Strangers from Hell

В кабинете было душно, несмотря на распахнутое окно. Нам Гю неспешно перекатывал в пальцах серебристую ручку, словно гипнотизируя собственные руки. В глянце черного монитора отражалось лицо, искаженное полусонной усмешкой. — Ты опоздал, — произнес он, не поднимая взгляда. — Почти на девять минут. — У меня случился приступ паники, — донеслось с дивана. — Я едва выбрался из дома. — Значит, не паника, а лишь её предчувствие. Паника — это когда ты остаёшься дома. Ты же пришёл. Чхве Су Бон, он же Танос, выглядел так, словно провел в забытьи несколько суток. Выцветшая куртка в катышках, запавшие глаза, нервная дрожь в пальцах. Он сжался на диване, обхватив себя руками, и посмотрел на Нам Гю с почти суеверным ужасом. Сегодня он был трезв. — Ты правда психотерапевт? — пробормотал он. — Каждый раз сижу здесь, и мне кажется, что это не консультация, а сеанс экзорцизма. Нам Гю наконец поднял голову. В глазах мелькнул хищный блеск. — Благодарю, стараюсь соответствовать. Это часть моей методики. — У тебя нет методики. Только наркотики и сарказм. — Ах, да, и диплом, государственная лицензия, и безграничное терпение к таким нытикам, как ты, — ласково ответил Нам Гю, опираясь локтем о стол. — Ну что, Танос, расскажешь, что тебя сегодня терзает? Или продолжим делать вид, что в мире существует справедливость? Танос глубоко вдохнул, зажмурившись, словно готовясь к прыжку в бездну. — Я… вспомнил одного человека. Ли Мён-ги. Знаешь такого? Воцарилась тишина. Взгляд Нам Гю едва заметно сузился. Усмешка на губах осталась прежней, но в ней появилась стальная нотка интереса. — Имя… кажется знакомым. Почему ты вспомнил его? — Потому что он когда-то впарил мне крипту, которая рухнула через два дня. Это так тупо. Я вложил туда последние деньги, а он говорил так убедительно, черт возьми. Не только о крипте, а о жизни. Весь такой правильный. У него были… глаза честного человека. Но он соврал, а я ненавижу ложь. Понимаешь? — Нет, — без малейшей паузы ответил Нам Гю. — Не понимаю. Я всегда предпочитал лжецов. — Забавно, — пробормотал Танос. — И теперь я его снова видел. Вернее, слышал. Он работает здесь, в этом проклятом районе. В аптеке, кажется, по ночам. Нам Гю откинулся на спинку кресла. В голове вспыхнули образы: Мён-ги, в белом халате, всегда напряженный, с этими бегающими глазами. Мён-ги, раздраженный, но живой. Конечно, Нам Гю помнил его лучше всех в этом районе. — Любопытно, — медленно проговорил он. — Я тоже недавно… случайно наткнулся на этого человека. — Ты знаешь его? — Танос подался вперед. — Я знаю, что он из себя представляет. Он из тех, кто долго держится на плаву, даже не осознавая, что тонет. — В смысле? Нам Гю поднялся и подошел к окну. За стеклом маячили серые бетонные коробки, где-то вдали завывала сирена или что-то на неё похожее. — Тебе не кажется странным… что мы все еще здесь? В этом районе, где нет нормальной связи, где люди исчезают, а потом становятся другими? Танос сглотнул. — Я думал, это у меня проблемы с головой. — О, у тебя действительно проблемы с головой, — обернулся Нам Гю. — Но ты хотя бы начал чувствовать, что что-то не так, начал ломаться. А Ли Мён-ги… Он пытается играть в порядочного. Думает, что контролирует ситуацию, но мы оба знаем: если здесь кто-то и контролирует что-либо, то это не он. — Ты с ним… близок? — Достаточно, чтобы понять: он не отсюда. Этот район пока его не принял. Но рано или поздно… все становятся своими. — Ты его типа… уважаешь? Нам Гю усмехнулся и неспешно вернулся за стол. — Вернемся к нашей беседе. В тишине кабинета пронзительно запищали часы. Время приёма истекло. — Время вышло, — сказал Нам Гю, поднимаясь. — Надеюсь, в следующий раз ты придешь вовремя и запомнишь моё имя. — Ты ведь не поможешь мне, да? — Я даже не пытаюсь, — спокойно ответил он. — Но с тобой мне весело. Су Бон вышел, оставив дверь приоткрытой. Нам Гю на мгновение остался один. Он достал из ящика шприц, медленно перекатывая его между пальцами. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. *** Ли Мён-ги шёл по улице с гнетущим ощущением, будто в воздухе витает что-то неуловимое, как радиация, которую не видно, но чувствуешь кожей. Небо было тёмным, но не ночным, будто выцветшим. Ветер пронизывал щели между панелями высоток. Аптека встретила его запахом пластика, металла и едким ароматом перекиси. Он повернул ключ, включил тусклый верхний свет и вздохнул: ночь обещала быть долгой. Первые полчаса протекли в привычной рутине. Он расставлял коробки, перебирал инвентарь, уговаривал себя не проверять телефон после того, как все контакты бесследно исчезли, стараясь не смотреть на экран вообще. Зазвенел дверной колокольчик. Он обернулся и увидел Таноса. Чхве Су Бон стоял у входа в тёмно-синей куртке, засунув руки в карманы. Его лицо было бледнее обычного, глаза широко раскрыты, губы пересохшие, потрескавшиеся. — Вечер добрый, my brother, — произнес он. — Не ждал? — Не то слово, — Мён-ги ответил привычно холодно. Разумеется, он узнал этого человека, того самого незадачливого инвестора, чьи деньги обратились в прах после краха крипты. Мён-ги и сам почти забыл о нём, но совсем недавно услышал это имя от Нам Гю, и память словно прорвало. — Особенно тебя. — Справедливо. Я и сам себя не ждал. Он подошёл ближе. Шаги странно приглушенно отдавались в помещении, как будто пол стал мягче. — У тебя есть… что-нибудь для сна? — спросил он. — Я давно не спал, bro. Знаешь, это забавно. После трех ночи здесь будто… гравитация меняется. Люди становятся кем-то другим. И мысли тяжелеют. Мён-ги всмотрелся в его лицо. Зрачки расширены, голос дрожит. Что-то не так. — Послушай, ты… что-то употреблял? Танос резко рассмеялся, слишком неестественно. — Ты всегда так вежливо разговариваешь с психами? — Только если они стоят между мной и дверью, — ответил Мён-ги сдержанно. — Ты выглядишь неважно. — А ты выглядишь так, будто впервые убил человека. Мён-ги замер. Дыхание перехватило. — Что ты сказал? — Ох, прости, — Танос хлопнул себя по лбу. — Это ведь, наверное, должен был быть secret? Understand, это место… оно вытаскивает всё наружу. Всё, что ты прячешь. Особенно ночью. Мён-ги сделал шаг назад, машинально уставившись на полку с анальгетиками. Всё казалось оглушительно громким: тиканье часов, гул ламп, даже собственное сердцебиение. — Послушай, Танос. Ты несешь чушь. Я думаю, тебе нужно… — Отдохнуть? Уйти? Исчезнуть, как всё остальное в этом районе? Он сделал шаг ближе. Его лицо было почти вплотную. — Ты думаешь, ты не такой, как мы, fucking idiot. Думаешь, что ещё можно выбраться. Но, Мён-ги… ты уже здесь. This is reality, ты еще более crazy, чем остальные. Я вижу это. Знаешь откуда? У тебя теперь такой же взгляд, как у Нам Гю. — Ты хорошо знаешь Нам Гю? — Конечно. Он лечит меня… или ломает. Мы ещё не решили. Он любит тебя, кстати. Или что-то вроде этого. Но у него… сложная форма любви. Тебе не повезло,bro. Мён-ги смотрел на Таноса и чувствовал, как поднимается ледяная волна. Это был не страх. Это было осознание — внезапное понимание, что всё, что считал незыблемым, на самом деле зыбко, как вода. — Что ты хочешь? Танос вытащил из кармана смятую бумажку. — Мне нужен вот этот препарат, если он настоящий. Мён-ги взглянул. Название стёрлось, словно его написали в спешке, дрожащей рукой. Он не узнал лекарства, даже намека на него. Он снова посмотрел на Таноса. Тот улыбался слишком неуместно. — Я не могу это продать. Я даже не знаю, что это. — Ну, тогда я просто останусь здесь, — сказал Танос. — И подожду, пока ты узнаешь. Потому что эта аптека последний нормальный оплот. Дальше пустота. Мён-ги сделал медленный шаг к двери. — Я вызываю охрану. — Нет у тебя никакой охраны. Танос произнёс это почти шёпотом, но так твёрдо, будто знал наверняка. И в тот момент Мён-ги понял: он действительно не знает, есть ли кто-то за пределами этих улиц. Не знает, работает ли его телефон. Не знает, жив ли вообще. Колокольчик снова зазвенел. Мён-ги вздрогнул. Он обернулся, но никто не вошёл. Когда он снова посмотрел в сторону Таноса, тот уже уходил. Медленно, не торопясь. Даже не взял бумажку обратно. Дверь захлопнулась сама собой. В аптеке снова стало тихо. Только тикали часы, и воздух был тяжёлым, как перед грозой. Ли Мён-ги сидел на табурете за кассой, опершись локтем о стол, и машинально листал справочник, притворяясь, что всё ещё что-то значит. Внутри всё ныло. Телефон молчал — беззвучная насмешка над его желанием связи с миром, которого будто уже не существовало. Дверь звякнула. Он даже не поднял головы — слишком много странных лиц за последние дни, слишком много исчезающих тел и зеркальных отражений, которых не должно быть. — Не скучал? Голос, немного хрипловатый, чуть насмешливый, проник в мозг, как заноза. Мён-ги вскинул взгляд — Нам Гю стоял у входа в распахнутом пальто. Глаза скрыты в тени, лицо в вечной полуухмылке. — Опять ты, — устало сказал Мён-ги. — Ты вообще спишь? Нам Гю подошёл к стойке, не торопясь, как будто всё это место принадлежало ему. — Ты забавно задаёшь вопросы, — он наклонился вперед. — Ты убил человека, видел, как он исчез, снова встретил его, и всё ещё цепляешься за нормальность. Как будто хочешь поверить, что твоя белая рубашка всё ещё белая, а не красная. Мён-ги поджал губы. Он не хотел говорить об этом, особенно с ним. — Ты не за таблетками? — Не-а. Сегодня я за разговором. Он сел напротив, слишком близко. В его движениях было что-то от животного, хищного и уверенного. — Сегодня у меня был разговор с Таносом. Знаешь, он тебя вспомнил. Говорил, что сгорел на твоей крипте. Мило, ты был таким крутым. Мён-ги не ответил. Внутри всё сжалось в тугой узел. — Он вообще-то… жалел тебя, представляешь? Сказал, что у тебя в глазах больше страха, чем у любого здесь. А я сказал, что в тебе что-то есть пугающе живое. Как у крыс, выбежавших из огня. Инстинкт. — Нам Гю. Ты хочешь что-то конкретное или пришёл снова поговорить о "мусоре"? — Ты не мусор, — серьёзно сказал тот, вдруг без тени улыбки. — Я так не говорил. Я просто не понимал сначала, почему ты меня бесишь. А теперь понял — ты всё ещё сопротивляешься. Это трогательно. — Прекрати говорить, будто ты вне всего. Ты часть этой гнили, Нам Гю. И давно ею стал. — Я и не отрицаю, — сказал тот с кривой улыбкой. — Но знаешь, почему ты всё ещё жив? Потому что я пока не дал сигнал. Мён-ги ощутил леденящее прикосновение воздуха — Нам Гю не шутил. В его словах сквозила угроза, неотвратимость судьбы. — Ты веришь, что есть выход? — Нет, – отрезал Нам Гю. – Но я верю, что он нужен тебе. А мне просто любопытно, как далеко ты готов зайти. Он поднялся. Движение было исполнено кошачьей грации, пугающей точности. — Что ты ищешь во мне? — вырвалось у Мён-ги. — Наверное, себя, — Нам Гю криво усмехнулся. — Не знаю, просто люблю с тобой болтать. И, словно бросая кость, добавил на прощание: — Будь осторожен этой ночью. Сегодня кое-кто опасный собирается вместе. Тебе лучше не попадаться им на глаза, когда они начнут вычислять лишних. Мён-ги проводил его взглядом. Дверь затворилась, будто захлопнулась пасть капкана. Он остался в аптеке, один, но с каждым словом Нам Гю в нём рос ледяной голос: "Ты всё ещё здесь лишь потому, что он позволяет". Нет, этого не может быть. Ночь в аптеке утонула в неестественной тишине. Тишина, чуждая даже этому забытому богом району, расползалась по углам, словно кто-то залил все щели горячим бетоном. Ни единого посетителя. Ни пьяных криков, ни шёпота, ни шагов. Мён-ги, облокотившись на стойку, бесцельно листал новости. Вернее, смотрел в экран, не вникая в смысл слов. Телефон разряжался с маниакальной скоростью. И свет в аптеке казался тусклым, словно его выпили до дна. Вдруг на улице раздалась музыка — громкая, искажённая, словно из старой, затёртой пластинки. Звук был рваным, словно кто-то нарочно растягивал плёнку. Сначала Мён-ги решил, что это игра воображения, но музыка становилась всё громче. К ней примешивались голоса, сначала весёлые, потом полные отчаяния. Он распахнул дверь. Ледяной воздух обжёг лицо. Улица, обычно пустынная, кишела людьми. Они шли молча, почти синхронно, в одном направлении. Мён-ги напряг зрение, пытаясь понять, куда. На пересечении трёх домов плясал неоновый свет, доносился приглушённый бас. Он сделал шаг вперёд, и вдруг чья-то резкая рука схватила его за плечо, сдавила до боли и втянула в узкий проём между домами. Он ударился спиной о бетонную стену и уже собрался начать ругаться, когда увидел Нам Гю. — Ты… – начал он. – Ты что, с ума сошёл? — Ты чуть не утонул в толпе, – проговорил Нам Гю тихо, почти шепча. В его голосе сквозило спокойствие, граничащее с ленью, но пальцы на плече по-прежнему сжимали. – Толпа как море, Мён-ги-я. Только это море давно прогнило. Они бы тебя затоптали, даже не заметив. Он медленно отстранился, пальцы скользнули по ткани его пальто, словно не желая отпускать. Мён-ги выдохнул и, не отрывая взгляда, спросил: — Что это за сборище? — Голосование, – усмехнулся Нам Гю. – Раз в месяц, иногда чаще. Люди обожают решать чужие судьбы, особенно когда знают, что могут оказаться следующими. — Голосование… за что? — За того, кого завтра не станет. Мён-ги замолчал. Хотел рассмеяться, но смех застрял в горле, пересохшем от тревоги. Нам Гю смотрел на него внимательно, с неизменным выражением, в котором сквозила насмешка, усталость и нечто непонятное, скрытое в глубине зрачков. — Пошли, – сказал он. – Лучше быть свидетелем, чем трупом. Не бойся, тебя вряд ли выберут сегодня. Они вышли на улицу и двинулись за толпой. Мён-ги чувствовал, как тело ноет от напряжения, но ноги сами несли его вперёд. Музыка становилась всё громче, обретала церемониальный оттенок, будто звучала не из колонок, а из-под земли. На площади собралось неимоверное количество людей. Некоторые сидели на пластиковых стульях, другие стояли с бумажками в руках. Всё казалось слишком организованным для того хаоса, которым был их дом. — Бумажки… – начал Мён-ги. — У каждого своя, – Нам Гю улыбнулся. – Белая бумага, чёрная ручка. Пиши имя и хорошо подумай, ведь решается чья-то судьба. Или просто напиши "себя". — Зачем? — Есть правило, – спокойно произнёс Нам Гю, его голос тонул в шуме. – Не проголосовавший исчезает первым. Совсем рядом слышались тихие голоса, потом крики, кто-то истерично шептал чужие имена. Дети смеялись, какая-то женщина молча смотрела в небо и ела что-то сырое прямо из пакета. Мён-ги стоял с пустым листком в руке. — И ты… ты тоже голосуешь? – спросил он, глядя Нам Гю в лицо. Тот посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом поднёс к губам зажигалку, прикурил сигарету. Затянулся и выдохнул дым прямо ему в лицо. — Уже трижды голосовал. Пока жив. Видимо, неплохо выбираю. Мён-ги попытался прочитать его мысли, но не смог. Он вдруг осознал, что чувствует себя частью этого безумия, одним из них. — Напишешь имя своей девушки? – усмехнулся Нам Гю. – Или моё? — Заткнись. – процедил Мён-ги сквозь зубы. И внезапно кто-то рядом закричал. Дикий, звериный крик. Люди расступились. Кто-то упал на колени. В небе вспыхнул свет — не гром, не молния, просто ослепительная вспышка. А потом снова тишина. Голосование закончилось. На следующее утро одна дверь окажется запертой изнутри, а в квартире найдут лишь мокрую пыль и голос, записанный на диктофон: "Я знал, что выбрали меня. Спасибо, я давно хотел умереть". *** Комната была пуста и безлика. Голые бетонные стены, высокий потолок, лампа, свисающая на проводе и бросающая дрожащий свет на пол, и мёртвое тело, разложенное на клеёнке. Он работал в тишине, рассекая плоть. Скальпель скользил по грудной клетке легко, словно по маслу. Кровь почти не текла — он заранее дал ей стечь, подперев тело под мышками старым стулом. Всё тщательно подготовлено, почти нежно. Он не знал имени этого человека и не хотел знать. Его не интересовали биографии, профессии, любимый цвет жертвы. Только структура, форма, звук кожи, натягиваемой лезвием, когда он аккуратно срезал полоску за полоской, словно писал картину. От тела осталась лишь карта, а он был картографом. Он с интересом наблюдал, как мускулы подрагивают в посмертной конвульсии, словно тело пыталось вырваться из небытия. Он даже усмехнулся. — Как будто цепляется за жизнь. Это так мило. Запах металла пропитал одежду. Под ногтями тёмная паста. Он поднялся, вытер руки старой тряпкой и медленно подошёл к окну. С улицы доносился гул — отголоски голосования, всё ещё витавшие в воздухе, словно дым. И там был он. Мён-ги. Стоял, повернув голову в сторону, будто что-то почувствовал. В свете уличных фонарей его лицо казалось ещё более привлекательным. Он смотрел. И не знал, что за ним наблюдают. — Ты не принадлежишь этому месту. — прошептал человек у окна. В его голосе звучало странное, пугающее восхищение. — Ты не принадлежишь этому месту, потому что принадлежишь мне. Он наклонился ближе к стеклу, словно хотел вдохнуть отражение. Медленно провёл пальцем по стеклу, очерчивая невидимый контур фигуры Мён-ги. Всё с той же ухмылкой, с оттенком чего-то извращённого в глазах. — Почему ты ещё жив? – тихо произнёс он. — Почему мне интересно, как ты дышишь? Слова звучали почти как признание. Он обернулся. Клеёнка была пуста. Тело исчезло, но он не удивился. Этот район, этот ад знал свои правила, знал, когда забирать. А он всего лишь играл. И теперь его интересовала другая игра. Гораздо более интимная. *** Ночной воздух был пропитан запахом железа, мокрого асфальта и чего-то гнилого, едва уловимого, но неприятно навязчивого. Мён-ги шагал рядом с Нам Гю по узкой улице, где фонари мигали в агонии. Вдали звучала глухая, затухающая музыка, похожая на похоронный набат. Даже вечерние звуки в этом районе казались тревожными. — Ты всё ещё веришь, что сможешь выбраться? — спросил Нам Гю, не глядя на него. — Или уже признал, что просто медленно тонешь? — Я не собираюсь с тобой философствовать, — отрезал Мён-ги, всматриваясь в темноту впереди. — Мне нужно понять, где я и что происходит. А ты, кстати, так и не дал ни одного прямого ответа. Нам Гю усмехнулся и кивнул. — Ты всё ещё надеешься, что я вдруг стану честным? Наивно, но трогательно. — Заткнись. — ответил Мён-ги, ускоряя шаг. Они свернули за угол, и Мён-ги замер как вкопанный. Его взгляд пригвоздили фигуры у края площади, где старые торговые киоски гнили под пластиковыми навесами. Там стояли Танос и… Чжун Хи. Она была жива. Стояла, дышала, смеялась. У неё были те же волосы, только собранные в низкий хвост. Та же куртка, которую он ей подарил. Только глаза… они были другими. Отстранёнными, пустыми, но она смеялась. Что-то говорила Таносу, тот, кажется, путал её имя. — Юн Чжи… или нет. Джу Чжи? Чон Ча? — Неважно, — улыбалась она. — Мне нужно найти кое-кого. Мён-ги медленно сделал шаг вперёд. Мир на секунду исказился, словно кто-то повернул фокус объектива. — Это… — прошептал он. — Этого не может быть… — Ах, — протянул Нам Гю с какой-то ленивой насмешкой. — Так она всё же существовала. А я начал думать, что ты её выдумал от одиночества. Мён-ги резко обернулся, глаза горели ненавистью. — Что, чёрт побери, это значит? Ты знал, что она здесь? — Я знаю многое, — ответил Нам Гю, пристально глядя на Таноса. — Но, как по мне, твоя девочка в очень… хреновой компании. И знаешь, что хуже всего? Она даже не удивлена, увидев тебя. Чжун Хи и Танос обернулись. Они видели их и не отреагировали. Ни тени узнавания, ни слова, словно Мён-ги был пустым местом. — Чжун… — начал он. — Это я. Мён-ги. Ты… ты же… Она только улыбнулась и отвернулась, словно он был ей незнаком. Мён-ги рванулся вперёд, но Нам Гю крепко схватил его за руку. — Не делай этого, — сказал он. — Сейчас не время. — Отпусти. Я должен узнать. — Возможно, это всё ошибка. Нам Гю снова говорил загадками, но у Мён-ги на этот раз не было времени на это. Он вырвался, подошёл, встал прямо перед ними. — Чжун Хи! Чжун Хи подняла на него глаза. Потом наклонила голову и прошептала Таносу: — Он всё ещё думает, что мы настоящие. Танос рассмеялся. — Психотический срыв? Или сны наяву? И они прошли мимо, словно его не было. Словно он уже давно мёртв, и только сам этого не знал. Мён-ги обернулся. Нам Гю моментально возник рядом, высекая искру из зажигалки. Огонь на миг озарил его лицо, и в глубине взгляда Мён-ги прочел нечто новое — смесь интереса и робкого признания. — Ну вот, — произнес Нам Гю, выдыхая дым. — Теперь мы делим галлюцинации на двоих. Какая трогательная романтика. — Это… — Мён-ги с трудом сглотнул. — Это сон? — Если бы. Это истина, от которой ты слишком долго отворачивался. — Почему она здесь? Нам Гю сделал глубокую затяжку, выпуская дым медленно, словно исповедь. — Потому что она — часть твоей жизни. Или, может, и нет. Может, это уже не она, или никогда ею и не была. Мён-ги молчал, и ледяной ужас впервые за долгое время сковал его сердце. *** Ночь в Ёнъанг-гу душила своей плотностью, как спертый воздух в заброшенной комнате: трудно дышать, невозможно расслабиться. Аптека погрузилась в тишину, лишь улица за окном шептала невнятное бормотание. Ли Мён-ги погасил свет, оставив лишь неоновый отблеск вывески, и опустился на стул за стойкой. Пальцы машинально крутили ручку, взгляд блуждал по экрану телефона. Ни единого уведомления. Всё как обычно, каждый проклятый вечер. Дверной колокольчик звякнул, нарушив тишину. Он даже не вздрогнул — знал, кто это. — Точно по расписанию, — Мён-ги поднял взгляд. — Ты вообще спишь когда-нибудь? Нам Гю вошел, словно в свой дом, руки в карманах, взгляд внимательный, губы тронула полуулыбка. — А ты словно спишь наяву, — отозвался он, склонив голову набок. — В последнее время даже двигаешься как во сне. А ведь раньше ты вечно куда-то бежал, словно от самого себя. Это пугает. — Ты пришел, чтобы критиковать мою походку? — сухо, без особого энтузиазма. — Нет, Мён-ги-я, я человек, любящий копнуть глубже. Так что сегодня я твой врач. Психиатр, если точнее. Нам Гю непринужденно уселся на край стола, закинув ногу на ногу. — Сеанс бесплатно. Специально для тебя. Мён-ги приподнял бровь. — Серьезно? Ночью? В аптеке? — Абсолютно. Где же еще искать откровения, как не между каплями от кашля и скальпелями для вскрытия блистеров? — он усмехнулся, бросив косой взгляд. — Ну что, начнем? Мён-ги медленно кивнул. — Ладно. Что мне делать? Лечь между витриной и корзиной с бинтами? — Ха-ха, отличное начало. Просто сядь ровно и отвечай на мои вопросы. Нам Гю подался вперед, их разделяло крайне маленькое расстояние сейчас. — Ты ведь тоже это видел и слышал. Галлюцинации. Мы оба видим одно и то же. Такого здесь не было никогда. Тишина. Лишь монотонное капание из неисправного крана где-то в углу. Мён-ги откинулся на спинку стула. — Тебе не кажется, что мы просто сходим с ума? — Здесь все сумасшедшие. Но мы сходим с ума вместе. Пауза. Нам Гю смотрел внимательно, почти нежно. — И ты мне снился. Мён-ги напрягся. — Что? — Ты мне снился, говорю же. В одном из тех снов, где все липкое, глухое и будто бы наяву. Ты стоял по колено в крови, неподвижный. Смотрел на меня и улыбался. — Очень мило. Значит, ты не только психиатр, но и режиссер фильмов ужасов. Нам Гю медленно поднялся и подошел ближе. — Сны не всегда про страх. Иногда они про влечение. Или про то, о чем ты сам себе боишься думать. Он остановился напротив, наклонившись чуть ближе. Их лица разделяли всего несколько вдохов. — Ты боишься того, кем можешь стать здесь? Или того, кем я могу тебя сделать? — Я боюсь только… — голос Мён-ги дрогнул, он отвел взгляд. — …что ты станешь единственным человеком, с которым я могу здесь остаться. Молчание было напряженное, как перед грозой. Нам Гю провел пальцем по его подбородку, почти лениво, словно проверяя температуру кожи. Его взгляд скользил по лицу Мён-ги с внимательностью хирурга и хищника одновременно. — Вау, какой флирт, Мён-ги-я, я польщен, — он не улыбался, но в голосе чувствовалась теплота с привкусом яда. — А ты ведь даже не представляешь, как тебя тянет ко мне. — Прекрати, — ответил Мён-ги холодно, оставаясь неподвижным. — Я… не уверен, что мы вообще живы. Может, мы просто умерли, и это ад. — Может быть. Нам Гю наклонился ближе, не касаясь, но почти, и продолжил: — Но если это ад… то я хочу быть в нем с тобой. Вдруг с улицы донесся гул. Сначала едва различимый, словно музыка, затем человеческие голоса. Шум нарастал, сгущался. Нам Гю первым выпрямился и подошел к окну. Сквозило. — Пошли. — Куда? — На улицу. Там что-то начинается, а мы не можем пропустить главное шоу.