Хрусталь и Сталь

Карета остановилась на седьмом часу пути, под глухой перестук дождя, барабанящего по крыше. За окнами серела одинокая башня гарнизонного поста, темнеющая в свете умирающего дня. Аделина молча смотрела на башню, словно только что проснулась от длительного сна, хотя на деле не сомкнула глаза ни на минуту. Сопровождающий солдат — угрюмый, промокший насквозь — небрежно распахнул дверцу и бросил: — Здесь ночуем. Аделина ступила на землю, и ноги чуть не уехали в размякшей грязи. Недовольно нахмурившись, она оглядела местность, отмечая, что вокруг нет других домов или башней. Здесь всё пахло сыростью, гарнизонный пост был похож на каменный гроб, построенный в спешке: кривой, с облезшими стенами и деревянным козырьком, который скрипел, будто протестовал против самого своего существования. Внутри было тепло — но это не приносило утешения. Воздух был тяжёлым, словно его кто-то уже выдохнул до неё. Пахло дымом, мокрой шерстью и человеком. Не тем, кто только что вышел из ванны. — Комната для женщин — направо. Через склад, — сказал охранник, безразлично махнув рукой. “А это и есть комната?” — спросила Аделина про себя, но вслух не сказала ничего, сама не до конца понимая своей тишины. Было ли это затишьем перед бурей? Возможно.  То, что гордо именовалось “комнатой”, оказалось узкой каморкой с глиняным полом и потрескавшимися стенами. В углу — одна кровать, широкая и старая, покрытая грубым, поношенным одеялом. Возле стены — два матраса, прямо на полу. Ни занавесок, ни подушки. Только тусклая свеча в железном подсвечнике и паутина в углу, как знак “здесь живут только самые смелые или самые забытые”. Она стояла, не двигаясь. От отвращения хотелось взвыть волком и пулей вылететь из комнаты, но дорога настолько утомила, что не было сил бунтовать и требовать должного приюта.  Она села на один из матрасов, словно на край бездны. Пальцами сжала край плаща, подложенного под себя, — лишь бы ничем не касаться земли. Солома кололась сквозь ткань. Запах был как из старого подвала, где она когда-то в детстве находила мёртвую мышь и потом не могла дышать от ужаса целый день. С другой стороны перегородки кто-то храпел. Дальше — раздавался смех, грубый, хриплый. Кто-то ругался, кто-то ржал. И вдруг всё стихло. Только капли дождя на крыше, и её собственное дыхание, ставшее почему-то слишком громким. Из за оглушительной тишины, Аделин задержала дыхание, а затем выдохнула. Резко, шумно. В груди жгло. Гнев. Отвращение. Страх, которого она отказывалась признавать. Она не сняла сапог. Не разделась. Просто сидела, свернувшись, у стены, глядя на слабое пламя свечи, дрожащей, как её мысли. В какой-то момент дверь со скрипом открылась. Зашли две женщины, видимо, охраняющие гарнизонного поста. Одна молча окинула ее взглядом и рухнула на кровать, а вторая легла рядом на другой матрас, и только бросила: — Не бойся. Клопы кусают редко. Но если что — лучше чесаться утром, а не ночью. И заснула. Аделина вздрогнула подскочив с матраса. Она одернула плащ и вцепилась в него пальцами, словно в спасательный круг. Нервно выдохнув, де Морваль расстелила плащ на холодном полу и обняла себя за колени, надеясь, что там её не достанет ни один грызун.  Она смотрела в потолок, считая трещины. Вспоминала запах лаванды в своей спальне. Ткань простыней. Тишину, которую не нарушал никто, кроме ветра в саду. Аделина закрыла глаза. Не чтобы заснуть — просто спрятаться. Хоть на секунду. Хоть от этой вони, хоть от стен, от скрипа досок, от плесени, что будто ползёт ей под кожу. И вдруг — тишина. Тёплая, уютная, настоящая. Лен. Золото. Холод мраморного пола. Она снова там — в своей комнате. Белые шторы колышутся от лёгкого ветерка, донося с собой аромат лаванды из сада. Сквозь широкие окна льётся утренний свет — мягкий, золотой, такой, каким бывает только дома, в поместье Морваль. Подоконник, на котором она сидела босиком, закутавшись в плед, с книгой в руках и чашкой горячего чая. Комната просторная, в ней звучит эхо даже от шагов в домашних туфлях. На стенах — гобелены и картины, старинные и вычурные, как вся их семья. На полу — ковры, в которых можно утонуть по щиколотку. Постель — не кровать, а трон из подушек и шёлка, такой мягкий, что тело будто утопает в тепле и покое. На туалетном столике всегда был порядок. Серебряная расчёска, духи в резном флаконе, тонкие серьги, которые мать называла слишком вызывающими. Аделина надевала их именно поэтому.  В углу — высокий зеркальный шкаф. Иногда она примеряла платья просто так, по настроению. И потом, хохоча, сбрасывала их на кресло, как корона с головы. Тогда она ещё верила, что это навсегда. Что всё будет только лучше. В настоящем ей вдруг стало зябко. Глаза открылись, и свет исчез. Никаких штор. Только голые доски и пыль в воздухе. На койке — комок одеяла, так и не дождавшийся временную хозяйку. На полу — сапоги, которые вечно скрипят. В комнате — чужие дыхания и чьё-то храпящее горло. Аделина провела пальцем по щеке. Не слеза. Просто пыль. Она стиснула зубы. Её дом. Она уже скучает. Скучает по мягкой кровати, где могло уместиться до пяти человек, скучает по тому как кувыркалась в постели с утра, цокая от нежелания вставать на завтрак, где её ждал заботливый отец. Она этого не ценила. Осознала ли свою ошибку? Вряд ли. Ещё слишком рано. Гордость не позволяла признавать свои недостатки.  Теперь — ни сада, ни ветра. Только чужие запахи. Чужая земля. Чужая ночь. Утро будет. И завтра она поедет дальше. Но эта ночь — останется в её памяти навсегда.  Ночь, в которую она впервые по-настоящему оказалась по ту сторону стены. Без прислуги. Без отца. Без права на отвращение. Больше никто не будет кружить вокруг неё, лишь бы угодить.  Сон пришёл не как утешение — как выключение. Резкое, внезапное. Аделина задремала, всё так же сидя на полу, обхватив колени, уткнувшись лбом в собственные руки. Плечи свело от холода, плащ соскользнул, и сквозняк ползал по коже, как насмешка. Но тело сдалось — на минуту. Может, на двадцать. Максимум — на час. — Тук-тук-тук. Грубый стук в дверь. Резкий, нетерпеливый. Как по команде. Аделина вздрогнула и распрямилась почти в прыжке, сердце в горле. Секунда — и выражение лица уже другое. Никакой растерянности, никакой слабости. Только раздражение и холодная бравада. Она поднялась с пола, будто её не ломило от сна в скрюченном положении. Словно ночь на каменном полу была её осознанным выбором, почти вызовом. Затянула ремень потуже, одёрнула плащ, подняла подбородок. — Вставай! — донеслось снаружи. — Через десять минут отправление! — Спасибо, что разбудили, а то, глядишь, могла бы выспаться, — огрызнулась она, громко и недовольно. Голос хрипел от сна, но дерзость его перекрывала. За дверью промолчали. Видимо, не ожидали такого тона. Отлично. Аделина осмотрела комнату. Кто-то уже ушёл, оставив за собой беспорядок. На койке — вмятины от тел, в воздухе — всё тот же тяжёлый запах постоялого ада. Она фыркнула. “Ну и что. Я жива. И выгляжу вполне достойно для девушки, ночевавшей в клоповнике. Даже слишком.” Она шагнула к зеркальцу, криво висящему на стене, провела пальцами по волосам. Уложились не идеально — и плевать. Главное, чтобы не выглядела растерянной. Чтобы никто не подумал, что ей было трудно. Отмечая, что под глазами не образовалось темных кругов, она довольно улыбнулась собственному отражению.  Дверь снова стукнула. Терпение у кого-то заканчивалось. — Иду! — бросила она раздражённо. — Успеете ещё налюбоваться на мою спину весь день. Она шагнула за порог, будто ничего и не было. Будто она спала на перине, а не свернувшись на плаще на холодном полу. Словно ночь не оставила ни следа. Словно весь этот мир — всё ещё на её условиях. Окинув оценивающим взглядом мужчину которому было поручено разбудить её, Аделин закатила глаза от его заторможенности и молча сама пошла вперёд, в мыслях отмечая отсутствие самых базовых манер. Хотя, чего она ожидала?   Дальнейшая дорога не стала легче. Каждую ночь — всё те же гарнизонные посты: грязные, сырые, шумные. Каменные коробки, где пахло потом, дымом и чужой жизнью. Ни уединения, ни покоя. Она почти не спала — то от холода, то от криков за стеной, то просто оттого, что тело отказывалось расслабляться в таких условиях. Еда — скудная, горячая только по названию. Грубая похлёбка, хлеб с привкусом плесени. Иногда — ничего. Но Аделина не жаловалась. Ни слова. Наоборот — хмуро поджимала губы, делая вид, что ей плевать. Что она привыкла. Но всё же каждый раз вздыхала, стоило очередному посту оказаться в поле зрения. Уж лучше бы ехали без остановок, и так глаза не сомкнуть в таких условиях.  На третий день начала болеть спина. На четвёртый — голова. Но она не сдалась. Только крепче затягивала ремень и шла вперёд, как будто за ней не тянулся хвост бессонных ночей и голода. Только бы никто не увидел, как тяжело ей даётся каждый шаг. На пятый день дороги — с затёкшей спиной, тёмными кругами пол глазами и болью в висках — карета наконец остановилась у ворот штаба Разведкорпуса. Аделина расправила плечи, провела рукой по лицу — будто стирала усталость, будто могла стереть. Она не спала вторую ночь, желудок урчал от пустоты, ноги ныли. Но взгляд был холоден, спина — прямая. Вышла из кареты, шаг твёрдый, гордый. На мгновение всё перед штабом словно притихло — мимо проходящий солдат, юная рыженькая девушка, кто-то с повязкой на руке. Несколько взглядов — беглых, цепких — и снова всё закрутилось. Штаб разведывательного корпуса оказался… невероятно чистым. Аделина моргнула несколько раз, не сразу осознавая, что именно ощущается странным. Может быть, отсутствие пыли? Или блестящие до сухого скрипа полы? Может быть, свежий запах воздуха, которого не было в затхлых постах на протяжении всей дороги? Она прошла по аккуратно выложенной каменной дорожке, где даже грязь с её сапог не находила, за что зацепиться. Никаких клопов, никакой сырости, никакой вони — почти рай. — Хоть где-то не воняет, — пробормотала она, и лишь потом заметила, что её слышал сопровождающий. Он усмехнулся уголком рта и молча провёл в штаб.  У дверей её ждал сам командир Смит — высокий, спокойный, будто из мрамора. Его голубые глаза задержались на ней на долю секунды дольше, чем требовалось для вежливости. — Леди де Морваль, — кивнул он. — Добро пожаловать. — Командир, — безразлично отозвалась она. Кивок, почти королевский. — Прошу, — он жестом пригласил её в комнату что служила кабинетом.  В кабинете всё было не менее опрятно: ровные стопки бумаг, ни пылинки на мебели. Свет проникал через чистые стекла, полы натёрты до сухого блеска. Никаких следов спешки, суеты или… грязи. В кабинете уже кое кто был. Мужчина, сидевший в углу кабинета, почти не двигался. Мрачный, невысокий, незаметный. Но именно на него падал взгляд. Не потому что он привлекал — скорее наоборот. Был как тень, которую невозможно игнорировать. Аккерман. Она сразу поняла — это он. И почему-то стало чуть прохладнее в комнате. Девушка невольно изучала его взглядом, словно пытаясь понять, что же у него в голове. Тот лишь мельком окинул её взглядом.   В коридоре раздались лёгкие шаги — Ханджи Зоэ буквально влетела вслед за ней в помещение, как вихрь. Её глаза моментально загорелись. — О, вот ты какая! Де Морваль, да? Сразу видно: свеженькая. Не в том смысле! В смысле — новенькая. Хотя… и не выглядишь, как новобранец. Устала? Аделина отвела взгляд от Аккермана дабы посмотреть на неё, перед этим заметив как мужчина закатил глаза. Морваль слегка наклонила голову в бок, с интересом окинув женщину взглядом.   — Я прекрасно себя чувствую. Спасибо за заботу, — холодно, но не грубо.  Аделина стояла прямо, но внутри у неё всё дрожало. Она чувствовала: если сейчас позволить себе расслабиться — рухнет. А значит, нельзя. Ни малейшей трещины. — Я полагала, меня направят в гарнизон или полицию, — спокойно сказала она, наконец повернувшись к Эрвину, что уже сидел за столом. — Не припомню, чтобы запрашивала место в Разведкорпусе. Эрвин скрестил руки. Его голос был ровным: — Это решение принял ваш отец. Он связался со мной лично. Сказал, что вы… нуждаетесь в чём-то большем, чем караулы и стены. Он просил доверить вас тому, кому доверяю больше всего. И он повернулся к Леви. Молчание. Леви поднял на неё глаза. Глаза безразличные — как у того, кто видел достаточно, чтобы не впечатляться титулами или надутыми позами. — Прекрасно. Отец всё уладил, меня сплавили к лучшему из лучших… — Она закатила глаза, но быстро взяла себя в руки. — Ах да. Я же ещё даже ни одного титана не видела. Но, видимо, это уже не важно, раз я здесь. Леви внимательно смотрел на Аделин, ощущая тяжесть нового “наследства”, свалившегося на его плечи. Её слова — избалованной и самоуверенной, будто она уже была готова к бою, — только усиливали внутреннее раздражение. Он понимал, что она никогда не сталкивалась с настоящим ужасом битвы с титанами, что её привели сюда не по заслугам, а по связям отца. В голове Леви промелькнула мысль: Опять новичок, который не в курсе, что здесь никто не станет покрывать твои слабости. Ни титанов не видел, ни грязи боевой не чувствовал. А мне теперь заниматься этой “принцессой”, которая привыкла к удобствам и никому не подчиняется. Отлично. Он не испытывал к ней личной неприязни — это был просто раздражающий факт. Работа была работой, и если командир поручил, значит, нужно принимать. Но Леви уже знал, что у него не будет ни минуты на поблажки или мягкое отношение, да и желания не было. Здесь выживают сильнейшие, и если она не сможет быстро адаптироваться, то просто станет кормом для титанов.  Внутренне он решил: Пускай думает, что всё легко и просто. Пусть дерзит — я не из тех, кто будет терпеть пустые слова и капризы. Время покажет, что к чему. Если хочет — будет учиться. Если нет — пусть уходит.  — Не рассчитывай, что кто-то здесь будет тебя жалеть. В разведкорпусе ты либо учишься быстро, либо становишься обузой. У меня нет времени на капризы и оправдания. — сухо отрезал Аккерман, окинув Аделина безразличным взглядом. — Ага, понятно, — Аделина фыркнула, качая головой. — Жалеть меня никто не будет, но и превращаться в солдата по щелчку пальцев я тоже не собираюсь. Слишком много всего вокруг, чтобы сразу это понять и принять. Так что не ждите от меня чудес. — Никто не ждёт от тебя чудес. — влез командир, предотвращая словесную перепалку. — Капитан Леви здесь что бы научить тебя всему необходимому за кратчайшие сроки, но никто не собирается пускать тебя за стены и подвергать опасности раньше времени.  Эрвин Смит обладал почти магическим даром убеждения и успокаивал одним своим мягким тембром голоса. Прикусив язык, Аделина кивнула, отводя взгляд. Леви также не стал возражать, хоть и не сдержался от цоканья.  Командир доверил её в руки Ханджи, что с подозрительным блеском в глазах улыбнулась ему и выскочила из кабинета, потянув за собой Аделину, что поморщилась от сильной хватки. Она выдернула руку, но, кажется, Зоэ это вовсе не задело.  — Я Ханджи Зоэ. Я тебе покажу где тут что находится и немного расскажу обо всём. — лениво размахивая рукой говорила Ханджи, идя вперёд. Тут женщина резко затормозила, повернувшись к Аделине. — Кажется, ты совсем не понимаешь, как тут все устроено. Не волнуйся, я буду рядом в случае чего.  — Спасибо за предупреждение, — тихо сказала Аделина, но голос был с долей иронии. — Буду считать, что у меня теперь есть твоя «помощь». Хотя мне и не особо нужна. — она отвела взгляд.  Ханджи весело хмыкнула и продолжила идти дальше, по пути болтая о чём то и бодро описывая расположение помещений, указывая на карту и рассказывая, где столовая, где кабинет капитана, а где тренировочный зал. Аделина слушала, но мысли её уже давно улетели далеко — в мягкие шёлковые простыни и светлые залы дома, где не нужно было прятать усталость и капризы. Она ловила только отдельные слова: «столовая — направо», «тренировки — через коридор», «оружейная — возле входа». Всё остальное растворялось в гуле собственной головы, словно шум ветра, что гнал с собой воспоминания о свободе, которой ей сейчас так не хватало. Ханджи повела Аделину по тёмному коридору и распахнула дверь в одну из комнат в женском крыле, указав на узкую кровать у окна. На аккуратно заправленном одеяле лежала сложенная форма — зелёный плащ разведкорпуса с эмблемой крыльев свободы, светло-коричневая кожаная куртка, белая рубашка, белые брюки и темно-коричневые ремешки. — Вот твоя постель и форма, — сказала Ханджи с лёгкой улыбкой. — Придётся привыкать. Аделина с холодом посмотрела на плащ, словно чувствуя вес не только ткани, но и ответственности, что теперь лежит на ней. Она кивнула Зоэ и выпроводила её ленивым жестом руки. Та не стала возражать, словно не видя в этом проблемы.  Морваль была настолько уставшей, что просто свалилась на кровать, не побрезговав. Хотя, и причин не было. Это, конечно, не хоромы, но здесь чисто. Можно спать со спокойной душой, не беспокоясь о наличии грызунов. Несколько дней бессонницы сказались: глаза у неё тут же слиплись, и она уснула прямо в одежде, позабыв обо всём.