Нёвиллета до самого предела. Тело дрогнуло, напряглось в кульминации, руки крепко обвили дракона, будто Ризли боялся, что рассыплется в прах, если отпустит. Он зажмурил глаза, дыхание сбилось ‒ на одно долгое, ослепительное мгновение он действительно потерял связь с реальностью, утонув в чистом, ослепительном блаженстве.       Нёвиллет не отпускал. Его пальцы нежно скользили по спине, губы касались виска, щеки, плеча. Он шептал что-то на своём древнем языке ‒ тихо, умиротворённо, как молитву, как благословение.       Когда Ризли снова обрёл себя, он понял, что всё ещё лежит на Нёвиллете. Их тела оставались соединёнными, сердца бились в одном ритме. Он чувствовал, как под ладонью дышит живая плоть, как дракон обнимает его, медленно ведёт рукой по влажной, дрожащей после пережитого спине ‒ без спешки, без слов.       Ризли осторожно выскользнул из него, стараясь не доставить дискомфорта, и лёг рядом ‒ на бок, подложив руку под голову. Несколько секунд он просто лежал с закрытыми глазами, ощущая, как его пульс медленно приходит в норму.       Они лежали на покрывале, обнажённые, впитывая остаточное после знойного дня тепло, улавливая дыхание моря. Песок за пределами ткани уже начал остывать, но от воды по-прежнему тянуло теплом. Где-то рядом шелестела листва прибрежных деревьев, а ветер осторожно ласкал кожу, ненавязчиво напоминая о реальности ‒ той, в которой был только Ризли, Нёвиллет и этот вечер, который они посвятили не делам, не долгу, а друг другу.       Ризли открыл глаза и посмотрел на лежащего рядом дракона ‒ серебристые волосы раскинулись по пледу, веки были прикрыты, губы расслаблены. В этой тишине он казался нереальным и величественным, но всё равно таким живым и таким близким.       ‒ Это, наверное, самый приятный способ продления жизни, который я только мог себе вообразить, ‒ тихо сказал Ризли, не отводя взгляда.       Нёвиллет медленно разлепил веки, повернул голову в его сторону. В глазах не было ни усталости, ни удивления ‒ только ясность, присущая тем, кто чувствует много, но говорит лишь часть.       ‒ Сегодня я не вступал с тобой в резонанс, ‒ ответил он спокойно. Затем, после короткой паузы, задумчиво добавил: ‒ Хотя... возможно, с течением прожитых вместе лет он стал фоновым процессом. Особенно если учесть, как часто мы этим занимаемся.       Ризли усмехнулся, глядя в эти бесконечно глубокие фиалковые глаза:       ‒ Что уж тут поделаешь… Ты явно околдовал меня какой-то своей древней магией, и теперь я всё время хочу тебя. Но, кажется, ты не слишком против.       На губах Нёвиллета появилась одна из его редких, почти невесомых улыбок ‒ нежная, искренняя, напоминающая лёгкое колебание водной глади.       Он приподнял руку и тыльной стороной пальцев коснулся щеки Ризли, ласково, с безмолвной нежностью, которую не нужно было объяснять словами.       Ризли подвинулся ближе, его губы осторожно коснулись виска Нёвиллета в лёгком, тёплом поцелуе. Потом ‒ переносицы, уголка закрытого глаза. И наконец нашли его губы. Он целовал своего дракона долго и неторопливо, вкладывая в этот поцелуй всё: любовь, преданность и благодарность за тот покой, который дарило ему одно лишь присутствие Нёвиллета рядом.       Когда поцелуй сошёл на нет, Ризли остался так близко, что их дыхания всё ещё сплетались.       ‒ Нам пора возвращаться? ‒ спросил он почти шёпотом.       Нёвиллет на миг задумался, прежде чем кивнуть, устремив взгляд к горизонту.       ‒ Дети будут скучать, они и так видят нас нечасто. Конечно, они любят Сиджвин... но ты и сам знаешь, как непросто с ними справляться. Будет жестоко с нашей стороны бросить её на растерзание этим сорванцам.       Ризли вздохнул, чмокнул Нёвиллета в губы ‒ быстро, тепло ‒ и замер, будто что-то обдумывая. А потом внезапно, плавно, как морская волна, перекатился, заняв место между его ног, приподнялся на локтях и с хитрой улыбкой предложил:       ‒ Может, поэксплуатируем её ещё чуточку?.. ‒ предложил он, взгляд заискрил. ‒ Второй раунд?       Нёвиллет сжал губы, пряча улыбку, но в глазах уже плескалась лукавая искра. Он положил ладони на грудь Ризли, резко опрокинул его на спину и легко оседлал.       ‒ Как безответственно, ‒ произнёс он своим самым что ни на есть строгим тоном, а затем склонился ниже и бархатно добавил: ‒ Но, похоже, из нас двоих не только я владею древней магией… И перед твоей я так же бессилен.