Первопроходцы межмирных перемещений

Воздух был тёплым, напитанным травами и смолой. Где-то внизу журчал ручей, и ветви раскачивались в такт дыханию леса, будто и сам мир здесь жил медленно, глубоко, не спеша. Они находились на одном из отдалённых уголков лесного города — там, где размещались "тихие зоны": места для практики, уединения, сосредоточения. Илберт сидел в тени навеса, скрестив ноги, сосредоточенно дышал. Его руки лежали на коленях, а пальцы едва заметно подрагивали — то ли от напряжения, то ли от глубокой внутренней работы. Жан молча наблюдал. Не первый раз. И не в первый раз ловил себя на том, что смотрит дольше, чем нужно. С тех пор как они прибыли сюда, прошло чуть больше недели. Программа восстановления началась. Илберт с головой ушёл в практики: тренировки концентрации, упражнения на управление внутренними импульсами, на осознание телесных реакций. Жан просто наблюдал. Он не спешил. Сказал, что хочет сначала разобраться. И на самом деле — хотел. Но с каждым днём ему становилось всё труднее прятаться за молчанием. Когда Илберт открыл глаза, солнце уже опускалось. Его взгляд нашёл Жана мгновенно — и задержался. — Пойдём? — спросил он, устало, но с мягкой улыбкой. — Здесь внизу есть пруд. Говорят, вечером вода светится, как звёзды. Они спустились к воде, босиком, по тёплым досчатым ступеням. Ночь ещё не наступила, но всё уже было окрашено в оттенки вечернего золота и глубокого синего. Пруд лежал спокойно, почти зеркально, и действительно светился голубым — то ли от планктора, то ли от какого-то вещества в воде. Илберт сел на край, обмакнул ладонь, рассмеялся. — Тепло. Почти как в ванне. — Почти курорт, — хмыкнул Жан, присаживаясь рядом. — Да, — Илберт посмотрел в сторону, — только вместо коктейлей — серый чай, вместо флирта — медитации, вместо романтики… Он не договорил. Повисла тишина. Жан почувствовал, как сердце сжалось. Возможно, это был тот момент. Тот самый. Он не знал, будет ли ещё такой шанс. Он повернулся. — Знаешь, — сказал он негромко, глядя на воду. — Я думал… ты исчез. Когда ты пропал. Я пережил это, как смерть. Даже хуже. Смерть — это хоть как-то понятно. Но тогда — я не знал, что делать. Илберт медленно повернулся к нему. — Я бы вернулся. Я пытался. Я не знал, как. Но знал одно: если и есть что-то, к чему я хочу вернуться — это ты. И Илберт отвёл глаза. Жан смотрел на его профиль — на прямой нос, линию челюсти, губы. И почти не дышал. Илберт повернул голову. Их взгляды встретились почти сразу, будто ждали этого давно. Жан не мигая смотрел в глаза напротив. — Я много думал, — вдруг произнёс Илберт тихо. — Я вёл себя как полный эгоист. Не имел я права психовать из-за невзаимности. Я очень тебя ценю. И если ты не будешь мне парой, то я всё равно не потеряю эту дружбу. Прости, что трепал тебе нервы. Ты самый лучший: преданный, любящий, пусть и любишь как брат. Он говорил серьёзно, в голосе почти не было грусти. Жан видел, как подрагивают пальцы, крепко сжавшие края одежды. Рука сама потянулась — обхватила запястье. Мягко. Бережно. Дотронулась до его ладони, легко разжала, переплетая свои пальцы с пальцами Илберта. Кожа теплее, чем вода в пруду. — Я не как брат, а как трус. Я люблю тебя Илберт, больше не буду это скрывать, — произнёс Жан отчаянно, с болью в голосе, с нежностью и виной за все годы отвержения. И на глазах выступили слёзы от внезапного облегчения, что он смог это сказать. Илберт смотрел, приоткрыв рот, не веря, что верно услышал. Слёзы всё ещё катились по лицу Жана, когда он подался вперёд, утыкаясь лбом ему в грудь, и вдруг тихо, но с жаром произнёс: — Я так сильно тебя люблю, что иногда это сводит с ума. — Как кого? — тихо спросил Илберт, прижимая его к себе. Сердце стучало где-то в горле. Жан закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Илберта перехватывают пряди волос на затылке, мягко сжимая. Он прижался крепко, тыкаясь носом в ткань на груди и всхлипнул, не в силах больше сдерживаться. — Как любимого человека, идиот, — ответил он, почти задохнувшись, чувствуя, что голос подрагивает. Илберт ахнул, хватая ртом воздух, поцеловал его солёные губы, нежно обхватывая ладонями лицо. Сперва коснулся, потом осторожно проник языком. Жан ответил на поцелуй. Он сжал пальцами плечо Илберта — словно боясь, что тот исчезнет снова прямо у него в руках. Поцелуй был долгим, но всё ещё осторожным, будто они оба боялись сделать ошибку. Пруд тихо переливался голубыми искорками, а ветви деревьев качались под лёгким ветром, будто шепча: всё так, как должно быть. — Знаешь, я тоже был в том странном мире, где парни могут рожать, — признался Жан. Илберт усмехнулся: — И как? Отбивался от моей мужланской похотливой версии? От этого вопроса сердце Жана пропустило удар, а щёки запылали. Он с силой прикусил губу и отвернулся, пряча взгляд. — Вроде того, — ответил он, стараясь держаться уверенно, но получалось плохо. — Твоя версия, если что, довольно темпераментная. Я продержался полчаса. Илберт рассмеялся, глаза блеснули. — Та твоя версия тоже очень страстная. Надеюсь, мы с тобой не хуже. Он прижал Жана к себе, руку положил на поясницу под рубашкой. Кожу словно обожгло. Жан вздохнул, пряча лицо в изгибе шеи, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Он поспешно сглотнул, стараясь успокоить сбитое дыхание. — Мы лучше, — ответил он тихо. — Мы будем вместе не потому, что велели гормоны. И, пусть я никогда не рожу тебе ребёнка (и хорошо, пожалуй), наше счастье будет настоящим. Они поцеловались ещё, гораздо более страстно, жадно. Жан зарылся пальцами в волосы Илберта. Тот медленно толкнул его, заставляя лечь спиной на траву, и лёг сверху, сжимая бёдра коленями. Под тонкой тканью футболки чувствовалось его тепло и ритм сердца. Жан запрокинул голову, чувствуя, как губы скользят по шее. — Боже, Жан... Какой ты красивый! И Илберт целовал. Лицо, шею с выступающим кадыком, выпирающие ключицы и рёбра под задранной футболкой, нежные тёмные соски... Он поднялся, взгляд был счастливый и очень нежный. — Искупаемся? Жан кивнул. Отпускать Илберта не хотелось: тепло его тела ощущалось слишком остро, так близко, так правильно. Но желая увидеть его нагим, он всё же позволил себе отстраниться и медленно встать. Илберт разделся, скидывая без смущения одежду на траву. Они уже купались вместе. Но в тот раз Жан даже не запомнил его тела: настолько старался не смотреть. Теперь он смотрел. Илберт был стройный, но сильный. Мышцы проступали рельефно, особенно пресс. На теле было много шрамов — мелких и тонких. Некоторые давно зажили, другие казались совсем свежими. Жан сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Он не посмел прикоснуться, только разглядывал жадно. Илберт помог раздеться и ему. Они зашли в чистую воду пруда, дно которого было густо устлано мягкими водорослями. Вода оказалась тёплой, но не горячей, приятной, она ласково окутывала тело. Илберт подошёл ближе, оказываясь совсем рядом. Его ладони легли на бёдра, прижимая к себе. Жан тихо вздрогнул. Трепет прошёл по телу, когда они оказались так близко. — Здесь очень красиво, — прошептал он едва слышно. — Теперь даже ещё лучше, — ответил Илберт с тихим смешком, беззастенчиво любуясь Жаном, поцеловал его шею. Жан прикусил губу, пряча стон. Он позволил себе прикоснуться тоже: положил ладони на спину Илберта, ведя пальцами вдоль позвоночника. Они стояли по грудь в воде, нежно гладя обнаженные тела друг друга. Вокруг совсем стемнело, только вода светилась. Пахло влагой, далёким костром и какими-то нежными цветами. Тишина окутала их мягким коконом — лишь тихое плескание воды и редкие звуки леса нарушали её. Илберт медленно облизнул ключицу, прикусил плечо и провёл губами вверх по шее, касаясь мочки уха. Жан коротко выдохнул. Кожа казалась слишком чувствительной под прикосновениями. Он тоже начал ласкать: гладить подушечками пальцев сильное тело партнёра, робко, но в ответ Илберт стонал, гладил, целовал, повторял его имя. А потом вдруг прошептал: — Если я вдруг исчезну, просто знай: я вернусь. Пообещай, что отправишься домой и будешь ждать. Сердце сжалось от тревоги так сильно, что больно стало. Жан вцепился пальцами в его плечи, взял за подбородок, глядя прямо в глаза. — Не смей даже думать об этом, — тихо ответил он, сжимая руки судорожно. — Мы справимся, и ты никуда не исчезнешь. Обещаю — вернусь, дождусь. Ты тоже вернёшься. Всегда возвращайся ко мне. Илберт посмотрел очень нежно: — Я всегда вернусь к тебе. Ты уже спас меня, понимаешь? Без тебя меня бы вечно бросало по мирам, как щепку в океане. А теперь я знаю, что смогу этим управлять, только нужно время. И я научусь. Даже, если первые попытки будут неудачны. Если что, вернись на нашу Землю. А сейчас... — Он тряхнул головой, отбрасывая грустные мысли. — Поцелуй меня. И это было лучшее предложение за все последнее время. Жан закрыл глаза. Он поймал губами его губы, целуя жадно, почти отчаянно. Руки крепко ухватили за плечи, не позволяя отстраниться. Илберт ответил с тем же жаром, перехватил инициативу. Его язык проник в рот, начал жадно ласкать. С каждым касанием становилось всё труднее держать себя в руках. Руки Илберта опустились под воду. Гладили грудь, бёдра, лобок в мягких волосках. Жан вцепился пальцами в его спину почти судорожно, чувствуя, как твердеет между ног просто от прикосновений, от того, как губы скользят по шее, а пальцы ведут по бёдрам. Воздух казался слишком тесным, не хватало кислорода. — Илберт... Пойдём в палатку?, — еле слышно прошептал он. Илберт наклонился и ответил на ушко, его дыхание щекотало волосы: — А что мы будем делать в палатке? — игриво спросил он. От такого вопроса щёки вспыхнули вмиг ярко-красными пятнами. Жан коротко выдохнул, стараясь успокоиться, но это давалось всё труднее, когда Илберт продолжал касаться так бережно и в то же время — развязно. — То, что давно хотел... — почти простонал он в ответ. Илберт буквально вытащил его из воды, наспех одел и потянул к палатке. Когда Жан споткнулся, он подхватил его на руки. На них была влажная от купания одежда, которая липла к телу. Её ещё сильнее хотелось с себя сорвать. Всё пространство вокруг словно сузилось до размеров палатки. Илберт положил Жана на пол, и тот потянул его на себя, заставляя лечь сверху. Одежда казалась слишком стесняющей, тесной. Хотелось распахнуть все пуговицы сразу и ощутить кожу — горячую, влажную, особенно чувствительную. Илберт раздел его и разделся сам. Жан участвовать в этом был не в состоянии. Он ощущал скованность, тревогу, остро чувствовал какую-то свою неуклюжесть, особенно на фоне Илберта, который двигался плавно, грациозно, уверенно. Жан краснел, прятал лицо, прерывисто дышал, хотя его взгляд всё равно невольно приклеился к телу партнёра. Казалось, что в этот миг Илберт — воплощение красоты и силы, грациозный хищник, которому хочется отдаться. Илберт вёл себя бережно, слишком бережно, должно быть принял напряжённость Жана за испуг. Сердце словно сбилось с ритма от нежных прикосновений — пальцев и губ, скользивших по коже, словно лаская её, оттягивая, поглаживая. Жан ощутил, как кожа вспыхивает огнём, пряча взгляд, потому что слишком хорошо осознавал, как выглядит — под чужим телом, открытый, уязвимый. — Можно я?.. — спросил Илберт мягко, коснувшись ануса Жана. Жана затрясло, а голос вдруг сорвался, прохныкал короткое, едва различимое: — Да. Он сам не заметил, как это тихое разрешение сорвалось с губ. Илберт облизнул палец и медленно начал надавливать на анус Жана. Жан уткнулся лицом в сгиб локтя, пряча слишком открытую реакцию. Кожа покрылась мурашками, а в животе всё сжалось слишком крепко-сладко. Он часто дышал, пытаясь заставить себя расслабиться. Хотелось отдаться, но было сложно. Снаружи, шагах в пятидесяти, зажёгся костёр, его отблески пробились сквозь палатку. Илберт осторожно, но настойчиво раздвигал плоть Жана, погружая уже два пальца. Жан тихо всхлипнул и прикусил себе руку, стараясь не издавать никаких звуков. — Расслабься, Жан. Я буду очень осторожен. Если захочешь, мы прекратим в любой момент. Он кивнул, послушно стараясь расслабиться, позволяя проникать глубже пальцам. Жан крепко сжимал рукой собственные губы — иначе бы из него потоком извергались стоны, которые он бы ни за что себе не простил. Илберт добавил слюны и начал вставлять третий палец. Жан попытался отвлечься от собственного состояния, но это было бесполезно — слишком нестерпимыми стали ощущения. Он всхныкивал, ощущая, как пальцы заполняли до нехватки воздуха в лёгких. — Всё хорошо, Жан? Мне продолжать? — раздался встревоженный шёпот Илберта. Жан не сразу смог отвести руку от губ и ответить, всё ещё крепко вцепившись в собственный локоть другой руки. С губ сорвалось тихое: — Да. Да, продолжай, пожалуйста. Илберт продолжил. Постепенно Жан привыкал к ощущениям. Вскоре он сам начал подаваться навстречу пальцам, постанывая едва слышно. Жар окатывал всё тело. Жан позволил наконец себе посмотреть прямо на Илберта — тот смотрел прямо в ответ, жадно и внимательно, будто не отводил взгляд ни на миг. — Я хочу нежно взять тебя... — выдохнул он хрипловато. Слова пронзили всё тело до мозга, ударили прямо в низ живота. Жан ответил тихо, едва удерживаясь на последних остатках самообладания. — Да, пожалуйста. Я хочу тебя. Очень. Сначала было больно, но не нестерпимо. Потом слишком странно, тесно и горячо. Потом по-прежнему странно, но приятно, а потом, когда Илберт поменял угол, Жана прошибло острое, ни с чем несравнимое удовольствие. Изо рта вырвался громкий стон, который он не смог прикусить. Он вцепился пальцами в спину Илберта, сжимая кожу ногтями. Прикосновение к чувствительной точке внутри посылало волны тепла по всему телу, будто от электрического тока. Жан выгнул спину, подаваясь навстречу, сам толкаясь вперёд, почти инстинктивно, практически потеряв контроль. Илберт двигался смелее. Он улыбался. Тихо шептал на ухо: — Я так долго ждал. Я тебя люблю, Жан. Невероятно люблю. Ради тебя я преодолею свой недуг. Мы будем счастливы, обещаю. Жан вцепился обеими руками в волосы, утыкаясь лбом в чужое плечо. Он отвечал короткими всхлипами и стонами, почти потеряв возможность говорить связно. — Я тоже… Я тоже тебя люблю. Очень. Только… Боже, не останавливайся… Илберт продолжал. Он ускорился, нежно целуя шею Жана. С каждым новым прикосновением становилось всё сложнее держаться, всё труднее не сдаться полностью этой сладкой пытке. Жан цеплялся пальцами, стараясь найти опору. — Вот… вот сейчас… — проговорил он едва слышно. Илберт продолжил двигаться, жадно целуя шею любовника. Вскоре Жану стало трудно контролировать себя. Жан больше не мог держать себя в руках — он стонал так громко, что у него даже сбился голос, а пальцы впивались в кожу, как будто боясь выпустить, боясь, что Илберт исчезнет вдруг и наяву. — Не останавливайся, пожалуйста, пожалуйста, — повторял он как мантру. Оргазм накрыл Жана с головой. Ощущения стали слишком острыми, слишком сильными, будто электрический разряд пронзил кожу, прошёлся длинной линией по спине. И это чувство стало ещё сильнее, когда Илберт тоже достиг пика, наполнив Жана жаром и теснотой. Жан уткнулся лбом в его грудь, пытаясь отдышаться, а пальцами всё ещё крепко сжимал чужие плечи. — Всё хорошо, я тут, я рядом. Как ты? Было больно? — нежно шептал Илберт. Жан усмехнулся, всё ещё пытаясь прийти в себя и восстановить дыхание. — Нет. Было хорошо. Очень, очень хорошо. Он устало откинул голову назад, обнажив шею. Было слишком жарко, пальцы машинально смахнули пот со лба. — Думаю, нам опять нужно в пруд. Как ты? Жан кивнул, слабо улыбнувшись. — Вроде нормально. Только мышцы всё ещё слишком дрожат, — ответил он. — Но, думаю, я способен дойти до пруда. В этот раз они шли медленно. Было прохладно. У костра сидело человек пятнадцать: парни, девушки, несколько человек постарше. Пели стройно, очень красиво медленную балладу: Сквозь вихри миров, диких звёзд в череде, Идут те, чей путь не начертан нигде. Их души – как волны, что вечно в пути, Нигде не дано им приюта найти. Забыты их земли, их дом, их очаг, Лишь пыль межземелья осела в очах. Их песни – как эхо забытых времён, Когда каждый странник был кем-то рождён. Теперь же их родина – вечный полёт, И цель их – та точка, что путь оборвёт. Но есть ли концовка? И есть ли предел? Иль просто покорно брести их удел? Быть может, однажды, сквозь сон или явь, Найдут они мир, что их сможет принять. Пока же сквозь пыль придираются те, Чей горестный путь не начертан нигде. Илберт сжал руку Жана сильнее. Они остановились у пруда, просто слушая песню, пропуская слова сквозь себя. Было холодно, но это ощущалось почти приятно, только сильнее заставляя держаться друг за друга. Жан повернулся к Илберту, не разжимая рук. — Прекрасная песня, — тихо произнёс он, пристально всматриваясь в профиль. — Жуткая, — прошептал Илберт. Жан провёл пальцами по его руке: предплечье было в мурашках. — Давай скорее в воду, там тепло. Он кивнул, соглашаясь, и они прошли в воду, которая, вопреки ожиданиям Жана, и правда показалась слишком теплой — как будто пруд прогревался истояниками изнутри. Они окунулись сразу с головой, а затем медленно поплыли вдоль берега, держась за руки. На миг можно было представить, что они одни в этом мире, что вокруг нет ни людей, ни костра, что есть только они и ночь над прудом — Это песня... Про таких как ты? Поэтому тебе жутко? — Мне кажется, да. Не представляешь, какого это: когда тебя бросает между мирами. Иногда по несколько раз в день. Иногда — туда, где сердце от одного воздуха наполняет отчаяние. Он говорил тихо, почти шёпотом, но голос звенел, словно кто-то сильно сдавил ему горло. Жану хотелось обнять его, удержать как можно крепче, но вместо этого он просто переплёл пальцы их рук, будто прося продолжения рассказа. — Ты говорил, что чуть не погиб? — спросил он, стараясь звучать ровно. — Я был в мире, где нет законов и царствует жестокость. Я не знаю, что там произошло, судя по руинам, там была цивилизация, но что-то пошло не так. Меня хотели растерзать, скорее всего съесть... Жану стало дурно от одной мысли, что Илберт пережил нечто настолько страшное, но он продолжал слушать, крепко сжимая его ладони своими. — Как же ты сбежал? — спросил он тихо. — Болезнь помогла. Меня выбросило куда-то в пустыню. Возможно, это даже Земля. Не знаю. Там я провёл полтора дня и чуть не умер от жары и жажды. Навигатор остался у дикарей. Меня опять выкинуло. В какой-то мир, похожий на наше средневековье, но с рептилиями в качестве скота и красным солнцем. Некомфортно, цветов почти нет, только красный не очень яркий свет. Но люди там хорошие. Меня выходили, — он улыбнулся. — Знаешь, что я понял? Люди чаще всего хорошие. Человеку не свойственно быть жестоким. Кровожадность — это болезнь, аномалия. В какой-то миг все стало будто слишком простым, слишком легким и понятным. Жан слушал, не мигая, позволяя словам отзываться где-то внутри. — Люди бывают жестокими, — ответил он тихо. — Ты слишком романтизирушь человечество. — Ты говоришь про наш мир. А я видел их десятки. Злые есть, но их меньшинство. Как и миров без добра и морали. Эта уверенность, с которой говорил Илберт, была слишком заразительна, слишком правильной, будто она рождалась от опыта и наблюдений. Жан покусал губу, осознав вдруг, что хочет в это верить. И, кажется, уже верит в это. Ветер подул в их сторону, снова донося звуки баллады. "Пока же сквозь пыль придираются те, чей горестный путь не начертан нигде". Илберт вздохнул: — Я в любом случае вернусь, если исчезну. А тебе не стоит больше следовать за мной. Иначе рискуешь заболеть как я. Я сумел не погибнуть даже в болоте, куда меня затянуло почти по грудь. Я сильный. Его слова звучали так же спокойно, будто он просто говорил о том, что завтра пойдет погулять в парк. И всё же от одной только мысли, что Илберт может попросту исчезнуть, сердце пропускало удар. — Я знаю, — тихо ответил он, крепко сжимая чужие пальцы, — но всё равно волнуюсь. Они ещё плескались в пруду, вода светилась, когда по ней проводили рукой. Потом они выбрались на берег, и Илберт сел на траву, прося Жана сесть рядом. Стоило им сесть, как пальцы сами переплелись вместе, крепко переплетаясь. Они смотрели в темнеющее небо, где только начинали появляться редкие звёзды. Илберт начал целовать Жана, шею, грудь, его стройный с лёгким рельефом живот, ниже. Жан прикусил губу, стараясь держаться, но это получалось слишком сложно, когда губы касались кожи, оставляя короткую череду поцелуев по всему телу. Тонкие пальцы Жана зарылись в волосы, слегка сжимая. Кожа словно горела на воздухе, оставляя ощущение прохлады, но всё равно слишком приятной. Илберт поцеловал его член, потом ещё и ещё. Взял в рот... Жан запрокинул голову назад, опускаясь затылком в траву, стараясь держать себя в руках, но это было почти невозможно. Его ноги немного подрагивали, пальцы всё крепче впивались в волосы Илберта, оттягивая пряди. Губы сжались в тонкую линию, чтобы не издать ни единого лишнего звука, но воздух из его уст выходил резкими короткими вздохами. — Ты слишком хорош, чтобы я мог быстро тобой насытиться, — прошептал Илберт и вернулся к члену, беря его в рот полностью. Он начал давиться, но не отступил. Мысль, что Илберт тоже неопытный, очень понравилась Жану. В голове было слишком сложно держать голову ясно и трезво осознавать происходящее, но мысли о реакции Илберта успокаивали, позволяя немного расслабиться. Жан старался не сильно стонать, старался быть терпеливым, не давать своим ощущениям взять контроль, но с каждым мигом это получалось всё сложнее и сложнее. Он не мог отвести взгляд, смотря вниз на Илберта своими темными, расширившимися зрачами. Тот смотрел в глаза. Выглядел развратно, дерзко, страстно и безумно привлекательно с членом во рту. Слова не шли, не могли сформулироваться, потому что губы были заняты вздохами, стонами. Глаза все ещё не отрываясь смотрели на Илберта, стараясь не упускать ни единого движения. Это было безумно красиво, горячо, невероятно хорошо и правильно. Им пришлось прерваться, когда кто-то от костра направился к ним. Любовники быстро оделись, рассмеялись, глядя друг другу в глаза. — Парни! Садитесь к нам! У нас плоды и зефирки для жарки на огне! Они переглянулись с Илбертом, и тот кивнул, соглашаясь. Жан ответил улыбкой, чувствуя, как щёки всё ещё пылают огнём: — Спасибо, сейчас подойдём! Он отряхнул траву с брюк, стараясь успокоиться, чтобы голос звучал ровно. Компания приняла их так дружелюбно, словно они не были чужаками. Вскоре запели новые песни, Жан слушал, положив голову на плечо Илберту. И лениво думал. Смог бы он так же беззаботно показывать их отношения в родном Париже? Перед родителями? Среди друзей и коллег? Эта мысль пронеслась где-то на задворках сознания, но быстро исчезла под натиском легкого расслабленного тумана и тепла, что окружили их. Жан не смог бы. Даже думать о таком слишком неловко. Илберт, будто почувствовал его мысли, перехватил руку и коротко сжал пальцы, бросив понимающий взгляд. Он был готов скрывать всё ради Жана, от этого Жану стало стыдно. Они проживали эти дни, как курортный роман. Всё, что было тяжелым — страх, диагноз, прошлое — на время отступило. Утренние прогулки по террасам, запах напитка, похожего на шоколад, с пряностями, смех у источника, купание в светящихся водах, когда Илберт вытаскивал Жана за руку в пруд, и тот протестовал только для вида. Вечера — под навесом из листвы, в креслах, где они делились воспоминаниями о тех, кто остался "там", и строили невозможные планы. А ночи — такие, в которых не нужно было слов. Только дыхание, близость, и чувство, будто всё — наконец — на своём месте. Жан впервые за долгое время не боялся. Он позволил себе быть — с Илбертом, собой, настоящим. И это было даже не счастье. Это было возвращение к жизни. Вскоре все дни стали похожи друг на друга: купания вместе на двоих в пруду, тихие разговоры под навесом или просто молчания, когда не нужно ничего говорить. И ещё прикосновения. Целые дни и ночи прикосновений друг к другу, руки, переплетенные вместе, поцелуи, когда никто не видит, страстные часы в палатке, где имело значение только удовольствие друг друга.

***

Всё изменилось утром, которое начиналось так же спокойно, как и остальные. Илберт стоял на деревянной площадке, делал дыхательные упражнения, когда вдруг резко схватился за голову. Его тело качнуло, воздух будто сгустился — Жан, сидевший на ступеньках, подскочил: — Илберт? Илберт обернулся к нему — в глазах было что-то тревожное. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в тот же миг пространство рядом с ним словно прорвалось: воздух вздрогнул, затрещал, как тонкое стекло, и в этом треске образовалась воронка — темнеющая, втягивающая, дрожащая, как живая. — Нет! — крикнул Жан, бросившись вперёд. — Жди меня! — закричал Илберт, уже наполовину внутри портала. Он тянул руку, но сила притяжения была сильнее. — Илберт!! — Жди меня дома! — услышал Жан, прежде чем воронка сомкнулась, и Илберт исчез. Тишина обрушилась внезапно. Только ветер гнал пыль по настилу, а лианы тихо шептались о своём. Жан стоял посреди пустой площадки, с застывшей на лице болью. Он не кричал. Не плакал. Только тяжело дышал — будто сердце вырвали из груди и унесли в другой мир. Он знал. Илберт исчез не навсегда. Он ведь обещал — вернуться домой. Жана охватили сразу и злость, и грусть, и паника, и неуверенность в завтрашнем дне. Снова один. Снова без Илберта.