Временная нужда

Секс был вещью странной. Но раньше ему нравилось. Голые женщины, мужчины. Красивые, утончённые, аккуратно опирающиеся о его плечи, выводящие круги у него на груди, любовно целующие шею и вбирающие член поглубже. Это заставляло запрокинуть голову назад, довольно мычать и тяжело хватать воздух грудью, в то время как горячие языки скользили по открывшейся шее вниз и вверх. Это было приятно. Удивительно, ново, сочно. Но со временем начало наскучивать. Как, впрочем, и все другие действия. Выводящие круги руки начинали вызывать не что иное, как раздражение; опирающиеся на плечи головы неприятно их сдавливали, а ощущение тугого рта внизу разве что заставляло кривиться от отвращения. Поэтому в какой-то период он перестал искать секса совсем, углубившись больше в работу, и из неё — до момента, пока работать было не над чем — не вылезал. Потом начал много, бесцельно спать. Иногда думать, иногда не делать этого. Рутина была пожирающей, сдавливающей горло и забирающей все его силы. Иногда секс возвращался — когда было уже совсем невмоготу и появлялась шальная мысль, что, может быть, в этот раз ему опять понравится. Ему никогда не нравилось. Ни единого скользящего чувства возбуждения, ни приятных мурашек, ползущих от поясницы до лопаток — абсолютная апатия. У него даже не вставало, и партнёры, растерянно на него смотрящие, уходили каждый раз ни с чем. Тадмавриэль с этим ни с чем оставался, уставившись в потолок. Мягкая кровать казалась чужой и грязной. Приходилось застилать новое бельё и менять подушки. А потом появился Лололошка. Неприятный, до отвращения дерзкий, злобный, беспринципный юный мироходец, думающий, что ему подвластны звёзды и что он их единственный, законный повелитель. Что мир здесь подстраивается под него, что тот подчиняется ему и никому больше. И что самое удивительное — на это вёлся Эграссель. На всю эту браваду, открытое, ничем не подкреплённое самолюбие, плещущее из юного тела, как из огромного, бесконечного котла, в который все доливают и доливают. И бравада эта, глупая и самобытная, всегда его преследовала — в улыбке, зазывающем разрезе глаз, размашистых движениях и словах. Постоянно льющихся из его рта словах, в которых смысла было так же много, как и в беспорядочных записях последнего пьяницы с улицы. И Эграссель на это вёлся! Вёлся и смотрел на того с звёздами в глазах, будто Лололошка действительно подчинил себе само мироздание, будто все его слова не были напыщенной эгоцентричностью и кучей ненужной информации, лишь бы заполнить тугой разум жителей Архея и заставить их поверхностно, но внять. Набирал тот славу себе удивительно быстро — с каждым днём информация о нём просачивалась из самых разных углов Архея. И Тадмавриэль слушал. Бесцельные, заставляющие закатывать глаза, рассказы работяг, полные восхищения: «А Лололошка недавно такое сказал! Такое сказал! Ты не поверишь. Мы как услыхали — все сразу будто поумнели!» «Лололошка недавно очень дельный совет дал мне. Сказал, что если магические круги вырисовывать с помощью предметов, где нужные элементы содержатся, то тот получится сильнее. И представляешь, сработало ведь!» «Он недавно в таверне, где мы с ребятами собрались, засел. Так весь вечер мы успокоиться не могли. Рассказывает он как прирождённый шут — хохотать перестать не можешь.» «Такой он неописуемый красавец! Уверенный, плечи размашистые, глаза хитрые. Никак успокоить хихиканье своих девочек-бардов не могу.» «Очень умный. Видно, что парень с головой, такое не проглядеть.» Но то были простые работяги — они люди простые. У них, если ты похлёбку им особо вкусную приготовишь, сразу к тебе уважение небывалых высот появится. Проблема была даже не в них, а в постоянстве этих слов. Лололошка то, Лололошка сё. Везде был призрачный намёк на него, будто Архей — это личный храм для него, юного и глупого мироходца с слишком большим эго, которое люди, сами того не подозревая, успешно подпитывали. Эграссель пару раз — с щемящей сердце нежностью — его тоже упоминал. Говорил, что Лололошку приняли в эльфийское училище. Возможно, для обычного человека то было подвигом — не каждого туда принимают, — но Тадмавриэль знал, что училище это — сплошное самолюбование, приправленное крупицами эльфийских писаний. Подстать Лололошке. Эграсселя поэтому туда он не отдал — ему среди напыщенных, заносчивых идиотов делать было нечего. Но ох, как же тот был очарован тем, что Лололошка туда попал. Как же он им в моменты своих рассказов восхищался. Тадмавриэлю слушать это было чисто физически больно. Он сына воспитывал не так — не чтобы тот восторгался помойными крысами, рассказывающими, что они измазаны не в соусе, а в плавленом золоте. Поэтому он от слов этих абстрагировался, не забыв сказать Эграсселю, что с такими водиться — значит себя не уважать, и что ему, как сыну самого Тадмавриэля, такое совсем не к лицу. Эграссель больше Лололошку не упоминал. Ровно до того момента, пока он, тяжело дыша, не распахнул дверь, сияя улыбкой. И радостно не прокричал, что они с Лололошкой сделали открытие, невиданное светом. Что папа, тебе обязательно нужно посмотреть! И Тадмавриэль пошёл. Встретил его портал. Большой, крупный, чёрный. Немного хлипкий, но стоящий и работающий. Сияющий и пышущий жаром магии. И Лололошка. С нахальной улыбкой, небольшой щетиной на подбородке и довольным, уставшим взглядом, в черно-фиолетовом костюме и с маской на бедре. Потом всё как в тумане. Секунда — и они в пустом одиночестве сидят по разные стороны стола, сложив на нём руки. Тадмавриэль что-то спрашивает, бесцветно перекатывая еду по тарелке, а Лололошка за этим движением напряжённо следит. Ещё секунда — и тот лежит на полу, Тадмавриэль сидит сверху на его бёдрах, дёргая эластичную ткань костюма на себя, занеся кулак. У Лололошки оторопелый, злобный взгляд и слетевшие в сторону очки. Из разбитой губы сочится кровь. Потом ещё секунда — и Тадмавриэль с Лололошкой всё ещё находятся в том же положении, только первый теперь удивлённо смотрит на почти достигший его лица кулак, зависший в миллиметрах, в кармане магии. А уже в другую Тадмавриэль вжимает чужую голову в роскошные простыни, сжимает в кулаке витиеватые, немного отросшие волосы на затылке Лололошки, тяжело дышит и вколачивается в податливое, плавящееся и горячее под его телом тело. Лололошка отчаянно дёргает простыни и абсолютно бесстыдно постанывает, подаваясь округлыми, исчерпанными шрамами бёдрами навстречу. Когда Тадмавриэль дёргает его голову на себя, чтобы вцепиться в шею, то видит всё ту же нахальную, самоуверенную улыбку, сведённые на переносице брови и подсохшую на губах кровь. Тадмавриэль слизывает эту кровь широким, влажным мазком языка — и всё опять погружается в туман. Наутро просыпаются они в одной кровати. Тадмавриэль — с чувством внезапного, всепоглощающего блаженства, и Лололошка — сонно смотрящий в потолок и оглаживающий искусанную шею ладонью, сдирая с ран корки крови. Они об этом не говорили. Почти никогда. Просто в какой-то момент это стало традицией. Внезапной, спасающей утонувшего в рутине Тадмавриэля рукой. Это был секс, но секс с хорошей, крепкой историей. Он и не думал, что взаимоотношения за его пределами так важны. Что ощущение, как вся бравада выбивается из самоуверенной головы, так, так хорошо чувствуется на языке. Так сладко рассыпается в разуме. Лололошка появлялся всё в той же столовой, а заканчивалось всё в той же спальне. И это была не приедающаяся рутина. Это было как сочнейший, сорванный с спрятанного дерева плод, который Тадмавриэль смачно, по кусочку, поглощал. Это было хорошо. Прекрасно, чудесно, до приятной неги и подрагивающих ушей. Это было спасением. Недели, месяцы, годы, десятилетия — ему никогда не надоедало. И Тадмавриэль из раза в раз за этим возвращался. —————————— Лололошка снова был здесь, за столом. Сидел, откинувшись на спинку стула и закинув ноги на чистую, выбеленную скатерть. Единственное отличие заключалось лишь в том, что был он в полном обмундировании Первого. С маской на лице, чёрно-фиолетовом костюме, плаще и даже в увесистых металлических наплечниках, которые надевались лишь в случае вылазок за пределы Архея. Смотрелся он в светлых, золотых тонах как чернильное пятно на белом пергаменте, привлекая всё внимание к себе одному. Тадмавриэль беспринципно прошагал по мраморному полу, а эхо его шагов отражалось рябью от монолитных колонн и стеклянного потолка. Остановился он прямо возле спины Лололошки, спокойно откинувшейся на спинку стула средней длины. Он специально выбирал каждый раз именно этот единственный, короткий стул, потому что знал, как нравится Тадмавриэлю начинать с самого обеденного зала. Тадмавриэль прошёлся кончиками почерневших пальцев двух рук по выгравированным, ярким полоскам на наплечниках, плавно скользя по шее к лицу, попутно не забыв мимолётно её сжать, заслужив довольный, искажённый синтезами маски вздох. Когда Тадмавриэль перешёл к застёжке маски на затылке, рука в тяжёлой, тоже металлической, перчатке шлёпает его по ладони, заставляя ту убрать. Тадмавриэль вскидывает брови. — Ап-ап-ап. Это снимать нельзя, — холодная маска Междумирца наконец поворачивается к нему лицом. Лололошка, подняв указательный палец, двигает его из стороны в сторону, — ты ведь ещё не увидел приготовленный мной сюрприз. И о, он уверен, что за этой маской Лололошка по-сучьи ухмыляется, сузив свои глаза. Он слышит это в его голосе, в последнем, зазывном, слове. И ему повезло, ведь Тадмавриэлю ой как нравятся сюрпризы. Настолько, что он готов играть по правилам, послушно отнимая пальцы от застёжки. Лололошка в ту же секунду свешивает ноги со стола на пол, следом соскальзывая со стула, и лёгкой, почти пружинистой походкой обходит Тадмавриэля, вышагивая прямо по направлению к спальне. Металлические вставки брони громко клацают, и звук этот разносится по всему помещению, заполняя его собой. Кажется немного странным проделывать этот путь в тишине и на относительном расстоянии, но с этой кучей брони особого простора действий нет. Возможность разгуляться неприятно сильно урезана. Но он может потерпеть. Тадмавриэль ещё секунду смотрит на удаляющуюся спину, после чего гораздо тише идёт следом. Доходят они до закрытой двери быстро, даже несмотря на неспешный шаг. И перед ней Лололошка, остановившись, накидывает на голову капюшон. Тадмавриэля на это поднимает бровь. Что же за секрет такой, требующий от Лололошки полного амплуа Междумирца? Он, конечно, возражать не будет — образ действительно сексуальный, острый. И снимать все эти слои одежды ощущается распаковкой долгожданного подарка, но зачем всё-таки? Сама идея сюрпризом быть не может — уже проходили, уже делали. В ответ на роющиеся в голове мысли Лололошка щёлкает ручкой дубовой, выгравированной двери, пропуская Тадмавриэля первым зайти в тёмную комнату, что тот немедля делает. Через полоску света, проползающую через приоткрытую дверь и падающую прямо на кровать, он видит вальяжно раскинувшегося на ней незнакомца. Руки у него заложены за голову, а одна нога закинута на другую, согнутую; глаза спокойно закрыты. Выглядит незнакомец почти безмятежно, но его волнение выдаёт неравномерно подрагивающие веки. Одет он странно, будто не для этого времени. Тадмавриэль хмурится, чувствует укол неприязни, просто смотря на распростёртое на их кровати тело. Ему с одним Лололошкой было далеко не плохо, так зачем же сюда приволакивать третье, абсолютно точно лишнее лицо, не вписывающееся в их выстроенную идиллию? Тадмавриэль был уверен, что с попытками разнообразить их постельную жизнь Лололошка закончил, когда пару десятков лет назад притащенный им бедолага ещё долгое время собирал остатки своей гордости с глубины ямы. Когда Лололошка равняется с ним и изумрудные, удивительно яркие глаза незнакомца открываются, лишь вскользь проходясь по Тадмавриэлю и после сразу сосредотачиваясь на Лололошке с выражением полного, неприкрытого восхищения, всё моментально становится на свои места. — Ты привёл своего очередного обожателя в нашу спальню? — Тадмавриэль эти слова выдыхает, неодобрительно скашивая взгляд на сложившего за спиной руки Лололошку. Тот в ответ миролюбиво похлопывает Тадмавриэля по плечу. Выходит тяжело, с железным позвякиванием. — Он хороший мальчик, правда. Просто дай ему шанс, — горячо выдыхает Лололошка ему на ухо. Голос в маске у него глубже, басистее, заставляющий безоговорочно внять и прислушаться. Тадмавриэль спустя пару долгих секунд неохотно кивает. Лололошка сразу после вальяжной походкой приближается к постели, заставив парня на кровати рывком подняться, сев ближе к краю, распрямившись и нахохлившись. Тадмавриэлю очень хочется цыкнуть. Напоминает это всё завывания жителей Архея из прошлых веков, в которые они пытались как можно более ярко выхорчёваться перед прибывшим к ним слишком самоуверенным мироходцем. Лололошка останавливается прямо перед ним, нависая длинной, увесистой тенью над расплывшимся в нахальной улыбке незнакомце, берёт его голову в две руки, большими пальцами поглаживая худые, покрытые шрамами щёки, поворачивая голову из стороны в сторону, будто рассматривая. Только сделано это было не для самого Лололошки, а для стоявшего рядом Тадмавриэля. Эта часть — демонстрация для него одного. На лице у незнакомца было много шрамов, которые Тадмавриэль вначале и не заметил. Пересекающий скулу, идущий вверх по губе, у бровей. На сломанном, немного кривоватом, носу тоже было парочку, маленьких и незаметных. К рукам Лололошки, сейчас холодным и совершенно неприветливым, ластились с довольной, вытянутой ухмылкой, всё естество которой говорило, кричало о том, что находится незнакомец именно там, где ему было нужно. Лололошка змеёй стекает ему за спину, проводит руками от лица к рёбрам, а потом и ниже, к подолу прикрывающей торс одежды, задирая её выше, к самой ключице, открывая вид на ещё большее скопление шрамов и поджарый, худой живот с выпирающими рёбрами. Незнакомец тихо выдыхает, следя за когтистыми руками, ведущими вверх и вниз. И делает Лололошка всё это только убедившись, что Тадмавриэль смотрит, обводит глазами действие, вбирает каждый кусочек. Одна из металлических перчаток скользит вниз, к поясу штанов, и многообещающе юркает под них. Но подползает она совсем немного, только кончиками пальцев, тем самым заставив незнакомца откинуться назад, прижаться ближе, выгнуться, в надежде получить больше контакта, дать им скользнуть ниже. Но Лололошка не даёт. Его пальцы сразу уходят из-под пояса брюк, методично проделывая всё тот же путь назад, но останавливаются они не на лице, а на шее, легонько её сжимая. Задранная ткань вновь распрямляется, закрывая вид на шрамированный торс. Из рта незнакомца вырывается тихий выдох, а глаза прикрываются. Тадмавриэль сдаётся. Если Лололошке настолько хочется — он может дать ему сегодня небольшую фору, пойти на маленькую уступку. Как говорится: чем бы дитя не тешилось. Он отходит, выходит из проёма, делает несколько шагов до кровати под пристальным взглядом теперь уже открытых, зелёных, лукавых глаз. Незнакомец выгибается даже сильнее, показательно, когда Тадмавриэль перед ним останавливается, окидывая его взглядом. Чем-то Тадмавриэлю он напоминает Лололошку в самом начале их знакомства, только худее и болезненнее. Выражение лица — полное нахальства, уверенности, ничем не прикрытой гордости. Парень ни себя, ни скопления шрамов не стыдится. Знает, что ему они идут, что его они украшают. Тадмавриэль немного приседает, чтобы поравняться лицом с сидевшим на кровати. Тот расплывается в зубастой ухмылке, откидывается полностью на грудь Лололошки у себя за спиной и в довершение худыми ладонями проводит вверх по туловищу, вновь задирая футболку повыше, успев за это время огладить каждый шрамик. Тадмавриэль наблюдает за царапающими рёбра пальцами, блаженно обтекающими впалый живот руками и всё той же, довольной собой, полной вызова улыбкой. — Нравится? — сладко шепчет незнакомец. Голос у него немного хриплый, будто давно не использовался. Тадмавриэль сухо хмыкает, наклоняется ближе к чужой груди. На ней два крупных, полосатых, по виду глубоких шрама. Вначале по ним проходятся когтистые пальцы Тадмавриэля, вызвав сверху тихий вздох, а после он припадает к ним языком, широким, влажным движением проведя вдоль. На языке разливается внезапный холод. Мощь, почти осязаемый магический заряд. Тадмавриэль блаженно стонет, прикрыв глаза. Он уверен, что слышит искажённый маской смешок. Искра. Крупная, заряженная, искрящаяся силой. Лололошка привёл к ним не просто очередного обожателя, а мироходца. Вкус у неё холодный, будто по языку покатали лёд, а после всё это приправили перцем. Она жжётся своим морозом, топит в нём полость рта и пускает приятные заряды мурашек по телу. Выдох Тадмавриэля сопровождается маленьким, почти незаметным клубом пара; длинный язык проходится по губам, собирает остатки магической свежести с них. Рука возвращается на грудь, когти обманчиво легко проходятся по коже, только чтобы после с скоростью по ней рубануть, оставив три чёткие, наливающиеся бусинами крови полоски. Незнакомец с громким, пошлым мычанием откидывает голову назад, на левое плечо Лололошки, сверкая изумрудными глазами из-под припущенных век и растягивая губы в кривой ухмылке шире, показательнее. Рука у него на шее этого будто и ждала, сжимая тонкую шею, вырывая из глубин горла упоительный всхлип. Тадмавриэль ведёт подушечками пальцев по оставленным полосам, размазывает капли крови по соседним, более незаметным шрамам и совсем скоро припадает к ним языком, обводя каждую полосу. Тело у него в руках обдаёт сладкой дрожью. Во рту разливается приятное, островатое пощипывание магии. Тадмавриэль ведёт языком ещё раз, сглаживает поцарапанные края, тычется в открытые, ещё собирающиеся крупинки крови. У мироходцев кровь по вкусу особенная, приправленная силой и опьяняющая своим особым оттенком, ни на чью другую не похожая. У этого незнакомца она тоже другая, только в фундаментальном плане. Магия по искре течёт будто иначе, не обволакивая, а собой её заменяя, поэтому её ощущение, привкус, холод — не эфемерный, но яркий, распадающийся. Это ново, сочно, вносящее краски в происходящее. — Как тебя зовут? — Тадмавриэль интересуется, проходясь по каёмке зубов языком, слизывая оставшиеся на них магические капли и подняв взгляд на румяное, внимательно за ним наблюдающее лицо сверху. Вторая рука скользит по худому, напряжённому животу вниз, оттягивает пояс и скользит под него. Белья под штанами не обнаруживается. «Бесстыжий», — тонко улыбнувшись, думает Тадмавриэль про себя, находя вставший, влажный член и обвивая его пальцами. Мироходец молод, ему точно не больше трёх сотен лет, у него кипит кровь, и для того чтобы возбудиться, требуется совсем немного — пара приятных мурашек, небольшая стимуляция и ощущение, что за тобой пристально наблюдает твой идол. Тадмавриэль не жалуется, его всё устраивает. К тому же от поведения Лололошки это отличается не сильно. Они в принципе довольно похожи. — Эбардо, — рвано выдыхает больше не незнакомец, откидывая голову назад, снова на плечо молчаливо наблюдающего Первого. Эбардо. Тадмавриэль катает слоги имени по языку, обводит сидящего взглядом, попутно круговыми движениями размазывая преэякулят по головке и приходит к выводу, что имя тому как нельзя кстати. Взбалмошные волосы, худые, острые черты лица, шрамы и яркие, сейчас прикрытые, глаза. — Очень хорошо, — мычит Тадмавриэль, легко толкая второй рукой Эбардо в грудь, заставив того и Лололошку завалиться на кровать спиной, устраиваясь у них в ногах. Лололошка сразу после из положения этого скользит в предыдущее — сидящее, не забыв за собой утянуть и Эбардо, обхватывая его поперёк груди и, как и пару мгновений назад, заставляя навалиться на себя, превращая его позу в полусидящую. Эбардо, в ту же секунду, как появляется устойчивая секунда, закидывает руки назад, Лололошке за шею, и там же их скрещивает, а после широко, абсолютно бесстыдно проходится языком по холодной поверхности маски, оставляя на ней влажный след. Тадмавриэль будто наяву видит, как у Лололошки удивлённо ползут вверх брови. Рука на шее у Эбардо предупредительно сжимается, металлические когти впиваются в тонкую кожу, а из того в ответ выходит только довольное хихиканье, которое преобразуется в сдавленный стон, стоит Тадмавриэлю провести по его члену вверх-вниз. Тадмавриэль не может сдержать маленькую ухмылку, расцветающую у него на губах. Такое предательство, и от собственного почитателя, Лололошка ожидать точно не мог. Рука в это время не перестаёт двигаться, размазывая преэякулят ниже, к стволу и возвращаясь к головке, делая круговые движения. Выходит смазанный, чавкающий звук. Эбардо приоткрывает рот, старается через сжавшую его горло руку сделать рваный вздох, откидываясь спиной назад. Только Лололошка её не разжимает. Он давит, перемещает руку вверх, прямо Эбардо под челюсть, и заставляет закинуть голову назад, посмотреть на всю ту же мокрую линию и серьёзные глаза маски. Эбардо ему в ответ лишь пьяно улыбается, прищурив глаза, ни капли не сожалея о поступке. Движение внизу ни на секунду не прекращается, наоборот, нарастает, извлекает из-под штанов влажный звук. Когда из горла Эбардо выходит сдавленный, полный блаженства всхлип, мышцы бёдер подрагивают, а взгляд начинает мутнеть, рука разжимается, и Эбардо дышит. Часто, рывками, прерываясь на сдавленные стоны. Когтистые пальцы обводят каждую вену, следуют по шву, захватывают головку полностью в кулак и мягко сжимают, обволакивая её теплом и ощущением шершавой ладони. Скользкие движения перемешиваются с громким дыханием сверху, периодическими постанываниями и протяжным мычанием. Белья на Эбардо нет, но даже так чувствительная головка упирается в шершавую, тёплую ткань штанов, вынуждая его ёрзать бёдрами, периодически вырывая из-под маски Междумирца резкие вздохи внезапным трением. Он выгибается, заламывает брови, показывает полоски голой кожи и акцентирует внимание на собственном удовольствии. Говорит о том, как ему хорошо и уж точно не боится этого показывать. Он устраивает шоу. И это великолепно. Это, в купе с искрой, источающей до дрожи приятную, волнующую магию, подстёгивает на продолжение. Лололошка действительно умеет делать сюрпризы. Тадмавриэль, наклонившись вперёд и задрав мешающую ткань выше, к самой шее, открывает вид на три кривоватые, красные полоски. Мышцы живота, в такт с движениями руки в штанах, подрагивают, успев покрыться маленькими бусинами пота. Тадмавриэль наклоняется и мазком ведёт от лобка до ключицы, заставив Эбардо хныкнуть, выгибаясь навстречу, подняв таз и вместо с этим толкнувшись в сжатую руку. В комнате становится жарче, будто кто-то развёл немалый костёр прямо в её центре. Свободная рубашка начинает неприятно прилипать к коже, одежда мешает, отвлекает и шуршит где-то на заднем плане — хочется её снять. Рука Тадмавриэля скользит ниже, к поясу штанов Эбардо, и одним слитным движением их сдёргивает, отправляя куда-то за спину. Из рта Эбардо раздаётся блаженный вздох, когда истекающий член обдаёт прохладный воздух. Тадмавриэль сразу присасывается к внутренней части бедра, делает широкий мазок языка, впивается в него зубами. Эбардо дергается, высоко стонет и показательно выгибается. Мышцы напрягаются, а поджатый, исчерпанный шрамами живот представляет собой аппетитное зрелище. Рядом пощёлкивает, трескается заряд магии. Разливается мелкая дымка жара, почти незаметного, если на нём не сосредотачиваться. Тадмавриэль скашивает взгляд наверх и видит парящую в воздухе, обтекаемую фиолетовыми частицами склянку с маслом. Новую, купленную совсем недавно. Раздаётся ещё один щелчок и масло, уже откупоренное, пышущее тонким ароматным шлейфом, оказывается в свободной руке Тадмавриэля. Он глубоко вдыхает, вбирая запах масла и оставшийся на склянке заряд магии, после выливает добрую часть на пальцы, растирая его. Эбардо за всем наблюдает мутными глазами, периодически испуская долгие серии мычания и вздохов, когда рука с особым чувством, с нажимом обводит каждую венку и растирает мокрую слизь. Со стороны Лололошки раздаётся ещё один щелчок — и оставшаяся, уже давно помятая и собранная где-то сверху одежда Эбардо с лёгкой руки исчезает, телепортируясь за пределы кровати. Это простое, незначительное проявление силы, но от этого у Эбардо голова идёт кругом. Ведь сила эта — щемящая, разжижающая кровь — направлена на него одного. Её цель — он и никто другой. От этого лицо теплеет, а по позвоночнику ползут искры возбуждения. Тадмавриэль убирает руку, уже прилично влажную и обмазанную прозрачной жидкостью, с налитого кровью члена, и тот с мокрым шлёпком ударяется о живот всхлипнувшего Эбардо. Ею он хватает его под коленную чашечку, закидывая ногу себе на плечо, заставляя Эбардо соскользнуть ниже, раскрыться, специально раздвинув ноги шире. Тадмавриэль выливает ещё немного масла вниз, на вход. Растирает его подушечками пальцев, проходит круговыми движениями, попутно наклоняясь к худому бедру и вновь впиваясь в него зубами. Вторая рука тянется к тазу Эбардо, оглаживая выпирающие кости большим пальцем. Сверху доносится аккомпанемент из двух сплетённых вздохов — одни чистые, хриплые, с протяжными нотками, другие — приглушённые, обрывающиеся на середине. Когти на пальцах ступляются магией, перестают быть острыми и скользят внутрь черепашьими шажками. Эбардо закусывает губу, смотрит, внимательно наблюдает, шумно дышит через раз. Мокрая грудь рвано поднимается и опускается, сердце бешено колотится, а по виску стекает капля пота. Зелёные глаза ярко поблёскивают в относительной темноте. Лололошка сидит сзади монолитной стеной, которую происходящее будто не трогает, но Тадмавриэль слышит, как тихое мычание периодически срывается с его губ, видит, как поднимается грудная клетка в тяжёлом дыхании. Ему это тоже очень, очень нравится, но он не вмешивается — знает, что его выбранная роль — роль стороннего наблюдателя, который должен вмешиваться лишь в особые моменты. Когда скольжение внутрь становится свободнее, Тадмавриэль добавляет второй палец, вырывая из рта Эбардо сдавленное мычание. Его кадык дёргается, проглатывая накопившуюся слюну. Время от времени масло доливается, чтобы скольжение оставалось плавным, влажным. Третий палец добавляется совсем скоро, выуживая из Эбардо голосистый всхлип. Движения становятся резче. Пальцы входят и выходят с мокрым причмокиванием, стоны сверху набирают обороты, становятся протяжнее. Когда Эбардо начинает нетерпеливо выгибаться и толкаться в ответ, Тадмавриэль понимает — пора. Он выскальзывает из горячего входа, щёлкает пальцами и одежда, как и у Эбардо ранее, оказывается где-то вне кровати. Член налился кровью, прижимается к впалому животу. Тадмавриэль берёт его в руки, шипя сквозь зубы от чувствительности, и из тут же появившейся рядом склянки выливает ещё масла, растирая по всей длине. И, приставив к уже растянутому входу, слитным движением под тройной стон скользит внутрь. Жар чужого тела тугой, ощущение поджарого, мокрого от пота живота под пальцами заставляет Тадмавриэля утробно застонать, когда тот напрягается и расслабляется вслед за вырывающимися вздохами. Эбардо тяжело дышит, хватая воздух приоткрытым ртом, жалобно сводя брови на переносице. Зелёные глаза томно прикрыты, а Искра пылает, делая её почти осязаемой на кончике языка. Рука, обёрнутая в перчатке, смотрится на шее исчерпанной шрамами донельзя правильно, будто там её законное место. И Лололошка её, в момент, когда Тадмавриэль делает первое поступательное движение, сжимает. Из горла Эбардо вырывается звучный, ничем не прикрытый стон, тело выгибается вперёд. Эбардо бесстыден, это ясно. Он знает, что привлекателен, и хочет всеми силами это показать. Ему не стыдно кричать, выгибаться, акцентировать внимание на своём налитом члене, потому что он хочет выделиться. И шоу это — не для Тадмавриэля и даже не для Лололошки, а для Междумирца и его собственного эго. Всё в его теле кричит: «Взгляните на меня! Вам же нравится. Я вижу, что нравится» И ему действительно нравится. Тадмавриэль припадает языком к груди Эбардо, подрагивающей в тяжёлом дыхании, чувствуя, как бьётся, стучит сердце, как вместе с ним пляшет Искра, отбивая магические выбросы в такт. Тадмавриэль довольно вздыхает, ощущая витиеватый привкус хаоса и мороза, расстилающийся во рту. У Лололошки Искра горячая, самобытная, словно само солнце. Вкус у неё как у слишком жаркого дня, который выжигает мозги. Контраст между ними пьянит. Тадмавриэль с чувством прикусывает сухую мышцу, заслужив сдавленный стон сверху, и снова толкается, прихватив когтями худые бёдра и потянув податливое тело на себя. Эбардо всхлипывает, откидывая голову на размашистое плечо сзади, раздвигая ноги шире. Бесстыдный и голодный. Тадмавриэль с тонкой ухмылкой хмыкает. Да, этот тандем бесспорно хорош. Его рука на животе Эбардо ведёт вниз, когти царапают грубоватую, шрамированную кожу, останавливаясь рядом с налитым членом, медленно обводя кончиком когтя кожу вокруг. Рука Лололошки на шее снова сжимается, перекрывая доступ к кислороду. Эбардо закусывает нижнюю губу, подаваясь бёдрами вперёд, стараясь отхватить кусочек контакта, прижаться ближе. При этом прикоснуться к себе, не убирая закинутые за чужую шею руки, он не спешит. Это всё — часть его показухи. Очень действенной показухи. Из глубин маски вырывается довольный выдох, когда Эбардо мокрой спиной прижимается ближе к Лололошке, задевая вставший, нуждающийся член под костюмом Междумирца. Его вторая рука тянется, пересчитывает выступающие рёбра, обводит когтями из металла вниз, оставляя красные полосы. Расфокусированный взгляд Эбардо следит за этим движением, на губах играет кривоватая, искусанная острыми зубами улыбка. И останавливается его взгляд на стыке между членом Тадмавриэля и собственным телом, жадно впитывая зрелище. Рука Междумирца устраивается рядом, дополняя картину. Эбардо закусывает губу, из рта вырывается судорожный вздох. Ему ой как хорошо. Тадмавриэль делает несколько поступательных движений, переместив руку на тонкую талию, сжав её и толкая чужое тело на себя. Когда член полностью исчезает внутри, все трое издают сдавленный стон, тяжело дыша. Волосы Эбардо прилипли к вспотевшему лбу, кадык дёргается, когда он проглатывает вязкую слюну, а бёдра мелко дрожат, будто он без остановки бежал несколько километров. Густой румянец дополняет картину, а яркие глаза, застланные дымкой, её подчёркивают. Он расслабляет шею, позволяет голове упасть на грудь Лололошки и блаженно закрывает глаза, будто этот момент — всё, к чему можно было стремиться. Изо рта вырываются клубы горячего дыхания. Тадмавриэль выскальзывает и толкается обратно. Бёдра шлёпаются друг о друга с влажным звуком, Эбардо выгибается, а рука Междумирца на его животе ведёт вверх, царапая кожу. Останавливается она у вздымающейся груди. Рядом щёлкает позыв магии — и с небольшим напряжённым всплеском материализуется та же колба с маслом, половина которого уже израсходована. Одним движением она выливает немного на грудь Эбардо и на покоящуюся там руку Междумирца. Эбардо вздрагивает, пьяно косится вниз. Лололошка растирает масло, водит по кругу, размазывая его, заставляя кожу поблёскивать. А после переходит к соскам, круговыми движениями потирая их. Эбардо дёргается, из его рта раздаётся высокий, голосистый стон. Тадмавриэль чувствует, как при виде этого зрелища по спине бегут мурашки, кровь пульсирует в ушах, а чужое тяжёлое дыхание расстилается в мозгу, подначивая его. По шее Эбардо вниз, прямо над рукой Междумирца, стекает капля пота и Тадмавриэль, одновременно с глубоким толчком, наклоняется, слитным движением слизывая её. Стоны и хныканье теперь звучат прямо в ухо. Холодные магические всплески расстилаются по языку вместе с солоноватым вкусом пота, вызывая укол жара в животе. За маской Междумирца теперь слышны рваные вздохи, а его тело едва ощутимо покачивается, притираясь к обнажённой спине Эбардо. Становится жарче. Тела прижаты друг к другу, двигаются в едином ритме. Тадмавриэль ясно чувствует, как дышит другой, как вздрагивает, дрожит, как вырываются стоны и сливается в один поток магия. Как Эбардо толкается на него, кривовато, пьяно ухмыляется, стреляет затуманенными глазами, откидывает голову на плечо сзади, выдыхает всей грудью. Как Лололошка продолжает тереть, скользить металлическими пальцами по чужой груди, поглаживать, щипать, царапать кожу. Руки Тадмавриэля проходятся по рёбрам, животу, задевают каждый шрам, оставляют полосы на грубой коже. Ему горячо, хорошо. Магия на языке будто нагревается, во рту скапливается слюна. Шлёпки учащаются, становятся громче. Стоны Эбардо — голосистые, бесстыдные, мешающиеся с хриплыми просьбами не останавливаться. Движения ускоряются. Тадмавриэль слышит собственные сдавленные стоны, чувствует, как дёргается в его руках тело Эбардо, как оно извивается, умоляет толкнуться глубже, жёстче. И Тадмавриэль исполняет его прихоть. Толкается глубоко, кусает плечи, утробно мычит в шрамированную кожу. Бёдра Эбардо бьют крупной дрожью, голос срывается, неразборчивые слова вылетают хныкающей массой. Прямой признак того, что он близок. По стонам за спиной и едва заметным движениям таза Лололошки ясно, что и он недалёк. Тадмавриэль чувствует разливающееся в животе тепло, как развязывается тугой узел, как пощипывают выбросы магии ладони. Он вгрызается в плечо Эбардо, разрывает кожу зубами и толкается так глубоко, как только может. Из чужого рта вырывается пронзительный стон, тело дёргается, крупно дрожит. Перед глазами Тадмавриэля плывёт, искрится, загорается. Бёдра охватывает приятная тряска, ползущая вверх, — и семя выстреливает внутрь. По тому, как по его ладони на животе Эбардо расползается тепло, ясно — тот тоже кончил. Так они втроём и замирают на несколько долгих секунд дрожи, пытаясь вдохнуть наэлектризованный воздух. Когда конечности снова слушаются, а дымка перед глазами рассеивается, они все валятся на кровать. Лололошка выползает из-под обессиленного Эбардо и раскидывается на кровати звездой, копируя позу лежащего рядом мироходца. Благо её размеры позволяют. В комнате витает запах секса, масла и лёгкий шлейф магии. Минуты две глухая тишина прерывается только их тяжёлым дыханием, шуршанием простыней и металлическим клацаньем брони Междумирца, раздающимся каждый раз, когда он вдыхает. Через какое-то время Эбардо подаёт охрипший от стонов голос: — Я… — тяжёлый вздох, — голоден как… — рваный выдох, — ебучий зверь.