Первопроходцы межмирных перемещений

Жан долго сидел на краю площадки, не в силах даже пошевелиться. Мир вокруг будто выцвел: краски потускнели, звуки стали глухими, запахи исчезли. Только пустота — тянущаяся из груди к тому месту, где исчез Илберт. Он сжал кулаки — и почувствовал под пальцами что-то холодное. На досках лежал обломок — один из медных сегментов браслета-детектора, который всегда был на запястье Жана. Воронка вырвала его, как лишний груз, как доказательство того, что это случилось на самом деле. Жан поднял обломок. Тонкие провода внутри обуглились, кристаллы вибрационного усилителя треснули. Браслет был мёртв. Он развернулся в сторону палатки, сделал шаг, другой, третий, чувствуя, как колени почти подгибаются. Стал с тоской собирать вещи. Оставалось только вернуться домой, в их Париж на Земле Гамма 14-А. Там, где началось всё. Где можно было думать, говорить, пытаться заново создать браслет, что займёт много месяцев. Или ждать, мучительно ждать, как он обещал. *** Вернувшись, он первым делом восстановил чертежи. Доказал — сначала себе, потом другим. Научное сообщество встретило его рассказы с усмешкой: перемещения между мирами, нестабильные порталы, заболевания, возникающие от быстрого движения в многомерности? Да ещё и из уст совсем молодого человека, почти студента. — Вы просто пережили острый психоз, — сказал один из профессоров. — Или яркую фантазию. У вас нет доказательств. Но у Жана были доказательства. Навигатор работал. Его использование сочли небезопасным, но порталы появлялись и могли быть изучены. Жан также показал фотонные следы, провёл серию экспериментов с уязвимыми зонами, восстановил частоту Илберта по обломку — и зафиксировал выброс, связанный с собственным перемещением. Тогда поверили. Они начали публиковать статьи. Заговорили о «Межмирных феноменах», «Синдроме Перехода», и даже создали временный отдел в университете, названный Фондом Мора-Бернара — по фамилиям обоих изобретателей. Но, увы, лишь один из них мог приходить на заседания. Жан всегда говорил о нём. О том, кто был первооткрывателем, вдохновителем Он цитировал его идеи, пересказывал его слова, защищал его теории. Имя Илберта звучало в статьях, в научных работах, в залах. Позже на телевидении, на подкастах, в блогах и газетах. Сенсация покинула научный круг и потрясла мир. *** Жан не улыбался. Он не забыл ни одного жеста, ни одного взгляда. Ночами он стоял у окна, смотрел на огни Парижа и сжимал в руках почти восстановленный, но всё ещё молчащий браслет. — Жди меня дома, — звучало у него в голове снова и снова. Он ждал. Париж жил своей жизнью. Люди спешили по набережным, листва мягко опадала с деревьев, кафе на углах были полны смеха и запаха кофе. Осень — тихая, благородная, ровная. А Жан чувствовал, что выцветает. Он делал всё правильно: приходил на встречи, публиковал статьи, беседовал с журналистами, выступал на конференциях. Он говорил голосом спокойным, почти академическим, и никто не слышал, как каждое слово ранит — потому что каждое слово напоминало. Он слушал голосовые сообщения, где остался смех, быстрые объяснения, шутки, пустые разговоры. В которых теперь, когда он признался, была так очевидна любовь. "Сегодня дождь, не забудь зонтик", "я помогу тебе, если не понятно", "ты справишься, ты очень умный, Жан", "я в тебе уверен". Жану было больно и стыдно. От вины, что слишком долго скрывал чувства, не отвечал взаимностью. Слишком много времени было потеряно. А теперь потерян и сам Илберт. Он скучал не по телу — по присутствию. По весу взгляда, по раздражению в голосе, когда Жан забывал поесть. По тому, как Илберт прикрывал глаза, когда был доволен. По словам, по словам, по словам. И по тишине, которую они делили, не чувствуя вины. Жан не плакал. Не знал как. Эмоции в нём не выходили наружу — они копились внутри, как давление в сломанном котле. Его спасала работа, бесконечная. Он двигался по кругу: лаборатория — архив — лекция — лаборатория. Питался машинально. Сон приходил не каждый день. Он боялся забыть звук его голоса. Он боялся, что Илберт забыл его. Он боялся, что Илберт... Нет, о таком он старался не думать. И когда на пустом столе снова оказалась фотография с их первым экспериментом — слегка расплывчатая, неудачная, где Илберт смеётся, отмахиваясь от камеры, а Жан смотрит на него с той самой, выданной ему ролью молчаливого спутника, — он не выдержал. Присел. Закрыл глаза. — Вернись, — сказал он тихо, в пустую комнату. — Пожалуйста. И тишина ответила ему эхом. *** Бездействие убивало. Жан начал думать, что он может сделать для Илберта? Что бы доставило ему радость, будь он здесь? И он решился. Приехал к родителям, за столом, когда уже пили чай, сказал срывающимся голосом: — Мама, папа, вам стоит знать... Я гей. Мать замерла с чашкой на полпути ко рту. Отец не шелохнулся, смотрел прямо на него. Стрелки настенных часов тикали невыносимо громко. Жан ждал. Он даже не знал, чего — крика, осуждения, ухода. Или, может быть, молчания. Самого страшного. Он сжал кулаки под столом. — Это… — Мать наконец поставила чашку дрожащей рукой. — Это из-за него? Жан моргнул. — Нет, — ответил он. — Не только. Я всегда знал. Просто боялся. Отец продолжал молчать. Его лицо было каменным, но в глазах — не злость. Что-то глубже. Что-то непонятное. — И теперь, — продолжил Жан, — его нет рядом. Он застрял между мирами, возможно — умирает. А я… Я здесь. Я делаю всё, что могу. Но я больше не хочу жить, будто я — неправильный. Больше не хочу прятаться. Он почувствовал, как горло сдавило. Плечи дрожали. Но он не отвёл взгляда. И тогда мать, не говоря ни слова, обошла стол и обняла его. — Ты наш сын, — прошептала она. — Это главное. Я не понимаю всего. Но я вижу: ты любишь. И страдаешь. И я… я с тобой, Жан. Отец встал. Тоже медленно подошёл. Положил руку на плечо. — Я… — он вздохнул. — Я не умею правильно говорить. Но ты всё ещё наш сын. Жан опустил голову, и слёзы, наконец, прорвались. Тихо. Беззвучно. Почти облегчённо. Он думал, что это будет самым трудным — но оказалось, это был шаг к свободе. Потому что теперь — он мог говорить о нём. Об Илберте. Всерьёз. Вслух. Без стыда. *** Дома Жан разрыдался как ребёнок. Горько, громко, с красным опухшим лицом и подрагиванием всего тела. Он лежал на ковре в гостиной, свернувшись калачиком. Сейчас Илберта не хватало особенно остро. Вдруг раздался звонок в дверь. Сердце запнулось. Жан подскочил на месте, не сразу понимая, что происходит. Звонок повторился — резко, настойчиво. Он вытер лицо рукавом кофты и пошёл к двери. Жан решил, что грезит, ведь такие сны уже были, мучительно реалистичные, обжигающие болью пробуждения. Но нет. Сейчас перед ним и правда стоял Илберт. Бледный, со свежим шрамом на щеке, в рваной незнакомой одежде. Но его Илберт! Живой, здоровый! Илберт втолкнул Жана внутрь и прижал к себе, вдохнул запах волос, поцеловал в заплаканную щёку и провёл по ней языком. Жан зажмурился как можно крепче и вцепился в него, чувствуя, как сердце снова начинает рваться из грудной клетки. Это, безумие, реальность или сон? Как это возможно? — Ты вернулся, — пробормотал он, не открывая глаз. — Ты здесь... — Я вернулся. Сам, Жан, сам! — воскликнул он срывающимся голосом. — Я теперь не исчезну. Я могу это контролировать! Он крепче сжимал его в своих руках и медленно осознавал реальность происходящего. Теперь он видел, чувствовал, вдыхал — Илберт был живым. Крепким, сильным, тёплым. — Я ждал, — прошептал он, наконец поднимая голову. — Не представляешь, как мучительно... — Представляю. Я тоже ужасно скучал. Каждый день, каждую минуту. Они долго сидели, обнявшись. Потом целовались нежно, трепетно. Потом страстно. Потом набросились друг на друга, изголодавшиеся по прикосновениям. Жан прикусывал кожу, проводя языком по ключице и груди, касался губами, ласкаясь кончиком носа. Напряжённые мышцы, едва различимые шрамы, знакомая россыпь родинок — всё это было настоящим. Его Илберт. Теперь точно его. Два дня они провели в абсолютном безумии. Сломали стол в гостиной, заставили кровать начать скрипеть. Набрасывались друг на друга в душе, на ковре, на диване и на кухне, когда Илберт открыл окно и нагнул Жана на подоконник. Они забывали есть, спали мало и устали так, что едва держались на ногах. Слишком много страсти накопилось, слишком долго ждали близости друг друга. Каждый поцелуй сжигал, каждый взгляд — жёг до кончиков пальцев, каждое касание — било током. Внутри всё горело, вздрагивая, не в силах насытиться. Наконец, на третий день они измождённые лежали в кровати. Солнце пробивалось сквозь занавески мягкими тёплыми лучами. Жан лежал на животе, уткнув лицо в грудь любимого, позволяя себе расслабиться. Илберт нежно проводил пальцами вдоль его позвоночника, словно рисуя незримую карту, словно запоминая каждую линию тела, каждый шрам. Жан поднял голову и улыбнулся. Произнёс нежно и лукаво: — У меня для тебя два сюрприза. Илберт поднял брови: — Какие же? — Первый... Сейчас увидишь. Он сел и, развернувшись, вылез из кровати. Пройдясь до письменного стола на дрожащих от усталости ногах, взял недавний выпуск Le Figaro, протянул возлюбленному. На первой полосе была фотография Илберта, с подписью "Великий учёный современности де Моро первооткрыватель, который обязательно вернётся". Илберт потерял дар речи, часто заморгал, ущипнул себя за руку. Жан рассмеялся: — Это не сон. Ты теперь мировая знаменитость. Есть второй сюрприз, но потом. А то вообще с ума сойдёшь. Через день Жан объявил, что у них свидание. Илберт надел костюм. Пришлось вернуться в свою квартиру и намекнуть, что дальним родственникам, решившим, что хозяина нет в живых, что нужно освободить жилище. Он предстал перед Жаном нарядный, с аккуратно подстриженными волосами. Жан загадочно улыбался, ведя его по улицам в центре города, не отвечая на вопросы. Илберт нервничал. Не знал, как себя вести, насколько можно показывать чувства на улице. Несколько раз хотел взять за руку, но отдёргивал. Он ещё не знал, что можно, что Жан уже всё решил. Увидев нервозность любимого, Жан крепко перехватил его ладонь, переплетая их пальцы. Хотелось успокоить, но не хотелось рушить сюрприз. Они прошли через чёрный ход, по коридору, и Жан, держа Илберта за руку вдруг вывел его на сцену. Илберт побледнел. Им зааплодировалили, ведущий объявил: — Дамы и господа! Наконец мы можем видеть двух великих учёных современности. Месье де Мор, с возвращением! Илберт поджал губы. — Это твой сюрприз? Я боюсь толпы! — прошептал он, пошатнулся, схватившись за голову. За его спиной начал образовываться темный неровный портал. Раздались удивлённые возгласы людей в зале, кто-то вскрикнул. Жан крепко сцепил пальцы, чувствуя, как Илберт дрожал рядом с ним. — Нет! Нет, посмотри на меня! Только на меня! Он повернул голову Илберта к себе, заглядывая в глаза. Илберт сумел подавить приступ. Улыбнулся напряжённо. Посмотрел на Жана. И вдруг... Жан поцеловал его. При всех. Объявляя разом, что больше не стыдится, что они пара, что Илберт тот, кем он гордится, и их любовь не скрывает. Люди в зале оцепенели от удивления, потом зааплодировали. Где-то раздалось восторженное: "Как романтично!" Илберт улыбнулся расслабленно, счастливо, нежно. — Это и правда сюрприз. Я люблю тебя. А потом было выступление на сцене, Илберт взял себя в руки и прекрасно говорил, рассказывая о своих приключениях. Жану нравилось наблюдать за ним, за тем, как Илберт оживился, как забыл про стеснение, как отвечал на вопросы, шутил и хохотал вместе с залом. Наконец выступление закончилось, они спустились со сцены, окружённые восторженными взглядами. Люди говорили, протягивали руки, звали на интервью. Но Жану хотелось уйти из толпы и остаться вдвоем с любимым. Они шли домой вдоль Сены. Родной город не спал. И спать не хотелось. — Завтра фото нашего поцелуя будет везде. Понимаешь? — Да, — ответил ему Жан и нежно приобнял его за плечо. — Завтра все узнают. Мы будем самыми обсуждаемыми людьми в мире. — И ты больше не боишься? Не стыдишься? — Нет, — ответил он твердо, сжимая его плечо сильнее. — Я больше не боюсь. Теперь я горжусь тобой и тем, что у нас есть. И плевать мне на всех тех, кто будет осуждать. Всегда найдётся тот, кому что-то не нравится. Мы счастливы вместе? Да? Вот и всё, что имеет значение. Илберт остановился, глядя на отражения огней в чёрной воде. На фоне этого города, в котором они впервые потерялись и снова нашли друг друга. — А я боялся, что, вернувшись, окажусь тебе не нужен, — тихо сказал Илберт. — Что ты уже всё пережил. Что у тебя будет новая жизнь… без меня. Жан резко остановился, прижал его к себе, будто защищая от всех страхов мира. — Ты — и есть моя жизнь, — прошептал он. — Я ничего не пережил. Я выжил только ради тебя. Илберт вздохнул, прижался лбом к его плечу. Потом отстранился, посмотрел прямо в глаза: — То, что ты устроил в зале... Ты сумасшедший, — прошептал он. — Абсолютно… — Ну, ты же меня любишь. — Безумно. Жан достал кольцо, медленно, осторожно, словно боясь спугнуть реальность, надел его Илберту на палец. Тот ахнул. — Даже не спрашиваешь? — спросил он хрипло. От волнения у Жана тряслись пальцы, он старался сохранить невозмутимость, и получалось это не слишком хорошо. — Я просто знаю, что ответ положительный, — сказал он, поднимая взгляд на любимого. — Ты единственный для меня. Всегда будешь. Он наклонил голову, целуя теплые пальцы, блестящие изящным золотом. — Я счастлив, Жан. Я тебя люблю. Их поцелуй стал пронзительным обещанием. Над Сеной поднялся ветер, подхватил звук вечернего колокола, шум мостовой, шорохи засыпающего города. И в этом ветре двое стояли, больше не скрываясь, не убегая и не забывая. Просто знали, что дальше — сколько бы ни было миров, шумных залов, заголовков и научных споров — они справятся. Вместе.