Хрусталь и Сталь

Сон подкрался незаметно, как туман — липкий, тяжёлый, сдавливающий грудь. Аделина стояла на пыльной мостовой, окружённой высокими, безмолвными зданиями. Небо над головой было странно светлым, почти белёсым, и от него веяло каким-то неестественным спокойствием. В её сне город казался чужим и одновременно знакомым — длинные, узкие улицы в старом квартале, стены домов, обвалившиеся под тяжестью времени. Воздух был тяжёлым, словно пропитанным страхом. Она шла по мостовой, но шаги её гулко отдавались пустотой. Вдалеке появились тени — огромные, искажённые фигуры, скользящие между развалинами. Они были слишком высоки, чтобы быть людьми, слишком неуклюжи, чтобы быть зверями. Аделина не видела их лиц, только очертания: гигантские, расплывчатые, словно вырезанные из теней. Внутри у неё возникло жуткое предположение — это могут быть Титаны. Легенды и рассказы, слышанные краем уха, оживали в её воображении. Они были неестественны, беспощадны, и, кажется, эти тени были именно ими — воплощением страха. Она ускорила шаг, сердце сжалось в груди, дыхание сбилось. Отдалённый звук — стон, глухой рык или шёпот — преследовал её. Тени приближались, угрожающе колыхались, словно пытались загнать её в угол. Его глаза были пустыми, словно в них никогда не было жизни. Огромная, неестественно вытянутая рука метнулась вперёд — и она побежала. Нет, бросилась, захлёбываясь дыханием, почти не чувствуя земли под ногами. Улицы перепутались, стали слишком узкими, слишком извилистыми, словно сам город пытался не выпустить её. Где-то за спиной раздался крик. Её имя. Голос мужской, знакомый до дрожи, но без лица, без тела — только звук. Она обернулась. И в ту же секунду ощутила, как что-то схватило её за талию. Резко. Безжалостно. Рёбра хрустнули, как сухие ветки. Она не могла закричать — дыхание исчезло, словно его вырвали вместе с голосом. Мир перевернулся, потемнел, растворился в боли. Она проснулась рывком, села на постели, с трудом хватая воздух. Горло сжало, в глазах потемнело, в ушах звенело, как после взрыва. Несколько секунд реальность была неубедительной, почти неотличимой от кошмара. В груди колотилось что-то бешеное и живое, будто сердце пыталось вырваться наружу. Аделина прижала ладони к лицу и осталась так, пытаясь восстановить дыхание. Казармы утопали в тишине: кто-то посапывал во сне, кто-то тихо ворочался, но никто не заметил её пробуждения. Снаружи было ещё темно — раннее утро, когда даже солнце не решается выйти. Она встала. Медленно, будто после болезни. Ноги дрожали, пол под ними казался ледяным, но остаться под одеялом было бы хуже — слишком тесно, слишком много воздуха, пропитанного страхом. Тихо, стараясь не разбудить соседок, Аделина опустилась на колени и вытянула из-под кровати свой вещмешок. Порывшись в нём, она начала раскладывать вещи: стандартные рубашки, пара брюк, парные перчатки, аккуратно свернутая тренировочная форма. И, наконец, на самом дне, подальше от всех грубых тканей — оно. Платье. Цвет слоновой кости, несколько слоёв тонкой ткани, почти невесомое. С лёгкой вышивкой у ворота — едва заметной, но искусной. Его ткань казалась чуждой всему, что теперь окружало её. Оно было из другого времени. Из другой жизни. Аделина провела пальцами по подолу, ощущая знакомую гладкость. Это платье она надела в последний раз перед смертью матери. Тогда она почти не думала об этом. Но теперь оно казалось последней нитью, связывавшей её с домом. С тем, что ещё напоминало, кем она была до того, как стала частью армии, формой, именем в строю. Глубоко вдохнув, она на мгновение закрыла глаза, позволяя себе вспомнить запах того утра — лёгкий аромат духов, вкус чая с лимоном, шелест шёлковых занавесок. Всё это было так далеко, словно происходило не с ней, а с кем-то другим. Она не заплакала. Просто аккуратно сложила платье обратно, будто оно могло разбиться. Даже не взглянула на мешочек с деньгами. Вряд ли он ей пригодится в ближайшее время. Склонилась над вещмешком, застегнула его, и только потом позволила себе вернуться на кровать. Её руки всё ещё дрожали. А ночь, как назло, не заканчивалась. Аделина тихо юркнула под одеяло, но так и не сомкнула глаза. Смотря в потолок, она встретила первые лучи солнца, но так и не двинулась до тех пор пока её соседки не начали просыпаться. Окинув их взглядом, скользящим, чуть ленивый, как у аристократки на скучном балу, она молча начала переодеваться в форму, не стесняясь их присутствия, что, впрочем, никого и не удивляло: девушки привыкли видеть друг друга в одном белье. Она провела рукой по волосам, пригладила выбившиеся пряди, надевая на себя привычную маску безразличия. Ни одной складки на форме, ни одного лишнего вдоха — всё под контролем. Когда они строем двинулись в столовую, Аделина шла чуть в стороне. Не замыкающая, но и не в первых рядах. Глаза скользили по лицам других — сонным, смазанным, ещё не до конца пробудившимся. И в каждом она видела что-то общее: расслабленность. Слабость. То, чего не могла позволить себе. Она не имела права быть хуже. Запах еды ударил в нос с порога — жареный лук, нечто похожее на овсянку и разбавленное молоко. Один из парней позади пошутил что-то про “разнообразие кухни”, кто-то тихо хихикнул. Аделина шагнула внутрь — и тут же отвернулась. Очередь растягивалась, люди зевали, разговаривали между собой. Она сделала вид, будто что-то ищет глазами — и плавно вышла через боковой проход, проскользнув мимо стола с ведром для отходов. Никто не заметил. Или не захотел замечать. На тренировочной площадке было пусто. Ещё не успели выйти на утренние тренировки. Влажный воздух обжигал лёгкие, холодный ветер царапал щёки. Аделина достала из кармана шпицу которой заколола волосы, подойдя к турнику. Сделала один подъём, второй, третий — с трудом, почти с отчаянием. Всё же она не была бесполезна, хоть до нужного уровня солдата разведкорпуса ещё далеко.  Сон не ушёл. Он сидел в груди. Как тень. Как напоминание, мотивация.  Она перешла на отжимания, потом — на бег. Короткими рывками, через сжатые зубы, через тяжесть в груди. Плевать, что дыхание сбилось сразу же. Плевать, что получается с трудом.  Пусть. Она должна стать лучше. Быстрее. Сильнее. Иначе её съедят. Если не Титаны, то люди. Когда она почувствовала, что больше не может — ни бегать, ни подтягиваться, ни думать — Аделина просто опустилась на землю. Сначала на корточки. Потом медленно, сдержанно села на край невысокой деревянной платформы у склада, будто бы просто ждёт начала тренировки. Спина прямая. Подбородок приподнят. Только дрожь в пальцах выдавала, сколько усилий ушло на это утро. Голова гудела, перед глазами плавали пятна. Но она стиснула зубы и смотрела на горизонт. Там уже собирались кадеты. Разговоры, шаги, смех. Кто-то лениво потягивался, кто-то морщился от недосыпа. Аделина поднялась и встала чуть в стороне от общей массы, с видом человека, который просто пришёл раньше остальных. Инструктор вызывал всех к строю, у платформы с учебной установкой УПМ. Она лишь проверяла, как ты держишь корпус, балансируешь, умеешь ли управлять весом тела. Настоящие — позже. Если доживёшь. Солдаты у которых на бедрах было прикреплено настоящее УПМ взмыли в воздух, маневрируя среди деревьев. Аделина стояла в стороне, пока не услышала знакомый короткий оклик: — Морваль, — отрывисто бросил он. — Сегодня ты со мной. Остальные знают, что делать. А ты — с нуля. Аделина кивнула. Коротко. Никаких вопросов. Только сжала ремни на бёдрах покрепче и шагнула вперёд. Леви показал, как вставать на платформу, как распределить вес, как сжать мышцы пресса, чтобы удержать равновесие. — Спину ровно. Колени чуть согни. Не будь мешком, — отрывисто бросал он, без особого нажима, но достаточно чётко, чтобы не перепутать: он не будет повторять дважды. Она встала. Подогнала крюки на ремнях, земля ушла из под ног. Тело дрожало — от напряжения, от волнения, от скрытого страха. Но она держалась. Поймала баланс. Слегка повернулась корпусом влево, затем вправо.  Движения были неровными, но уже через несколько попыток стало ясно: у неё есть природное чувство баланса. Она держалась не силой, а координацией. Каждое её усилие выглядело точным, продуманным — не от головы, а от интуиции. Леви молча наблюдал, пока она ровно держалась в воздухе, лишь изредка взмахивая рукой дабы удержать равновесие. — Для первого раза — не катастрофа, — сказал он наконец. Для кого-то это была бы похвала. Аделина не улыбнулась. Только кивнула и вернулась на исходную позицию. Внутри — всё ещё гудело от боли и истощения. Но тело подчинилось. И этого было достаточно. Тренировка растянулась. Баланс был только началом. Следом — повторения, перенос веса, заученные движения, которые снаружи казались бессмысленными, почти детскими. То стойка, то присед, то короткий рывок — и всё с новым весом, с новой поправкой. Спина в напряжении, руки горят, ноги ватные, а голова идёт кругом.  Леви не комментировал. Он просто продолжал. Жестом указывал: ещё раз. Дольше. Статичнее. Точнее. Аделина не спорила. Не качала головой. Не огрызалась. Она делала, упорно игнорируя желание нагрубить капитану и послать его со своими глупыми тренировками куда подальше. До дрожи в мышцах, до острого пульса в висках. И не для него — не ради похвалы. Ради себя. Она не прогнулась. Не смирилась. Она просто… отказалась быть хуже. Ни один из этих деревенских, потных разведчиков, кривоногих и вечно зевающих, не имел права быть в чём-то лучше её. Ни в скорости, ни в ловкости, ни даже в тупой физической выносливости. Она — Морваль. Пусть без титула, пусть униженная, вырванная из золотой клетки — но по-прежнему выше. По крови. По духу. И если тело болело — оно молчало. Потому что гордость не позволяла кричать. Она велела вести себя словно она рыба в воде, словно всё понимает и всё ей под силу. И Аделина послушно шла у неё на поводу.  Когда Леви, наконец, дал знак закончить, она стояла ровно. Вытянуто. Молча. Лицо было бледным, губы искусанными, в горле саднило от глотаемого воздуха — но ни одного стона. Ни жалобы. Лишь один короткий взгляд в сторону — мимолётный, скользящий, полный беззвучного вызова. «Смотрите на меня. Все вы. Я не сломаюсь. Никогда.» Опытные разведчики не заставили себя долго ждать — шумные, уставшие, облепленные пылью и ветками. Кто-то хохотал, кто-то жаловался на натирающие ремни, кто-то скидывал с себя УПМ прямо на ходу. Близился обед и солдаты расходились в казармы дабы переодеться в чистую одежду и подготовиться к трапезе — голодные, потные, но довольные. Аделина сидела на скамье у стены, будто просто отдыхала. На самом деле — выжидала. С каждым движением мышцы отзывались болью, будто налились свинцом. Плечи ныли от постоянного напряжения, ступни жгло от слишком грубых ботинок. В желудке — пустота, тянущая, холодная, как дыра. Она встала только когда большинство уже скрылось за дверями. Медленно, будто с достоинством, но на самом деле — с усилием. Оперлась рукой о стену, незначительно, почти незаметно, будто просто поправила рукав. И всё же шаг вышел не таким, как нужно. Слишком неуверенным. Лёгкая качка, будто ноги на секунду забыли, как держать вес тела. На мгновение она остановилась. Сделала вдох. Затем — продолжила идти, с выпрямленной спиной, не оглядываясь. Слева, у штабного входа, стоял Эрвин. Рядом — Леви, со скрещёнными на груди руками. Разговаривали тихо, не торопясь. На полуслове Эрвин поднял взгляд — и замолчал. Леви тоже обернулся. Их взгляды скользнули по кадетам, разбретающимся кто куда, и задержались… на ней. — Видел? — Эрвин не смотрел на него, только чуть повёл подбородком в сторону отдаляющейся фигуры. Леви не ответил сразу. Следил, как Аделина уходит, медленно, будто не по плацу, а по зыбкому льду. Взгляд у неё был по-прежнему дерзкий. Только вот ноги подкашивались. — Видел.  — Она нестабильна. Леви кивнул, не глядя на командира: — Слишком резкая. Не присматривается, не слушает. Делает всё напоказ. Упрямство вместо стратегии. Завтрак пропустила второй день подряд. Правда, гордость держится.  — Вот именно, — Эрвин кивнул. — Гордость держит, а всё остальное — нет. Слишком много на показ, слишком мало на деле. Это не характер. Это перекос. — он выдержал паузу и добавил тише, почти задумчиво: — Дочь лорда — политическая мина. Сломается, сбежит или умрёт — будет скандал. И лишние вопросы. — Значит, хочешь, чтобы я её ловил, если она рухнет? — Просто не дай упасть лицом в грязь. Присмотри.  Леви фыркнул. Раздражение — глухое, привычное. — Нянчиться не буду, — отрезал Леви. — Она или встанет на ноги, или пусть валяется, но не под моими. — Мне это подойдёт, — коротко кивнул Эрвин. — Главное — без шума. — он уже собрался уходить, но, словно передумав, задержался. — И ещё. Она не безнадежна. Есть потенциал который даже она сама ещё не осознала. Постарайся направить в нужное русло.  — Обожаю такие задачи. — язвительно фыркнул Леви, проводив блондина взглядом.  Как только командир скрылся за дверью, Аккерман перевёл взгляд в небо. Он остался стоять, глядя в небо. Ветер донёс запах дыма и еды — обед начинался. Он не удивился бы, если бы она снова решила его пропустить. *** Она стояла у стены, в тени здания, и наблюдала, как кадеты один за другим исчезают в столовой. Кто-то смеялся, кто-то ругался в полголоса, кто-то шаркал ногами — в этом шуме не было ни одного слова о ней.  И вдруг до неё дошло: неважно, придёт она туда или нет. Никто не спросит. Никто не хватится. От осознания стало странно легко. Словно с плеч незаметно соскользнуло что-то тяжёлое. Что-то ненужное. Мелькнула мысль о том что дома она ни за что не смогла бы пропустить какое либо событие. Весь дом бы подняли на уши. А сейчас эта своевольность даже… нравилась?  Она обернулась и пошла в другую сторону — туда, где за казармами пряталась умывальная. Вода была прохладной, но ей это только понравилось: она освежала. Морваль не торопилась: сняла ремни, сложила форму на лавку. Наспех облилась холодной водой из тазика, смывая грязь и пот.  Молча, быстро, сжатыми губами. Вытерлась. Оделась. Медленно поднялась в казарму. Там было пусто. Тишина — почти священная, чужая. Кто-то оставил раскрытую книгу на кровати, чьи-то ботинки стояли криво, но все посторонние детали как будто не касались её. Она добралась до своей койки и села. Прислушалась — как будто чего-то ждала. Потом медленно, осторожно легла, не раздеваясь. Под головой — свернутая вдвое шинель. Укутываться не стала. Сквозь окно пробивался дневной свет. Он падал на край кровати, рисуя чёткую границу между светом и тенью. Она глядела в потолок и думала, что в этой части дня могла бы есть. Но вместо этого — лежит. Тихо. Спокойно. Почти невидимая. *** Послеобеденное занятие проходило в тесной аудитории, стены которой были облиты скукой. Один из инструкторов, сухой, как сама тема лекции, зачитывал описание видов Титанов. Их классификацию. Поведение. Особенности анатомии. Аделина сидела у окна, стараясь не зевнуть в голос. Всё в ней — взгляд, поза, лёгкое постукивание пальцем по колену — кричало: мне плевать. В уме она мысленно уравновешивала время, прошедшее с последнего приёма пищи, с часами сна. Ни то, ни другое не впечатляло. Когда прозвучал сигнал к окончанию занятий, она не пошла в сторону столовой. Даже не сделала вид, что раздумывает. Казарма встретила её с привычной тишиной. Несколько коек уже заняты — кто-то дремал, кто-то переодевался. Аделина добралась до своей, села, потом легла — как была, прямо в форме, — уткнулась носом в подушку. Её всё бросало в дрожь: то от холода, то от переутомления. Мысли путались, сон не шёл, но тело просило только одного — не двигаться. Хоть немного. Когда дверь скрипнула, она не сразу поняла, кто вошёл. По шагам — коротким, решительным — можно было бы догадаться. Но лишь когда услышала голос, стало ясно: — Вставай. Леви. Как всегда — без эмоций, без лишних слов. Аделина приподнялась на локте. Лицо было бледным, волосы спутаны, взгляд — мутный, но колючий. — Я не голодна, — пробормотала она, с лёгкой хрипотцой в голосе. — Это не просьба. Он стоял у её койки, с подносом. Еда. Вареная картошка, похлебка и хлеб. Аделина огляделась и заметила, что казарма теперь пустует. Неужели она не услышала как девушки вышли? — Вы издеваетесь, — выдохнула она, не поднимаясь. — Даже спать не дадите спокойно? — Я бы предпочёл не тратить на тебя время вообще. Но ты упорно портишь себе жизнь, а заодно — потенциально мою миссию. Она помолчала. — Ты думаешь, что это жест силы — отказываться от еды? Это просто глупо. — А вы попробуйте жевать, когда вас тошнит от всего, — сквозь зубы ответила она. — Попробуй. Или я тебя покормлю сам. Он говорил ровно. Не злобно. Не с угрозой. Просто — как факт. Как прогноз погоды. Некоторое время она просто смотрела на него — взглядом, в котором было всё: ненависть, вызов, отчаяние, капля страха. Аделина не пошевелилась. Сидела на койке, с опущенными плечами и лицом, отвернувшимся к стене. Поднос с едой так и остался в его руке. — Ешь, — повторил Леви, чуть тише, теряя терпение.  Она не ответила. — У тебя был шанс. Он положил поднос на тумбочку рядом с кроватью. Потом — без предупреждения — сел рядом. Не рядом-на-расстоянии, а достаточно близко, чтобы лишить её личного пространства. Она дёрнулась, слегка отодвинувшись.   — Не смейте, — прошипела. — Ты не оставила мне выбора, — голос у него был ровный, почти усталый. Она попыталась оттолкнуть его руку — но силы были не на её стороне. Тело подчинилось ему куда быстрее, чем она сама. Леви ловко зафиксировал её запястье, так, чтобы не причинить боли, но и не дать шевельнуться. Другой рукой он аккуратно зачерпнул ложку похлёбки и поднёс к её лицу. — Открой рот, де Морваль, — требует. — Я вам не лошадь, — сквозь зубы. — Не спорю. Лошадь была бы умнее. Она попыталась отвернуться, но он был быстрее. Ложка всё-таки оказалась у её губ. Немного похлёбки попало на подбородок. Аделина поморщилась. — Открой рот, или я пролью тебе это на голову. Пусть остальные увидят. Глаза Аделины полыхнули, как у кошки, загнанной в угол. Но он — не отступил. Ни на шаг. Смотрел прямо, без насмешки, без злости. Просто — ждал. Наконец она раскрыла рот. Первый глоток — с ненавистью, второй — с унижением. Он кормил её спокойно, будто это не акт насилия, а скучная обязанность. Как подметать пол. Де Морваль же все кривилась и недовольно цокала.  Когда миска наполовину опустела, Аделин наотрез отказалась есть больше, отвернувшись.  — Я наелась, хватит уже. — нахмурилась она, натолкнувшись на его взгляд.  — Ладно. — сдался Аккерман, ведь ему порядком самому надоело играть роль мамочки. — Поешь завтра — либо сама, либо через силу, но уже перед другими. Я не шучу. Ты не ребёнок, а я не собираюсь изображать заботливого папашу.  Он встал. Аделина не пошевелилась. Губы подрагивали. В глазах — злость, стыд, усталость. Перед тем как выйти, Леви остановился у двери и бросил через плечо: — Смирись с тем что ты оказалась здесь.  И дверь за ним закрылась. Тихо. А в казарме снова стало темно и пусто. Аделина ещё никогда не чувствовала себя такой униженной. Её только что, по сути, кормил с ложки капитан разведкорпуса. К слову, еда была съедобной, хоть она и не стала бы есть это при других обстоятельствах. К горлу подкатывала тошнота, но это было не из за еды.  Де Морваль наспех сняла с себя лишнюю одежду и надела мягкую кофту для сна. Рухнув на кровать, она уткнулась лицом в подушку уже второй раз за вечер. В горле ощутился ком, а глаза защипало.  Это был первый раз, когда она заплакала после её «изгнания» из дома. Тихо, без истерик, лишь капли слез вытекали из глаз, впитываясь в подушку.