Когда услышу твой крик

«Порой я не понимаю: что такого было в этой тишине, что она ядом отравляла наши кости. Порой я не понимаю, почему ты любил её. Иногда не понимаю, почему наслаждался ею сам. Но сейчас, крича через толщу воды, я лишь надеюсь, что слова растворятся в ней, и ты их не услышишь.

октябрь 1Х21».

      Раньше Чонсон предпочёл бы не думать о плохом. Раньше отдал бы всё, чтобы оказаться за дверями своей антикварной лавки, лишь для того, чтобы к вечеру вернуться в тёплые объятья и раствориться в них. Раньше Пак любил жизнь, которой жил. Он считал, что плохие вести не идут одна за другой. Был убеждён, что мог бы найти выход отовсюду, какими бы сложными поиски ни казались бы.       Но не теперь.       Казалось, кто-то словно специально тянул за ниточки, дабы доказать ему, что тот не прав. Казалось, кто-то словно желал сделать всё, что только было возможно, чтобы показать, что все его суждения были неверны. И если это было так, Чонсон готов был бы признать, что у них это получилось. Пак больше не знал: был ли выход из той тёмной пучины, в которую его отчаянно затягивало с каждым днём всё сильнее.       Всё началось с падения.       Тогда, казалось, не должно было бедро раздробиться лишь из-за падения юношеского тела с чонсоновых рук. Тем не менее порядок вещей был именно таков, каким Пак не смог бы себе даже представить. И всё же Чонсон не переставал винить себя за шрам, растянувшийся на бедре Чонвона, ровно в той же степени, как не был в силах простить себя за то, что не смог пройти вместе с Яном каждый мучительный шаг физиотерапии. Тем не менее, именно он был тем, кто настоял на полном обследовании. И пусть Пак знал, что поступил правильно, правда жалила ядом, заставив липкую боль растекаться по телу.       Так или иначе, Чонсон был убеждён: его боль не шла ни в какое сравнение с той, что изо дня в день испытывала возлюбленного. И хотел бы Пак забрать её всю, заставить своё тело испытать те же муки, через которые проходил Ян. И он бы так и поступил, если бы только это представлялось возможным.       Мраморная болезнь — как предпочитал называть её сам Чонвон — стала для него почти приговором. Она была тем, что отравляло само его естество, словно так это и должно было быть. Ян старался не винить ни себя, ни измотанного тяжёлыми новостями Чонсона, но порой это получалось с трудом. Стоило двум словам прозвучать в тишине частного кабинета, как фальшивая улыбка, поддельное спокойствие, стали следовать за Яном всюду. По крайней мере, юноша желал, чтобы именно так он и выглядел: нормальным в глазах других.       Однако трость, на которую тот опирался, не могла не привлекать внимания окружающих. Казалось, — и так было на самом деле — не было значения, насколько вычурной или простой была ручка, ничего не могло изменить мнения людей, их жалостливые взгляды, которые получал Чонвон. Вот только жалости он совсем не хотел. Ян был убеждён, что смог бы пройти этот болезненный путь осознания происходящего куда скорее, не будь открыто лишних ртов, что продолжали твердить слова жалости.       Тогда, казалось, не желал Чонсон ничего большего, кроме как понять чувства Чонвона. Тогда бы, возможно, всё было бы куда проще.       Тем не менее, Пак сумел притвориться. Он решил, что будет играть этот нелепый спектакль напущенного спокойствия так долго, как только было возможно. И не посмел парень сказать, что ему это не нравилось. Он убедил себя, что как бы неправильно это ни ощущалось, он даст Чонвону столько времени, сколько потребуется, даже несмотря на то, что это притворство раздирало грудь и царапало сердце.       И Пак продолжил бы притворяться, продолжил бы скрывать своё беспокойство, наблюдая за лечением Яна, если бы не надрывные крики, что слышались каждую ночь и старательно скрывались днём.       Тогда Чонсон больше не нашёл в себе сил терпеть собственное бездействие, что отдавалось почти такой же мучительной болью в костях. В тот вечер, закрыв за собой тяжёлые деревянные двери, которые были украшены мозаичным узором, что когда-то так нравился Яну, парень постарался убедить себя, что Чонвон сможет понять его желание помочь возлюбленному. И к чонсоновому удивлению, тогда ему не потребовалось произнести и половины из тех слов, что вертелись на языке, дабы уговорить юношу вновь обратиться за помощью, оказавшись в частном кабинете лучшего врача, которого они только знали.       В тот вечер, стоило только Паку перешагнуть порог гостиной, как тонкие руки обвились вокруг его талии несильной хваткой, а тихий голос над ухом зашептал: «Мне нужна помощь, Чонсон». Тогда же парень, выпустив квадратную кожаную сумку из рук, обвил Чонвона, тяжело вдыхая медовый запах, которым буквально обливалось больное тело, моля всех существующих богов не позволить ему сделать ещё одну ошибку.       Казалось, Чонсон почти не мог вспомнить тот день — детали словно были покрыты туманом, настолько густым и непроглядным, что как бы Пак не старался, вспомнить в конце концов ничего не удавалось. И всё же, одно он запомнил тогда точно: Яну становилось хуже, его кости становились более хрупкими, — настолько, что любой удар, вероятно, привёл бы к перелому, вопрос был только в том, какой тяжести тот будет — а слабость мышц была вызвана избыточной костной тканью. После выяснилось и то, что морфин, прописанный не одним врачом, больше не был так же действенен, как раньше. Это значило только одно: вскоре ничего не могло бы помочь Чонвону пережить ту боль, что разжигалась в спине и пламенем охватывала конечности.       Так или иначе, донеся Яна на руках до самого дома, тогда Пак пообещал, что они справятся с этим вместе, пусть и кислый привкус лжи окутывал его язык.       А сейчас Чонсон сидел в баре, давясь горечью холодного виски.       Медленно раскручивая стакан на гладкой деревянной поверхности, Пак, казалось, не думал ни о чём и вместе с тем обо всём на свете. Последняя неделя выдалась трудной. Он готов это признать. И всё же поверить, что весь антикварный бизнес стремительно летел с вершины золотой горы, утягивая за собой и самого Чонсона, признать парень готов не был. Его лавка пустовала не потому, что парень не старался выполнить свою работу, а лишь потому, что людям больше не нужны были антикварные вещи. А если уж дети какого-то магната и появлялись, чтобы починить свои безделушки, купленные на деньги богатых папочек, то и этого не было достаточно для того, чтобы содержать лавку на главной торговой улице города.       Чонсон бы не соврал, скажи он, что всё это не резало его кости острыми ножами разочарования.       Пак расположился на обшитом синим бархатом деревянном стуле за столом из дорогого дерева, потупив взгляд, однако держал спину ровно, лишь делая вид, что не было ему дела до перешептываний дам в пышных платьях и господ в дорогих нарядах. Чонсон убедил себя в том, что его совсем не интересовало то, что о нём говорили. И, вероятно, так бы и продолжил Пак травиться собственными мыслями, если бы горячая ладонь не опустилась на его плечо, а после и юноша, не стирая с лица широкой улыбки, не занял бы место напротив.       Кажется, тот заговорил первым. Или, быть может, это сам Пак начал разговор? Чонсон не знал, однако когда парень, пропустив пальцы через мокрые пряди на голове, радостно залепетал, казалось, дымка, держащая в плену чонсонов разум, испарилась сама собой:       — Ещё немного, и ты задушишь всех присутствующих своим плохим настроением.       Казалось, глаза парня вспыхнули, когда тот, уперев локти в стол, сложил голову на сплетённые пальцы, широко улыбаясь.       — Ещё немного, и тебе придётся самому объяснять твоему жениху, почему вдруг ты поскользнулся и как так получилось, что, ударившись о лестницу, ты заработал себе фингал, Джеюн, — пролепетал Пак, как ни в чём не бывало. Шим лишь прыснул со смеху.       — Не злись, — наигранно вскинув руками, шепотом сказал Шим, поправив тёмный пиджак на плечах, — а то те дамочки, что никак не уймутся подслушивать всех и вся, подумают, что, как только мы выйдем из этого гадюшника, ты вцепишься мне в глотку, а там уже никакие кардиналы не успеют прийти на помощь.       — Ты ведь знаешь, что кардиналы в этой стране не имеют и малейшей власти?       — Как будто это так важно, Чонсон-и, — махнув рукой, лепетал Шим. Чонсон сдержал улыбку.       Музыканты на мгновение затихли, словно желали подслушать их разговор (чонсоново воображение, и только!), чтобы после завести новую тихую мелодию. Не будь чонсоново внимание обращено на старого друга, — видеть которого сегодня он, возможно, изначально и не желал, однако против его компании не был, — увидел бы парень, как маленькими шажками поднялась на небольшую сцену дама в утягивающем чёрном платье. Не обратил он на неё внимания и тогда, когда стала она напевать что-то в стоящий перед ней круглый микрофон на стойке. И всё же громкие вздохи удивления дамочек не оказались без внимания Пака.       Чонсон не глядел долго на Джеюна: в парне ничего не изменилось с их последней встречи. Если только, Чонсон не мог вспомнить, эта нахальная ухмылка, которую так любил его жених, не стала ярче. Чонсон не стал разбираться. Опрокинул стакан, почти не чувствуя горечи напитка, а с грохотом опустив его на деревянный стол, жестом попросил наполнить его вновь. Не обратил внимания парень и на то, в какой момент и в руках Джеюна появился стакан бурбона, и, вероятно, так бы и глядел Пак на лацканы пиджака Шима, если бы тот не начал:       — Слышал, цветочный магазинчик Чонвона в последние дни пользуется популярностью, — раскручивая стакан длинными пальцами по столу, Чонсон надеялся, что парнем останется незамеченным то, как затряслись его руки. Впрочем, Шим если и заметил, то виду не подал. — Букеты, которые подготовил Ян для нашей с Сонхуном церемонии, в самом деле прекрасны.       Чонсон в этом не сомневался.       Паку потребовалось какое-то время, чтобы сглотнуть ком, камнем засевший в горле, а после кратко ответить:       — Всё хорошо, — казалось, Пак успокаивал самого себя. — Пока ему это нравится, пока это делает его счастливым, я буду поддерживать его, — продолжил парень, глядя в джеюновы глаза.       Парень кивнул, поднёс к губам холодный стакан, пригубил, а как стекло звякнуло о деревянный столик — вытянул ноги, растянувшись на стуле.       Чонсон не был уверен, как относился к тому, что Джеюн знал Чонвона. А если быть точным, не знал, как относился к тому, что Шим знал Яна до болезни. И дело было совсем не в ревности, что скребла по его груди своими острыми когтями — как бы там ни было, Пак научился справляться с этим (стоило ли говорить, что, раз у Джеюна был жених, которому тот был верен, то чонсоновы переживания были беспочвенны?) — а в том, что парень знал о том, как не просто пришлось юноше. Но что пугало Пака больше всего: Шим Джеюн знал, как сильно изменился Чонвон. И всё же Пак всё ещё не знал, как к этому относиться. Он твердил, что разберётся со всем этим со временем. Уговаривал себя, что правильное для этого время просто ещё не настало. Пусть будет так.       Одно было ясно точно: своим плохим настроением, как выразился сам Шим ранее, Пак мог бы задушить кого угодно, но не Джеюна. Вероятно, именно поэтому улыбка не спадала с джеюнова лица даже тогда, когда Чонсон словно пытался прожечь в его лице дыру.       — Поведай мне, что же заставляет тебя непреставая улыбаться в столь отвратительный день, — пролепетал Чонсон, натягивая нелепую улыбку под стать парню напротив.       Джеюна это нисколько не смутило. Пак бы пришёл в самый настоящий ужас, будь это не так. Как бы там ни было, именно таким был Шим Джеюн: беззаботным милым парнем из знаменитой в широких кругах семьи чиновников. Вероятно, этим они так сильно и отличались — Чонсон искал тех денег, которых у семьи Шим было навалом.       Однако Пак предпочёл бы не думать об этом сейчас.       — Для тебя, может, мой очернённый скукой этого места друг, этот день и отвратителен, но для меня он таким не являлся, — закинув ногу на ногу под столом, Джеюн говорил так громко, чтобы дамочки за его спиной слышали каждое его слово. Шим продолжил в той же манере, заставив Пака только и сделать, что фыркнуть и закатить глаза: — Я провёл целый день со своим возлюбленным, будущим мужем, слышали, — парень сдерживался, чтобы не прыснуть со смеху, — чтобы в конце концов оттрахать его до звёздочек в глазах, — закончил Шим, а когда позади послышалось приглушённое «О Господи!», уже и Чонсон не давился собственным смехом, позволив тому вырваться из горла.       На какой-то миг Паку показалось, словно все его проблемы остались в том баре, что давно был позади. Возможно, в этом был весь Шим Джеюн; возможно, не обошлось и без влияния алкоголя. Однако когда они вместе покинули бар, прекратив издеваться над дамами, Чонсон почти почувствовал себя живым. Ему было просто весело. Весело, когда они пробирались через тёмный парк, пугая парочек, сидящих и Бог знает чем занимающихся на тех скамейках. Чонсон чувствовал себя счастливым, когда, пошатываясь, шёл с Джеюном под руку, а разговоры (которые парень даже не собирался запоминать) не утихали.       И всё же, стоило Шиму оставить его у дверей немного обветшалого дома и вернуться к своему возлюбленному, кинув что-то о скорой встрече, как пустота поселилась в чонсоновой груди. И смог бы Пак пережить это давящее на лёгкие разочарование, если бы оно не заменилось отравляющим кости отчаянием.       Пак устал — это ещё одна вещь, которую он готов был признать за сегодняшний вечер. Не заметил он, как нащупал в кармане связку ключей, не обратил внимания на то, как отворил дверь, как оказался внутри слабоосвещённого дома, как постарался закрыть дверь, создавая как меньше шума. Не обратил внимания, в какой момент сбросил ботинки, как стряхнул с плеч длинное чёрное пальто, оставив то лежать на полу скромной прихожей. Кажется, пришёл в себя Пак только тогда, когда, перецепившись через порог, растянулся на полу, перед чонвоновыми ногами.       Проклятья, что шептал — как думал сам Чонсон — парень, разносились по всему их дому. Ему было нехорошо, и он не знал из-за чего: то ли из-за выпитого, то ли из-за едкого ощущения безысходности, что перемешало все его чувства, запутав в один неразборчивый клубок. Пак разбираться не стал, только и сделал, что слушал шумное чонвоново дыхание.       — Чонвон-и, — залепетал парень, переворачиваясь на спину, встречаясь с ледяным взглядом карих глаз. Парень сделал вид, что не заметил недовольство и, быть может, даже отвращение, в его глазах. — Мой дорогой Чонвон-и, — не унимался парень, складывая руки на груди.       — Как так вышло, что ты настолько пьян? — хотел Ян или нет, однако маска недовольства трескалась на его лице, обнажая истинное беспокойство, припрятанное за ней.       — Это точно Шим Джеюн, вот мерзавец, — подняв указательный палец вверх, Чонсон указывал куда-то в потолок, прежде чем ухватился за белую ткань простых домашних штанов Яна. Стук двигателя проезжающего по брусчатке автомобиля казался для Пака почти что оглушительным. — От чего ты хмуришься? — дёргая парня за свободную штанину, Чонсон неосознанно выпячивал губы.       Юноша помотал головой, словно отмахивался от ненужных мыслей, прежде чем тихо не проговорил:       — Поднимайся с пола, тут холодно.       Глупая улыбка затронула чонсоновы губы, почти заставив того сделать ошибку. Парень почти поддался желанию дёрнуть парня за ногу, повалить к себе на пол, подмять под себя и заключить в объятиях, утыкаясь носом в изгиб чонвоновой шеи. Однако сумел он вовремя остановиться. Сумел признать ту реальность, от которой так старательно бежал весь сегодняшний вечер. И Чонсон бы солгал, назвал бы себя Лгуном с большой буквы, если бы сказал, что не пожелал бы ощутить того спокойствия, дарованного отчуждённостью, ещё хотя бы несколько часов.       К сожалению, та игривость, с которой ранее Пак заигрывал к возлюбленному, улетучилась раньше, чем алкоголь перестал кружить голову. Чонсон поднялся на ноги не с первой попытки. Упав сначала на колени, слушая прерывистое дыхание Яна, уперевшись рукой в быльце старого кресла, на котором когда-то, запрокинув ногу на ногу, так любил растянуться его отец вместе с дешёвой сигаретой меж пальцев, наконец, парень поднялся на ватные ноги, чувствуя, как все его органы словно оказались у горла.       Чонсон засмеялся. Чонвон не мог понять почему. И всё же невеселый смех разносился эхом по коридорам старого дома, от чего мурашки бежали по чонвоновой спине. Он знал. Знал, но предпочёл сделать вид, что не замечал. Чонсон был разбит. Всё его самообладание, что когда-то заставляло Яна не обращать внимания на боль и двигаться дальше, превращалось в пыль и осыпалось у его ног. И как бы сильно Чонвон себя ни винил, он убедил себя в том, что если притворится, что не знает, то так будет лучше для самого парня. Разве мог он признать, что боялся? Раз он предпочёл прятаться за ширмой, кажется, ответ был очевиден.       Желчь покалывала язык Яна, когда он вцепился в чонсонов локоть, помогая тому присесть. Переминаясь с ноги на ногу, вскоре он опустился на диван рядом, вжимая пальцы в вычурную ручку белой трости. Чонвон ненавидел то молчание, паразитом поселившееся в комнате. Ян ненавидел и себя за то, что не знал, что должен был сказать. Однако отчего-то этим вечером молчание казалось невыносимым.       Ещё утром они резвились на кухне, отбивая друг у друга завтрак, ещё утром Пак целовал его, обещая, что, как закончит с работой, вернётся домой, дабы приготовить ужин. Однако теперь, казалось, Пак забыл обо всех обещаниях, которые давал. И Чонвон не мог винить его, однако у него хорошо выходило винить во всём себя.       Ян наблюдал за тем, как Чонсон массировал виски, периодически переключаясь на точку на лбу. Наблюдал и за тем, как парень боролся с ведомыми только тому бесами. И всё же, когда напряжённую тишину меж ними буквально можно было резать ножом, Чонвон, повернувшись к возлюбленному лицом, тихо начал:       — У тебя был тяжёлый день, — скручивая пальцы, ощущая, как сердце подкатило к горлу, Чонвон старался сделать всё, что было в его силах, чтобы его голос звучал спокойным. Чонсон на выдохе кивнул, зарываясь пальцами в уложенные волосы, пряча лицо в сгибе локтей. — Тогда я приготовлю тебе похмелочный суп, — закончил Ян, упирая трость в пол, вставая на дрожащие ноги, игнорируя разлившуюся по телу боль.       И хотел только парень ступить в сторону их небольшой кухни, как протянутая рука обхватила его, а Чонсон, не поднимая головы, прошептал:       — Останься со мной, пожалуйста, — чонвоново сердце, казалось, пропустило удар.       Парень неуверенно кивнул, может, что-то даже промычал в ответ, когда Чонсон несильно потянул хрупкое тело на себя, осторожно умещая юношу на своих коленях.       — Ты сильно исхудал, Чонвонни, прости, это я виноват, — шептал Пак, мотая головой, обвивая рукой тонкую талию, — это всё моя вина, — лепетал он в изгиб чонвоновой шеи. Дыхание обжигало молочную кожу, заставляя Яна сминать ткань штанов в кулаки. Казалось, продолжи Чонсон в том же духе, и Чонвону придётся глотать свои всхлипывания, мирясь с удушающими чувствами, что вот-вот и превратились бы в ураган внутри него.       — В этом нет твоей вины, — тонкая рука, спрятанная под тёплыми рукавами домашнего свитера, подлетела к тёмным волосам на чонсоновом затылке. Чонвон гладил Пака по голове, повторяя: — Не вини себя.       Хотел бы знать Ян, почему всё обернулось так. Почему столь счастливый день оказался таким серым под вечер. Возможно, именно поэтому Чонвон вспомнил о брошюрах, что небольшими стопками лежали на столике перед креслом. Возможно, он вспомнил о них лишь потому, что припомнил собственное волнение, которое испытал сегодняшним днём, когда увидел их. Быть может, он надеялся на то, что широкая улыбка появится и на чонсоновом лице, и она не будет нисколько похожа на ту, натянутую, за которой обычно прятался Пак.       — Взгляни на это, — поддавшись чуть вперёд, держась одной рукой за чонсонову, переплетая их пальцы, юноша подцепил бумажки со стола, поднося те к лицу парня. — Когда я увидел их, подумал, что мы давно не выбирались отсюда. Подумал, что это будет хорошей возможностью беззаботно провести время друг с другом. Пожалуйста, взгляни, — знал бы Чонвон, как сильно блестели его глаза счастьем. Чонсон бы тоже увидел это (сумел бы насладиться этим моментом), подними он голову и взгляни на возлюбленного. Пак осторожно зажал меж пальцев тонкие листы, дёргаясь в сторону, дабы включить светильник, заливший комнату слабым жёлтым светом. Прошло какое-то время, прежде чем чонсоновы глаза сфокусировались на мелком тексте.       Чонвон вздрогнул, наблюдая, как брови вслед за губами сошлись в одну полоску. Наблюдал Ян и за тем, как плотно Чонсон сомкнул челюсти. Видел и то, как заиграли желваки. Чонвону это, определённо, не нравилось. И всё же, Ян, сидя на коленях парня, наблюдал, как гнев расходился телом возлюбленного.       Не на это Чонвон рассчитывал.       — Что это значит, Чонвон-и? — казалось, ласковое обращение сорвалось с чонсоновых губ почти ругательством.       Ян проглотил не пойми от чего навернувшиеся на глаза слёзы, а, опустив подрагивающие ладони на колени, спокойно ответил:       — Давай съездим в Англию, Чонсон, — улыбка на лице Яна выглядела настолько же натянутой, насколько и чувствовалась самому юноше. Осторожно взяв свободную чонсонову ладонь, он ухватился в неё двумя руками. — Давай поедем, пожалуйста.       Пак вновь опустил взгляд на брошюры с такими громкими обещаниями о прекрасном отдыхе в Англии и сумасшедшими ценами за это. Стоило только посмотреть на них вновь, как всё тело охватывало ядовитой раздражённостью, которую не заметить Чонвон не мог.       — Что не так? — осторожно спросил Ян, когда парень выдернул свою руку из его ладоней, прикрывая глаза. Хотел бы Чонвон понять, что же съедало его возлюбленного живьём. И всё же парень молчал. Тогда Чонвон заговорил вновь: — Мы сможем отправиться туда на корабле, остановимся в гостинице на несколько недель, проведём, наконец, время вместе. Разве это не прекрасно?       — Ты всё думаешь, что это так просто, Ян Чонвон? — парень не заметил, в какой момент перешёл на крик.       Ян сжался, желая спрятаться, глядя на разъярённого Чонсона. Он бы соврал, если бы сказал, что сейчас тот не пугал его. Вероятно, всё дело было в ледяном взгляде тёплых карих глаз, что уставились на его лицо, словно так парень нашёл бы ответы на свои неозвученные вопросы. Ком подкатил к горлу, и Ян постарался сморгнуть слёзы раньше, чем их увидел юноша.       — Но разве… — открыл было рот Ян, стараясь совладать с собой.       — Нет, — не желая выслушивать ничего из того, что хотел сказать Ян, отрезал Чонсон. — Мы не поедем.       — Почему? — юноша дёрнулся на чонсоновых бёдрах, садясь так, чтобы лица их оказались напротив. И когда он хотел было коснуться лица парня, тот схватил его ладонь, не давая сделать этого.       Ян стиснул зубы то ли от боли в запястье, то ли от ядовитой обиды.       — У нас нет денег, Ян Чонвон! — казалось, ещё немного, и парень сорвётся. Сорвётся и сделает то, о чём потом будет жалеть. — Понимаешь? — чонсоново лицо больше не светилось радостью. Вместо неё осталось ощутимое раздражение, что резало Яну сердце. — Ты прячешься в своём магазинчике, сбегая от реальности! Прячешься, потому что тебе так легче. Но порядок вещей от этого не меняется! — слова сорвались с губ раньше, чем Пак сумел бы их осмыслить. Разве не шло это в разрез с тем, что он говорил Джеюну этим вечером? Чонсон был слишком зол и пьян, чтобы подумать об этом. — И не изменится! Я не могу отдать последние деньги на то, чтобы обслуживать всё, чего тебе хочется. Я устал от этого! Ты можешь это понять, Чонвон?       Возможно, не будь Чонсон пьян, он бы никогда не сказал этого. И Чонвон не знал, плакать ему или смеяться.       Дыхание Яна спёрло. Юноша замер на чонсоновых коленях, желая разглядеть во взгляде парня хоть что-то помимо ярости. Но ничего не было. Ни единого проблеска.       — Я хочу почувствовать себя живым, разве этого не достаточно? — ком подкатил к горлу юноши. — Я хочу лишь на время забыть об обстоятельствах, хочу притвориться, Пак Чонсон. Хочу притвориться, что со мной всё нормально, что всё нормально с нами.       Кусая губы, стискивая челюсти до расходящейся боли в зубах, глотая слёзы и рвавшиеся из горла всхлипывания, Чонвон, ухватившись за трость, неуклюже поднялся с колен юноши, ничего не ответив. Его трясло, и сейчас плевать ему было на то, как он выглядел в глазах Пака. Тому нужно было остыть. Плотно поджав губы, опираясь на трость, кивнув напоследок, что парню нужно протрезветь, Чонвон зашагал по коридору так быстро, насколько мог, чтобы захлопнуть за спиной дверь спальни, запирая ту на ключ.       «Значит, об этом он думал последнее время, — эта мысль пронзала сердце тысячью клинками. — Значит, вот, что терзало его сознание, — сердце защемило в груди, когда юноша лёг на кровать, свернувшись под одеялом. — Всё потому, что ты жалок, Ян Чонвон!»       В ту ночь Ян дал волю слезам, не обращая внимания ни на настойчивые стуки в дверь, что прекратились ближе к утру, ни на тихое бормотание в коридоре. Казалось, больше было не важно, что желал сказать Чонсон, — всё, о чём он думал на самом деле, уже сорвалось с его губ. А значит, во всём остальном больше не было смысла.       Ян покинул дом рано утром, оставив пару тостов на кухне, лишь убеждая себя в том, что ему не было дела. Только оказавшись перед витринами маленького цветочного магазина на одной из торговых площадей, заметил юноша, насколько сильно опухли его глаза, что вынудило парня поднять свободную руку и коснуться горячего лица. И, глядя на нечёткое отражение, Ян лишь приходил к одной и той же мысли, что словно брала в плен всё его сознание: «Тебе ничего не изменить». Это причиняло боль.       Чонвон буквально ввалился внутрь магазинчика, делая неравномерные вдохи, сопровождающиеся сипом, который юноше не нравился. Чонсон был прав, и Ян понимал это, и всё же перестать прятаться в первую очередь от самого себя юноша не мог. Вероятно, именно поэтому парень погрузился в работу, разместившись на небольшом стульчике в углу — отставив трость так далеко, чтобы не цепляться за неё взглядом. И продолжал бы юноша и дальше с осторожностью подрезать стебельки, аккуратно избавляться от колючек и листьев, продолжая копаться в своём прошлом (если быть честным — в их с Чонсоном воспоминаниях), если бы кто-то не распахнул двери магазинчика, впуская внутрь холодный воздух.       Ян лишь сделал вид, что не был расстроен, когда на пороге увидел Сонхуна. И дело было не в том, что парню не были рады (Пак приходил каждую неделю, интересуясь, не нужна ли Яну помощь, заведомо зная, какой парень даст ответ), а в том, что так или иначе Чонвон теплил надежду, что на пороге окажется Чонсон.       — Как же глупо, — на выдохе прошептал юноша, мотая головой из стороны в сторону. Однако стоило Паку остановиться около небольших вазонов, как юноша стёр своё раздражение с лица, заменяя то улыбкой — не настолько фальшивой, надеялся Ян, насколько она ощущалась для него самого.       — Кажется, ты рановато, — пожимая плечами, протягивая небольшой термос с кипятком, пролепетал Сонхун, делая несколько шагов вперёд, чтобы заключить Чонвона в недолгие объятия.       — Не было настроения оставаться дома, — только и бросил Ян, уткнувшись носом в колючее пальто парня. — Поэтому я решил закончить с букетами как можно раньше, возможно, рассчитывая на дополнительную плату, — тихо засмеялся юноша, похлопывая парня по спине, и тот отстранился.       Стоило Яну запрокинуть голову, чтобы увидеть широкую улыбку на сонхуновом лице, как такая же — кажется, на этот раз искренняя — окрасила и его губы.       — Тогда не должен ли я уйти сейчас? — со смехом сказал Сонхун, а уже через мгновение получил удар от Яна по руке. Это было ясно: парень мог шутить, что уйдёт, однако всё равно останется в цветочном, даже если для него у Яна не найдётся работы.       Для Чонвона всё ещё оставалось непонятным то, почему юноша приходил к нему каждую неделю. Не было похоже на то, что парень желал проверять качество проделанной работы (что уж говорить, что парень был рядом начиная с самых эскизов, и сейчас, когда большая часть из свадебных букетов из сухоцветов уже собрана), как раз Чонвон всё чаще и чаще приходил к мысли, что Сонхун искал то спокойствие, которое смог найти в этом небольшом цветочном магазине. Чонвон не произнесёт этого вслух, но был в самом деле рад, если это было так. Возможно, всё дело было во всех этих подготовках, которыми занимался сам Пак. А, возможно, всё дело было в неспокойном Шим Джеюне, который порой, как считал сам Ян, делал слишком много, чтобы доказать подлинность своих чувств. И пусть Чонвон в искренности Шима не сомневался, однако такого способа не одобрял.       И всё же, притянув свободный стул, Ян бросил в ответ что-то похожее на: «раз ты мне так доверяешь, то позволь пофантазировать в твоё отсутствие» — и со смехом вернулся на своё место. Сонхун, прыснув со смеху, занял место рядом уже через несколько минут, держа две простые чашки, что стояли под небольшим прилавком, наполненные горячим чаем.       Он протянул одну из них Яну, вынуждая того вновь опустить уже не колючие стебли цветов, обхватывая небольшую чашку двумя руками. Чонвон был благодарен, — не только за чай — пусть слова так и не рвались наружу.       Парень точно не уверен, сколько прошло времени, пока они сидели в тишине, обмениваясь неловкими взглядами, прежде чем Сонхун, пропустив пятерню через тёмные как смоль волосы, сказал:       — Чонсон искал тебя, — в его голосе ни обеспокоенности, ни большой заинтересованности. Казалось, Пак бросил это невзначай, как будто бы просто пришлось к слову, когда на самом деле слова долго вертелись на языке, а необходимость, чтобы они прозвучали, зудела под кожей.       Чонвон вздёрнул подбородок.       — Я от него не прятался, — быть может, теперь парень врал не только самому себе. И всё же, в самом деле! Чонсон знал, где отыскать парня, если бы хотел. И вот теперь Яну казалось, что Пак не хотел, раз подослал Сонхуна, дозвонившись в резиденцию Шима рано утром.       Чонвон старался не злиться. Не стоило уточнения, что поджатые губы и прищуренные глаза говорили об обратном.       — Ему показалось иначе, — наверно, Пак вот-вот и начнёт о чём-то его уговаривать: что-то звучало такое в его голосе, что не давало Чонвону покоя.       — И зачем же ещё он тревожил опоившего его ночью Джеюна? — интерес не клубился внутри Яна, не будоражил сознание, не взывал к возбуждению. Парень заставлял себя не чувствовать ничего. Даже злости.       — Он собирался одолжить у него денег.       Чонвон подавился подступившим к горлу комом. Он не поднял на парня глаза, часто моргая.       — Не знаю, что у них там происходит, — Сонхун причмокнул губами, заламывая пальцы. — Я быстро собрался, чтобы найти тебя здесь.       Чонвон только сейчас заметил, что парень в самом деле собирался наспех: рукава льняной рубашки расстёгнуты, а именные запонки отсутствовали; пиджак накинут на плечи без тёмной жилетки под ним, а на штанах, пусть и таких же чёрных, виднелось тёмное пятно. И даже так Пак Сонхун выглядел замечательно — так, словно ему не было места рядом с Чонвоном.       Ян шумно втянул воздух через раздувшиеся ноздри.       — Это не моё дело, — на выходе слова прозвучали сдавленно, как будто кто-то обернул руку вокруг юношеской шеи, надавливая на горло.       Парень слышал, как Сонхун цыкнул, вертя в руках лилию, уставившись в её центр немигающим взглядом. И всё же Чонвон обманываться не стал, заведомо зная, что парень не оставит это просто так.       — А мне кажется, что твоё, — Ян шумно выдохнул, подавая своё напущенное недовольство на блюдечке. — Не убегай от него, как убегаешь от себя. Он правда хочет помочь. И Джеюн тоже, — Сонхун заламывал пальцы, почти чувствуя, как слова повязли в воздухе между ними. Возможно, он в самом деле немного переборщил. И всё же хоть кто-то должен был набраться смелости произнести это вслух.       — Это сложно.       Правда полосила по лицу. Казалось, Чонвон всё ещё злился, но дело было не в том, что Чонсон плевался гневными словами, а в том, что продолжал его жалеть, огораживая от всего, позволяя жить в идеальном, но гниющем из самого основания мирке. Чонвон не просил огораживать его от проблем. Никогда не просил. И всё же все: собственная семья, Чонсон, и даже Пак Сонхун, раньше не имевший к нему никакого отношения, — делали именно это. Стоило признать и наконец сказать это вслух, что Чонвон не любил те жалостливые взгляды, пробирающие до самих костей, лезущие в душу; ненавидел те бессмысленные советы и бесполезную помощь, словно ни с чем не мог справиться сам.       Чонвон ненавидел себя за свою бесполезность.       Он не вспомнит, что сказал тогда Сонхун, и о чём они говорили дальше, собирая большой букет, что должен был держать жених. Выходя из лавки под вечер, он будет помнить лишь то, как старательно сдерживал рвавшиеся из груди рыдания, прикусывая губу до крови так, что та немного опухла, и то, как старательно боролся с внутренними демонами, танцующими внутри сознания и напевающими мелодию его собственного отчаяния.       «Ты жалок и в самом деле бесполезен», — завывали в тот день они так часто, что к вечеру пришлось в самом деле в это поверить.       И всё же Чонвон думал, что повёл себя глупо. Возможно, толк от Пак Сонхуна всё же был. Вероятно, парню не стоило тогда злиться: Чонсон был пьян и, быть может, стоило поблагодарить Судьбу за то, что парень наконец сказал то, что не давало ему покоя. И всё же Чонвон вспылил. Ян надеялся, что Пак сможет простить его за это.       Он подумал, что пора переставать прятаться, когда медленно шёл по брусчатой аллее, а его трость с глухим звуком ударялась о камни. Пальто развивалось на пронзающем мурашками тело ветру, а стук деревянных колёс повозок гудел в голове. Боль отдавалась где-то за глазами, заставляя зажать меж пальцами переносицу, заведомо зная, что это не поможет. Чонвону пора было вернуться домой. Не только для того, чтобы принять очередную дозу морфина — «как же хорошо от него становилось в моменте!» — а и для того, чтобы наткнуться там на Пак Чонсона, отбросить чёртову трость, а вместе с ней и горькую тревожность, и вину, и обвить руками упругое тело, а после сказать, каким дураком он на самом деле был.       Потому что как бы там ни было… Чонвон любил его. Всегда.       От магазинчика до дома, Чонвон знал, две тысячи сто восемьдесят два шага. Чонвон преодолел их за сорок минут, ступая медленно не потому, что навязчивая мысль поговорить с Паком разрывала его сознание, а потому, что ковыляющая нога так и напоминала о его беспомощности.       Ян осторожно отворил скрипучую дверь, почти не зная, что должен был сказать, стоит парню выйти в прихожую. Чонсон показался из-за угла и выглядел обеспокоенным, сведя брови на лбу и нервно облизывая губы. А потом Ян не думал дважды, прежде чем сделать шаг, ещё один и ещё, и в конце концов уткнуться носом в мускулистую грудь и протяжно всхлипнуть. И будь он проклят — если этого ещё не случилось — но руки парня на собственной талии ощущались правильно.       — Я должен извиниться, — его слова прозвучали приглушённо. То ли из-за сформировавшегося в горле горького кома, то ли потому, что слова тонули в цветочном фартуке на Чонсоне. Чонвон не собирался думать об этом.       Рука Чонсона легла ему на затылок поверх волос, гладя похлопывающими движениями, пока Чонвон втягивал через раздувшиеся ноздри наполненный специями воздух, прикрыв глаза. Казалось, продолжи они так стоять и молчать, и парень в самом деле не сможет сдерживать рыданий — Чонвон не мнительный, он просто долго всё держал в себе. Однако этого не потребовалось. Чонсон заговорил, и голос его звучал мягко и тихо:       — Это я должен быть тем, кто извиняется.       Чонвон был одновременно согласен и категорически не согласен вовсе. Он точно не уверен, как это описать, и всё же это чувство роилось внутри груди, царапая кожу изнутри. Ещё бы утром, встреть он парня в прихожей, был уверен, что именно Чонсон должен был быть тем, кому стоило чувствовать вину. Теперь же ему казалось, что виноваты были они оба: Чонсону стоило рассказать о его проблемах раньше — они бы нашли выход, парень уверен! — а Чонвону не стоило так резко реагировать. И всё же сейчас, казалось, это было не важно.       Скажи кто-нибудь сейчас Чонвону, что он выглядел глупо и неуместно, он бы согласился — по крайней мере это было именно то, как он себя чувствовал. Тяжело дыша, не зная точно, что ощущал, он уткнул ладонь в чонсонову грудь, неосознанно чуть поджал пальцы и разогнул руку в локте, увеличивая меж ними расстояние, хотя желание сделать радикально противоположное было куда больше.       — Мы оба виноваты. Остановимся на этом, — неловко скребя затылок короткими ногтями, Чонвон сделал неуверенный шаг назад.       И когда только он выпустил трость из пальцев?       Он пошатнулся, и Пак выбросил руку, чтобы поймать его, и неловкая улыбка появилась на его губах.       — Я приготовил ужин, давай поедим, — и Чонвон вновь почти ненавидел себя за то, что только кивнул в ответ, хотя так много слов вертелось в голове, зудя на языке.       Они осторожно прошли на кухню, где на небольшом столе расположилась пара длинных свеч в подсвечниках, бутылка вина — точно из коллекции, которую раньше парень и трогать бы не стал, — и пара белоснежных тарелок рядом — когда-то, ещё до болезни, Чонвон был тем, кто сказал, что ни за что не согласится сидеть по разные стороны стола, потому что это создавало ощущение, что они вовсе не были близки. В большом блюде дымилась пряная запечённая курица. Пар танцевал над ней, закручивался, дразнил огонь на свечах и разносил по комнате приятный запах специй. Чонвон вдохнул полной грудью, вовсе неграциозно падая на выдвинутый Чонсоном стул. И он был рад, что тот никак это не прокомментировал. Парень сел рядом, и Чонвон вновь ощутил острый укол вины за ту повисшую меж ними тишину.       «Разве так было всегда после ссор?» — вопрос не давал парню покоя. Возможно, потому что ответ «нет» пульсировал под кожей, а быть может, дело было всё же в чём-то другом. Он не стал разбираться, давая себе слово, что подумает об этом позже, если ситуация не исчерпает сама себя.       Ковыряясь в тарелке, вилкой скребя по белому блюду, Чонвон не глядел в него. Он уставился на Чонсона — отдохнувшего, стоило признать, — почти не в силах отвести взгляд. Тот неловко сглотнул, и его адамово яблоко дёрнулось, и парню бы увести взгляд, стоило Чонсону поднять свой, однако он не нашёл в себе ни сил, ни желания сделать это.       Чонвон наблюдал, как улыбка тронула его губы, и Чонсон чуть прикусил нижнюю.       — Мне кажется, или ты пытаешься съесть не курицу, а меня своим взглядом, — и он бросил это так невзначай, уставившись обратно в свою тарелку, подхватив бокал вина, что Ян чуть не поперхнулся вставшим поперёк горла воздухом. Чонвон захлопал глазами, то и дело только открывая и закрывая рот, так и не вымолвив и слова, а когда всё-таки оставил эту жалкую попытку, Чонсон с лёгким рокотом, чуть подаваясь вперёд, начал: — У меня есть для тебя кое-что, — уцепившись тонкими пальцами в свой бокал, Чонвон почти не желал предполагать, что же это было. Он заломил бровь, не желая отстраняться, вынуждая парня продолжить. Чонсон в одно лёгкое движение встал на ноги (Ян удержался, лишь бы не скривить губы: в последний раз так же легко он мог двигаться… давно), прошагал к растянувшемуся вдоль стены резному комоду с жуткими, как думалось самому Чонвону, головами львов вместо ножек, выдвинул ящик с лёгким хрустом, а после так же поспешно вернулся на своё место, а Ян словил себя на мысли, что до сих пор не мог оторвать от него взгляда. Если это вообще когда-либо было возможно — не смотреть на Пак Чонсона. Казалось, он начал понимать, почему донедавно ходившие в его антикварную лавку девушки вздыхали и скрывались за широкими веерами, постукивая тонкими пальчиками по основанию. Потому что Чонсон был красив, и Чонвон точно не уверен, почему тот всё ещё остался с ним. Несмотря на то, что парень был обузой. И Ян сомневается, что только для себя самого. Он шумно выдохнул, в тщетной попытке отгоняя нежеланные мысли, когда вновь обратился вслух, а Чонсон залепетал: — Я думаю, нам всё же не помешает время, чтобы отдохнуть. Вдвоём. Вместе.       Он протянул аккуратно сложенный конверт, и Чонвон почти боялся принять его, чтобы подтвердить: Пак Чонсон в самом деле был глуп и купил билеты. Огонь свечей, колыхаясь, словно насмеивался над парнем. Ян не заметил, как его руки задрожали. Он принял конверт, осторожно раскрыл торчащий уголок и удостоверился: парень в самом деле сделал это.       — Ты купил их… — Чонвон точно не знал, из-за чего его трясло на самом деле. Чонсон кивнул, касаясь стаканом алыми губами из-за винного налёта, и пригубил, смачивая горло. Чонвон выудил два листа со штампом, вглядываясь в буквы. — Билеты в первый класс? — он проговаривал всё, что видел, лишь потому, что не верил. Чонсон вновь кивнул, сдерживая улыбку.       «Ваше путешествие начнётся с беспрецедентного комфорта и роскоши на борту «Элизиума»!» — гласила надпись на билете витиеватым шрифтом.       Яну пришлось проморгаться пару раз, замять уголок и тяжело выдохнуть, чтобы наконец полностью осознать: Чонсон в самом деле это сделал. Оставалось лишь надеяться, что не из жалости (в противном случае, Чонвон будет тем, кто вгрызётся ему в шею).       — Ты был прав, Чонвон, — на выдохе, подаваясь вперёд, пролепетал Чонсон. — Я был слишком увлечён своей антикварной лавкой, чтобы понять, как на самом деле устал. Поэтому Чонвон-и всегда прав, — зарывшись пальцами в волосы, парень трепал Чонвона по волосам на затылке, и он ничего не смог с собой поделать, кроме как подставиться под эти движения, прикусывая губу.       — Мы правда поедем? — Чонвон не знал, зачем спрашивал, но стоило это сделать, и он почувствовал себя глупо.       И всё же Пак не позволил ему раствориться в этом чувстве, заметив, как зарделись щёки юноши, когда ответил:       — Правда едем.       И, казалось, Чонвон больше не найдёт себе места.       Должен ли был он сказать, что знал, что парень занял денег у Шима, или ему стоило промолчать? Должен был сказать, что как только они вернутся, Ян найдёт для себя другую работу и перестанет прятаться в своём магазине? Должен был ли он сказать, что у него было несколько тысяч на счету в банке?       Вопросы крутились каруселью в голове, не находя ответов.       Чонвон точно не уверен, в какой момент нашёл в себе силы подняться со стула, и уж точно не скажет, как оказался у Пака на коленях (упал ли он, потому что ноги онемели, или потому, что так захотел?). И всё же Чонвон хорошо помнил, как обхватил его лицо двумя руками, пролепетал что-то наподобие «спасибо» и «я люблю тебя», а после опустил губы, соединяя с чонсоновыми. Его язык вёл по алому налёту вина на припухших губах Чонсона, и Ян прикрыл глаза. Он сминал губы, причмокивая, отстранялся и снова подавался вперёд, обводя контур. Чонсоновы ладони на собственной талии ощущались донельзя правильно. Жар волнами расходился от места, где его горячая рука соприкасалась с кожей под тонкой шёлковой рубашкой, и Чонвон чувствовал себя тем танцующим огоньком свечи — ещё немного, и он вытянется, а после спалит всё на своём пути.       Чонвон тогда не сказал, что знал о их с Джеюном сделке. В тот миг он лишь пообещал себе, что постарается всё изменить. И начнёт с себя.

* * *

«Порой я думал, что мы могли бы быть счастливы. Несмотря на проблемы. Несмотря ни на что. Ты заставлял меня верить в это. Говорил, ждать лучшего и не надеяться на худшее. Но теперь, когда нас разделяет непроглядная, обволакивающая влажным холодом тьма, я не могу поверить, что у нас есть шанс, Ян Чонвон. Я лишь надеюсь, что меня ты не увидишь. ноябрь 1Х21».

      Чонвон был счастлив.       Это всё, что волновало Пак Чонсона.       И всё же иди пойми, что творилось в голове у юноши.       Чонсон сидел на диванчике, собрав ноги и выпрямив спину, когда Чонвон, стуча тростью, носился из одной комнаты в другую, всё бубня что-то, что парень разобрать не мог. Казалось, он собирался перевезти с собой половину их скромного (по меркам кого, хотелось спросить) жилища, дабы в целости перевезти в Англию, чтобы через месяц проделать то же самое. Двое сундуков, раскинувшись у входной двери, казались Чонсону ненужным барахлом, но отговаривать Чонвона парень не стал. Он позволит юноше всё, чего тот собирался пожелать, а дальше… А дальше с проблемами они встретятся вместе. За прошедшие несколько дней Чонсон всё чаще спотыкался об эту мысль, убеждая — или, по крайней мере, стараясь это сделать — себя, что всё это к лучшему, что всё это правильно. На самом деле, давно пора было закрыть антикварную лавку и вернуться в отцовский бизнес. И пусть парень ещё не знал, как собирался это сделать, считал, что у него было больше чем достаточно времени, чтобы обдумать свой следующий шаг, заведомо зная, что перед встречей придётся с горечью проглотить собственное достоинство, но до этого момента, казалось, было ещё слишком далеко.       Парень отбивал указательным пальцем по нижней припухшей губе, с наполнившим грудь трепетом наблюдая, как Чонвон метался по дому, толком не зная, с чего начать и к чему притронуться. И Чонсон признается, что никогда после падения раньше не видел юношу таким… живым и настоящим.       Вероятно, не стучи парень по кафельному полу резной тростью, Чонсон бы в самом деле не смог бы избавиться от мысли, что всё так, как должно быть: Чонвон не болен и между ними всё не трещало по швам.       Чонсон поджал губы, а Ян, проскальзывая мимо, сделал вид, что не заметил.       Скажи кто-то Чонсону, что они едут в Англию, Пак бы посмеялся ему в лицо и нисколько не поверил. Однако сейчас, когда билеты поблёскивали золотом на антикварном столике, а в кармане не осталось и гроша, это ощущалось правдой, в которую приходилось поверить. Чонсон лишь заставлял себя не жалеть.       Он не заметил, как Чонвон остановился напротив, держа в руке две пары лаковых туфель с длинным носком, и опомнился Пак лишь тогда, стоило Яну цыкнуть и уже было развернуться, лепеча что-то про то, что от него никакой пользы.       — Что ты говорил? — он заломил бровь, поднимая недоумённый взгляд на уже собиравшегося уйти юношу. Тот развернулся к нему так резко, что от неожиданности вздох сорвался с чонсоновых губ и в тишине гостиной прозвучал почти что оглушающе. Чонвоновы губы растянулись в лёгкой улыбке.       — Спрашивал, какие туфли подойдут к тому изумрудному костюму, — он вновь поднял вверх две пары туфель — лакированные чёрные с вытянутым носком и фарфорово-белые на чёрной тонкой подошве и небольшом каблуке. Чонсон указал на чёрные, юноша довольно замычал. — Какой костюм собираешься взять ты? — вопрос прозвучал с нотками переполняющего парня интереса.       Чонсон заломил бровь. На самом деле, ему не похвастаться таким же обширным выбором одежды, от которой ломился чонвонов шкаф. Потому он не размышлял много, прежде чем поглядеть сначала на парня, потом на свой чёрный костюм и в итоге указать на него. Чонвон легко засмеялся раньше, чем парень успел объяснить.       — Нет-нет, ты не сможешь пойти на торжественное открытие и бал в этом, — он указал на пиджак и жилетку под ним. Никаких украшений, ничего лишнего. — Там будет дресс-код! — Ян вскинул руки для драматичности. Чонсон не сдерживал улыбки.       — Предлагаешь мне выбрать что-то из твоего? — Чонсон задёргал бровями, на что-то намекая. На самом деле, Чонвон бы предпочёл, чтобы парень не надевал ничего, но не сможет же он разделять вид нагого Чонсона со всеми. Это было бы по меньшей мере невежливо! Ян захихикал, не объясняя причины, и на самом деле Чонсону не нужно было спрашивать, чтобы понять. — Или наконец примерить костюм горничной, хотя он был твоим? Чонвон подавился, выставляя руку перед собой.       Это была чонсонова шутка на один из праздников, и парень точно не уверен, зачем на самом деле сохранил его — и нет, вовсе не потому, что периодически надевал его, завязывая бантики на подвязках на бёдрах, представляя то, о чём говорить вслух не решался бы (следовало убеждать себя лучше, Чонвон-а). И вот теперь Пак вспомнил о нём. И Ян бы отдал бы душу демону, лишь бы не краснеть под пристальным взглядом, но похотливого демона не нашлось, потому пришлось цыкнуть, махнуть рукой и отвернуться, спрятав лицо.       — Я подберу тебе что-то из своего. Это хорошая идея.       Чонсон зарокотал, откидываясь на спинку дивана, а Чонвон поспешил в комнату. Пак не станет скрывать: ему нравилось видеть парня таким. И он бы многое отдал, чтобы продлить этот миг. Ян вернулся через минуту с двумя выглаженными костюмами на плечиках. Один — светло-голубой, другой — тёмно-винный, парень назвал бы его почти кровавым.       — Всё думаю, этот подходит к тону твоей кожи, — юноша вытянул руку, прикрыв один глаз, и словно примерял костюм на парня перед собой. Чонсон замер. — А этот хорошо будет смотреться вместе с моим, — парень сделал то же самое со вторыми плечиками, повисшими на пальцах. — Что скажешь?       — Я в самом деле должен выбирать? — Пак заломил пальцы, а Ян закусил губу, опираясь на трость: нога стала болеть сильнее, а парень не стал принимать морфин, Чонсон почти в этом уверен. Чонвон говорил, ему не нравилось то чувство после лекарства: словно он не принадлежал ни себе, ни кому-либо ещё. И пусть действенность препарата парень отрицать не собирался, принимать больше необходимого он не собирался. Чонвон всегда терпел до последнего, и Чонсон не думал, что в этот раз это было бы иначе. Пак поджал губы, но после постарался вернуть выражению бывалую игривость.       — Я не стану на тебя давить, если ты против, — и что-то звучало такое в юношеском голосе, что заставляло почувствовать колящую сердце вину. Возможно, это только чонсонова проблема, и он надумывал, но отпустить это чувство получилось с трудом.       — Нет, я думаю, ты прав. Кажется, второй в самом деле будет смотреться лучше. Возьмём его, м?       Чонвон закивал, разворачиваясь на пятках в комнату.       К концу вечера третий сундук был набит до отказа.       «Элизиум» до недавнего времени был военным кораблём. Чонсон навёл справки. И всё же он выглядел внушительно. Парню пришлось спрятать поднявший голову страх за колкими высказываниями, стоило выбраться из гудевшего автомобиля на не менее шумную улицу у причала. Чонвон щебетал о чём-то с шофёром, пока тот, надрывая спину, выгружал сундуки, а Пак, тяжело дыша, глядел на громадину, растянувшуюся перед собой.       Корабль во всю готовился к отплытию. Из широких труб, заплетаясь и танцуя в воздухе во мрачном танце, валил дым, экипаж сновал по надстройке, а вокруг трубила музыка и звенели голоса. На самом деле, до прибытия Чонсон в полной мере не осознавал, на что с трудом согласился. Однако стоило остановиться перед лайнером, как осознание ударило по голове необъяснимым страхом. И Чонсон вряд ли сможет объяснить, спроси у него кто, но что-то ощущалось почти неправильным. Пак лишь постарался убедить себя в том, что во всю ту роскошь, что готов был предложить круиз, они с Чонвоном, оставаясь на мели, нисколько не вписывались. Чонсону казалось, что это вполне достойное объяснение.       Ян остановился рядом, а Пак не заметил. Он дёрнулся и повернулся к нему лишь тогда, когда парень опустил ладонь ему на плечо в нежном, почти неуверенном жесте, чуть сжимая напряжённые мышцы пальцами. Чонсон повернулся к нему, когда тот восторженно залепетал:       — Почти не могу поверить, что мы здесь, — и Ян звучал влюблённо — так, словно только об этом мог мечтать. Чонсон постарается разделить его восторг, стоит только липкому страху вернуться обратно под кожу — туда, где он сможет его контролировать.       Чонсон замычал в ответ, проглатывая вставший посреди горла ком. Чонвон просунул руку под локоть парня, прильнув так близко, что ткань его пальто, казалось, намертво склеилась с длинным пальто Чонсона. Он втянул через раздувшиеся ноздри прохладный воздух раннего утра, позволяя холоду раствориться в теле. Чонсон постарается оставаться спокойным, если не хотел испортить Чонвону путешествие. Оставалось надеяться, что у него не было морской болезни. Он очень надеялся на это.       Они ступили на подвесной широкий мостик, ведущий прямо к растянувшемуся лайнеру, ступая в гул восторженных голосов, всхлипов и то и дело звучавших ахов и охов. Чонсон точно не скажет, как долго они так стояли — ловя взгляды прохожих на своих сплетённых руках, слушая невообразимые истории о причинах поездок знатных дам в Англию, не веря и единому слову, — но когда наконец остановились у матроса и капитана в фирменной форме лайнера, а Ян нащупал позолоченные билеты, нервозность наконец отступила. Матрос принял билеты, робко — почти успешно скрывая за этим наигранность — улыбнулся, и капитан что-то сказал, но Чонсон не обратил внимания. Чонвон потянул его за собой внутрь, что-то щебеча о том, что вовсе не знал, как парню удалось выхватить билеты на каюту первого класса, а Пак не стал говорить, чего ему на самом деле это стоило — и в этот раз дело было вовсе не в деньгах.       Они прошли по узкому коридорчику, и их шаги эхом отдавались в ушах. А после вынырнули словно в совершенно иной мир, казалось бы слишком далёкий от реальности. Широкий холл встретил их угловатыми лестницами — такими большими, что на первый взгляд не скажешь, как высоко те тянулись — белым мрамором, тёмно-синими ковровыми дорожками, и россыпью нитей, тянувшихся линией витиеватых узоров по всему периметру холла, возвышаясь к потолку и сходясь в центре, свет сходился в огромной люстре, свисавшей с потолка почти что настоящей угрозой. Золото, переливаясь, заблестело в глазах. Чонвон застучал тростью и обернулся вокруг своей оси, стараясь словно вобрать в себя всё, что предлагало это место. Мраморные статуи у входа в бальный зал, держали по арфе в руках, стоя у входа с тяжёлыми резными дверьми, открытыми для всех желающих.       Чонсон не признается, но у него перехватило дыхание, а Чонвон сделает вид, что не заметил. Он потянул парня дальше по коридору, лавируя меж дамами в широких платьях — и как только те могли дышать в таком корсете? — и нисколько не удивлёнными джентльменами. Казалось, словно только их с Чонсоном так сильно впечатляла вся та роскошь, к которой остальные были привычны. Тут следовало задуматься вновь, что они не вписывались в это место, но Пак не станет произносить это вслух.       Чонвон глядел то на билеты в руке, то на длинный коридор перед собой, поднимаясь по широкой лестнице, ведущей к самой верхней палубе. Он стучал тростью, старательно игнорировал чужие взгляды и шепотки, а Чонсон плёлся следом, тщетно стараясь нацепить на лицо такое безразличное выражение, что он наконец мог бы влиться. Они прошли половину нескончаемого коридора, прежде чем остановиться у белых деревянных дверей каюты с двадцать седьмым номером. Чонвон не думал дважды, прежде чем отворить дверь выданным ключом и протиснуться внутрь, оставляя шум напыщенных богачей за дверьми. Сундуки стояли у прихожей, осторожно оставленные персоналом. Чонсон собирался разобраться с ними позже.       Внешняя каюта была больше, чем просто просторной. Чонсону не привыкнуть к излишествам богачей, но каюта в самом деле походила на их опустевший дом на суше, если была не больше. И парень не стал представлять, насколько большой должна была оказаться сьюта, прибережённая для особых гостей. Пак сглотнул, стараясь успеть за продвинувшимся внутрь Чонвоном, словно там его могла поджидать опасность. Ян двигался так быстро, что стоило удивиться и задуматься, не принял ли тот морфин сверх нормы (Чонвон не стал бы, и всё же), когда его движения казались такими лёгкими и не наполненными пронзающей костной боли.       Чонвон рыскал из одного угла в другой, рассматривая раскинувшиеся гобелены на тёмно-серых стенах, бросая неловкие взгляды на тянувшиеся к потолку колонны у кровати, придерживающие тонкую ткань над ней, чтобы после остановиться у широкого окна и замереть. Чонсон оказался рядом, опуская ладонь на тонкую талию, выводя большим пальцем круги на мягкой ткани. Чонвон дёрнул головой и опустил её на чонсоново плечо, когда послышался лязг и громкий скрежет, а якорь наконец был поднят. Чонсон уверен: дым повалил из массивных труб пуще прежнего, когда корабль наконец отплыл от причала, оставляя позади прощавшихся людей, покорно сдерживающих свои эмоции. Чонсон оставлял свой дом на долгие три месяца, собираясь ни о чём не жалеть. Чонвон был рядом, и это всё, что должно было иметь значение.       Они молчали какое-то время, тяжело дыша и думая каждый о своём. А потом Чонвон был первым, кто наконец нарушил тишину:       — Мы плывём в Англию… В это почти что сложно поверить, — осторожно разворачиваясь на пятках, он повернулся лицом к Чонсону, и лёгкая улыбка заиграла на его губах.       Пак поднял руку, щелкнув юношу по носу, чтобы после оставить осторожный поцелуй в уголке чужих губ и с неохотой отстраниться.       — Я обещал, что все твои мечты когда-нибудь станут явью. И я был бы последним идиотом, не позволь нам поехать, — на самом деле… Чонсон всё ещё не думал, что всё это было хорошей затеей, и всё же это не имело значения, а Чонвону не стоило об этом знать.       — Спасибо, — и парень подался вперёд и прильнул к чётко очерченным губам, не позволяя себе думать.       Чонсон обернул ладони вокруг чонвоновой талии, и трость из руки парня с гулким стуком выпала на пол. Ян даже не обратил внимания. Вдавливая пальцы в широкие плечи, чувствуя расползающийся жар, охватывающий тело и завладевающий сознанием, в чонсоновых руках Чонвон чувствовал себя в безопасности. Пак оторвал юношу от земли, придерживая за тонкие ноги под ягодицами, не отрываясь от манящих губ, сделал пару широких шагов лишь для того, чтобы в осторожном жесте опустить парня на мягкие простыни, а после навалиться сверху. И Чонсон продолжил бы то, что начал, довёл дело до конца, не собираясь думать, насколько на самом деле хороша была звукоизоляция, если бы Ян не выставил руку перед собой, упираясь в его грудь, увеличивая расстояние между ними. Чонсон театрально хмыкнул, а Чонвон, подавив смешок, сказал:       — Мы всё пропустим, если продолжим, — и голос его звучал так невинно, словно они собирались играть в шахматы весь день. Чонсон заломил бровь, облизывая губы.       — И чёрт бы на него, — ругательство сорвалось с чонсоновых губ, отзываясь вибрацией в чонвоновой груди. — У нас есть ещё много времени впереди.       — Кровать никуда не денется, господин Пак, — глядя почти что с вызовом, Чонвон глядел на парня сверху вниз, прижатый к простыням. — А мы пропустим торжественное открытие. Здесь столько мест, куда мы обязаны с тобой пойти!       И Чонвон состроил глазки, выглядя настолько невинным, насколько на самом деле не был, когда выводил круги на чонсоновой груди, и сам просил остановиться. Пак прерывисто выдохнул, шумно сглатывая, когда наконец отступил и помог юноше подняться. Тот с победной улыбкой сел на кровати, ведя ладонями по костюму. Ян дёрнул за рукава пальто, стягивая то с рук и складывая аккуратной стопкой у подушек.       — Ладно, — Чонсон провёл ладонью по волосам, пропуская через пальцы тёмные волосы, — твоя взяла. Идём. Но не вини меня в следующий раз, когда я не остановлюсь, — брови заиграли на его лбу, и Чонсону не нужно было произносить это вслух, чтобы Чонвон понял, о чём именно шла речь. Ян подавил улыбку, так и норовившую растянуть губы. Он кивнул, а после попытался подняться на ноги. Чонсон протянул ему трость. Чонвон с неохотой принял.       — Я собираюсь принять душ, а после мы пойдём на завтрак.       — Это приглашение? — если Чонсон на продолжение и надеялся, то Чонвон собирался его разочаровать.       Ян театрально закатил глаза, ступая за приоткрытые двери, и только Пак собирался присоединиться, как щёлкнул замок, с треском разбивая его фантазии.       «У нас ещё будет на это время, Чонвон-а».       Чонвон вышел из ванной через час лишь для того, чтобы впустить внутрь Чонсона и позволить тому обомлеть. Ему бы перестать удивляться и держать эмоции под контролем, запрятав вместе с тем и мысль, что они нисколько не вписывались в это место, но он не мог, а потому, стоило ступить в наполненную паром от горячей воды ванну, как не удивиться не получилось бы. Растянувшись вдоль стены, зеркало в полный рост вполне передавало чонсоново удивление любому, кто решил бы посмотреть. Круглая ванна, из которой продолжал танцевать пар, расположилась в центре, а позолоченные краники возвысились над ней. В углу, завиваясь и закручиваясь, вился плющ в горшке, поднимаясь к самому потолку и свисая ветками вниз, закрывая вид из крошечного окна. Светильники, замаскированные под свечи (хотелось спросить, уважал ли на самом деле экипаж достижения человечества, раз маскировал такие дорогие светильники под свечи), очерчивали комнату по периметру, жёлтым светом отливаясь от поверхности начищенного до блеска камня.       Нет. В самом деле. Чонсону бы перестать так реагировать. Иначе по меньшей мере он будет выглядеть глупо, войдя в многолюдные места и начав рассматривать всё, как сумасшедший.       Он открутил краник с холодной водой, плеская ту на лицо, а после так же поспешно вышел, глядя на остановившегося в прихожей Чонвона. Тот, упираясь рукой в трость, стоял у выхода, постукивая ногой.       — Куда пойдём? — нащупывая ключи в кармане пиджака, Чонсон не поднимал на парня взгляда.       Ян прочистил горло, прежде чем ответить:       — В театре собирается выступить Одинокий Мечтатель, — Чонвон звучал воодушевлённо. — Знаешь ведь, мне так давно не удавалось послушать его. Мы должны пойти.       Чонсон противиться не стал. Позволил Чонвону повести себя в театр, собираясь о многом не думать.       Они проскользили по пустому коридору, спустились на первый этаж, а после остановились у дверей в концертный зал, и не было ничего: ни очереди — словно возомнившие себя аристократами стали бы ждать хоть пару минут, чтобы получить то, чего хотели; всё им давалось слишком легко, и они привыкли к этому — ни громких голосов. Лишь приоткрытые двери в помещение с приглушённым светом, и тихая музыка на разогреве.       Они вошли внутрь, Ян обвёл помещение взглядом, а после спешно повёл их к соседним местам в центре зала, почти не веря в свою удачу. Он надавил на чонсоновы плечи, усаживая того на место, а после и сам опустился на бархатный стул рядом, массируя колено. Чонсон не стал напоминать про лекарство: Чонвон знал всё хорошо и сам.       Прошла по меньшей мере четверть часа, прежде чем софиты опустились на место посреди сцены, и из темноты, словно из ниоткуда появившись, вышел юноша. В своих чёрных одеждах, со сверкающим на шее украшением — явно не мужским и явно ему не по статусу — на сцене он казался на своём месте. Он с наигранной неловкостью поприветствовал собравшуюся аудиторию, а когда подал знак оркестру и музыка полилась по залу, прильнул к микрофону, начиная одну из полюбившихся публике песен.       Чонвон заёрзал на месте, и Пак почти спросил, что вызывало у него такое восхищение, однако парень начал первым:       — Говорят, что он выступал в барах, переодеваясь в девушку, — пролепетал Чонвон, наклонившись так близко, чтобы никто, кроме Чонсона, их не слышал. — Надевал платья, делал макияж и выступал перед всеми, обманывая мужчин. Это смешно, не правда ли? — он ущипнул Пака за плечо, прикрывая рот ладонью и хихикая. Чонвон в самом деле был счастлив. — Но по правде говоря, наверное, так и было. Ким Сону не выглядит слишком жеманным или большим, чтобы этого не сделать, — он глядел на парня на сцене, вставшего перед круглым микрофоном, и вдруг Чонсона осенило.       Было что-то знакомое в том, как парень, одетый в сюртук, двигался, извивался у микрофона перед собой, и какие взгляды бросал на толпу. В заведении, куда они с Джеюном часто ходили, выступала девушка, слишком похожая на парня перед ним. И Чонсон подумал бы, что это простое совпадение, не расскажи ему Ян слухи, которые знал. В самом деле, надень на юношу не цилиндрическую шляпу — такую старомодную, стоило признать, — а парик из длинных белых волос, заколотых шпилькой в тугом пучке на затылке, подведи чуть глаза и обведи красным губы, и перед ними предстала бы Чёрная Роза из бара для богатых ублюдков.       — Сложно поверить, но слухи, кажется, правдивы, — Чонвон заёрзал на месте, отрывая взгляд от выступающего и переводя почти неверящий на Чонсона. — Джейк любит один бар, и этот парень выступал там. Как девушка. Если это вообще имеет смысл.       Чонвон зашёлся волной смеха, привлекая внимание сидевших вокруг. Он замахал руками перед собой, робко извинился и поспешил скрыть лицо в вороте чонсонова пиджака, а после сказал:       — Так слухи не врали!       — Не пойму, отчего ты так возбуждён, — Пак отвёл взгляд, собираясь вложить в слова совсем иной смысл.       — Потому что это интересно! — Чонвон защищался, но не объяснялся. Чонсон лишь театрально вздёрнул подбородок. — Знаешь, что ещё я вспомнил?       — Не имею и малейшего представления.       — Говорили, пару месяцев назад в Англии скончался его отец, поэтому Сону сейчас здесь, — Ян шептал по-заговорщицки, старательно проговаривая каждую букву, когда голос Кима звучал всё громче, стоило ему взять высокую ноту.       — Ничего необычного, Чонвон.       — А мне так не кажется. Ходили слухи, — казалось, произнеси парень ещё раз слово «слухи», и у Чонсона глаза останутся направлены в сторону мозга от того, как часто он их закатывал, — что отец ему ничего не оставил. А он был там не последним человеком, когда отправил своего «неправильного» сына с глаз подальше, — Ян в воздухе показал кавычки пальцами, облизывая пересохшие губы. Интересно, Чонвон всегда был такой большой сплетницей? Ведь за последние полчаса выступления, он не обратил своего внимания на юношу на сцене, а только и делал, что говорил о нём. Этот вопрос не давал Чонсону покоя. — Если он ему правда ничего не оставил, то всё это, — он обвёл помещение вокруг пальцем, — будет по меньшей мере пустой тратой денег.       Чонвон цокнул языком, откидываясь на стуле и складывая руки в замке на животе.       — Не представляю, откуда ты всё это знаешь, — парень придвинулся ближе, опуская перевёрнутую ладонь на чонвоново бедро.       — В цветочную лавку, порой, заходят слишком болтливые люди, — Чонвон пожал плечами, принимая чонсонову ладонь и переплетая их пальцы.       Ким Сону, отойдя от микрофона на несколько шагов, поклонился, принял красную розу от молодой девушки, которая, возможно, надеялась если не на прочную связь меж ними, так на короткий секс без обязательств, а после, прошипев что-то о прекрасной публике, под сдержанные аплодисменты скрылся за кулисами.       — Я бы хотел с ним поболтать.       — Если выдастся возможность, — коротко ответил Пак, не скрывая в тоне «этого, скорее, не случится». Чонвон лишь сделал вид, что не заметил колкой ревности. Порой, возможно, Чонсон вёл себя неразумно.       Возможно, именно так и должно было быть.

* * *

«Я обещал тебе незабываемое путешествие и думал, что оно обязательно должно было стать таким. Но ты продолжал молчать, Чонвон. Ты всё искал что-то важное в той густой тишине между нами, что это выводило меня из себя. Но я не могу злиться. Не могу показать тебе истинных чувств, иначе всё будет испорчено. А я поклялся, что смогу сдержать своё обещание. Хотя бы однажды.

30 ноября 1Х21».

      Прошла неделя с их отплытия, как у Чонсона выявились первые признаки морской болезни. Его укачивало и подташнивало, а боль за глазами была почти невыносимой. И всё же Чонвону он не сказал — не то что бы парень смог что-либо изменить.       И всё же на вторую неделю Чонсон не представлял, чем ещё они могли бы заняться здесь. Вероятно, именно поэтому они с парнем оказались в игровом зале, который до этого так старательно обходили стороной. И дело было вовсе не в том, что Чонсон не хотел играть, дело было лишь в том, что это были риски, на которые он вряд ли смог бы пойти. И ничего не изменилось, но Чонвон был тем, кто настоял. Был тем, кто сказал, что им не обязательно тратить деньги, чтобы провести вечер в чьей-то компании. И если Чонвон любил светские беседы, бессмысленные знакомства и шум звенящих голосов, то Чонсон — нет. И тем не менее, он пошёл, не имея и малейшего представления, что ещё им оставалось тут делать.       Часы на цепочке, запрятанные в небольшой карман на жилетке, показывали девятый час вечера, когда они покинули свою каюту и оказались в игральном зале в самом конце коридора на первом этаже. Уши наполнила классическая музыка от затаившегося в углу оркестра, и превращающийся в белый шум шёпот, лишь изредка прерываемый сдержанным «выиграл» и «я же вам говорил, господа, это лучшее решение», стоило победе случиться. Они вошли в игровой зал без особых ожиданий. Чонвон хотел обзавестись новыми знакомствами, Чонсон — просто составить парню компанию.       Пак подхватил бокал шампанского с подноса официанта, примкнул к нему губами и отпил. Оно оказалось слишком приторным, почти что вяжущим рот, и парень слегка поморщился только для того, чтобы снова вернуть безучастное выражение на лицо. Чонвон рядом, завидев не занятую игрой компанию из трёх девушек в таких пышных платьях, что, встав меж двух столиков, они не давали проходу, переглянулся с Чонсоном и, кивнув — скорее себе, чем парню — направился к ним. Чонсон проследовал за ним, ловя на себе прилипчивые взгляды окружающих, но стараясь слишком не думать об этом.       Он не слышал, что именно сказал Чонвон при встрече, но стоило ему подойти ближе, как трое, прикрывая лицо рукой в кружевных перчатках, тихо хохотали, пряча улыбки. Чонвон умел очаровывать, он не сомневался. Пак кратко кивнул, бросая вежливое, но ничего не значащее приветствие, когда взгляд трёх пар глаз упал на него. Чонвон поспешил объясниться, а Пак думал, что в этом не было никакой необходимости.       — Это мой парень. Пак Чонсон, — он в лёгком жесте перекинул трость из одной руки в другую, а после опустил ладонь на чонсоново плечо.       Одна из девушек, та, волосы которой отдавали красным переливом в свете ярких ламп, в изумлении выдохнула, а через мгновение наконец сказала:       — Это… мило, — не то что бы им нужно было хоть чьё-то одобрение. Чонсон так и не получил отцовского, стоило привести Чонвона в их дом и представить своим возлюбленным, оттого он больше ни на что не надеялся.       — Это не мило, — проговорила другая, и Пак почти собирался развернуться на пятках и уйти, наплевав на приличия высшего общества, как та продолжила: — Это захватывающе, интригующе. Не знаю точно, какое слово ещё подобрать, но, надеюсь, вы поняли.       Она неловко хихикнула, не уводя взгляда. И всё же Чонсону не казалось, что они попали в зоопарк, где на них пялился каждый проходивший мимо. Девушки были воодушевлены, возможно, в самом деле заинтригованы, но не отвращены — не то что бы это хоть что-то изменило.       — Юнджин права. Не все, абсолютно не все, смогли бы предстать перед обществом родившихся с золотой ложкой в заднице людей не скрываясь, — выступив вперёд, она вздёрнула подбородок, но надменной не казалась, а Пак был искренне поражён подбором слов. — Кажется, стоит написать следующую книгу об этом.       Чонвон не стал задавать вопросов, не только потому, что не хотел, а лишь потому, что одна из девушек залепетала первой.       — Мы совсем забыли о наших манерах, господа, — и выглядела она в самом деле обеспокоенной. Словно нарушь она правила приличия, и ей не сдобровать. Быть может, так оно и было, когда единственное, о чём думали родители дочерей — это как поудачней выдать их за муж. Вот только ни Чонвон, ни уж тем более Чонсон не были подходящей пасией. — Меня зовут Хон Ынчэ, это Ким Чэвон, а вот эта хмурая дама — Хо Юнджин.       — Неправда, я не хмурая! — воскликнула Хо. — Чэвон, погляди, нет у меня морщин? — она указала на свой идеально гладкий лоб, стараясь расслабить лицо и выглядеть естественно.       Девушка наклонилась, пристально разглядывая лицо подруги, прежде чем сказала:       — Знаешь, вот тут есть, — она указала на уголок глаза, — и вот тут одна глубокая, — она ткнула пальцем ей меж бровей, заходясь раскатистым смехом.       — Эй, не шути так. Я же никому не нужна буду такой страшненькой, — казалось, они вовсе не замечали наблюдающих за ними парней. На самом деле, Чонсон подумывал над тем, чтобы уйти.       — И останешься с нами на веки вечные.       — Да кому вы, откровенно, нужны, — и грубой или даже обиженной она не звучала. На самом деле, эти девушки напоминали Чонвону его компанию в университете. До того, как он бросил его после падения, отстранившись от всех, кого знал, только потому, что их полные жалости взгляды и слова «мы понимаем, как тебе тяжело» ему были не нужны. Потому что на самом деле они не понимали. А Чонвон был слишком взвинчен, чтобы терпеть это. И вот теперь, когда прошло столько времени, он на самом деле думал, что поступил неправильно. Возможно, когда они вернутся из Англии, Чонвон постарается всё исправить.       Чонвон что-то сказал им, но Чонсон не заметил. И всё же они провели за болтовнёй — скорее, бессмысленной, — по меньшей мере с половину часа, прежде чем дамы поспешили отлучиться, стоило лакею от их семей прийти с настоятельной просьбой от родителей вернуться в каюты. Девушки откланялись, а Ян настоял, что им бы следовало встретиться ещё, а Чонсону пришлось убеждать себя, что в этом не было ничего, кроме вежливости. Хотя на самом деле связи их родителей, обосновавшихся в министерстве финансов так прочно, что их оттуда не вытравишь, были бы им куда кстати. И всё же, если никто из них не собирался взять их дочурок замуж, казалось, это не имело никакого смысла.       Они обошли игральный зал вдоль и поперёк, а после Чонсон обнаружил себя за столом игры в рулетку, совсем не понимая, как так вышло. Всё дело было в чонвоновом новом знакомом, втянувшем их в эту авантюру. И всё же получилось так, как получилось. Ян стоял за чонсоновой спиной, разминая плечи, когда мужчина сел на стул рядом и сделал ставку.       — Играем в сплит. Ставлю четыре сотни на тридцатый и тридцать первый номера, — и мужчина был слишком уверен. А Чонсон ничерта не мог с собой поделать, прикидывая свои шансы на победу. Семнадцать к одному не было плохим соотношением, но и хорошим то же не было — нет, справедливости ради, дела их обстояли плохи. Чонсон не был уверен в победе, и всё же возможность отказаться он утратил в то самое мгновение, как стоило сесть за игральный стол.       — Четыре сотни на восьмёрку и девятку, — он заставил себя много не думать.       Восьмёрка счастливым числом Чонсона не была. И всё же он поставил именно на неё, не собираясь представлять, какие у него шансы были на победу (верить в свою — да кого-либо! — удачу не собирался).       Крупье раскрутил колесо по часовой стрелке, прождал секунду, а после кинул маленький белый шарик против движения рулетки. Со стуком, отбиваясь от гладкой поверхности, шарик закружил вокруг чисел, и Чонсон почти принял тот факт, что они оба проиграли. Пак отвернулся, думая, что это было по меньшей мере безрассудно соглашаться на игру с первым встречным, да ещё и на ту, в которой контроля он не имел. Он шумно втянул воздух через раздувшиеся ноздри, когда Чонвон сжал его плечо, а он был не в силах посмотреть на рулетку перед собой. Пак смог повернуться только тогда, когда сбоку послышался недовольный протяжный выдох, и готов был принять и собственное поражение (шанса у казино было выиграть куда больше, чем у них). Но стоило поглядеть, и увидеть белую жемчужину, попавшую в отсек с чёрной девяткой, как потребовалось по меньшей мере минута, чтобы в это поверить.       Чонвон сказал что-то, а Чонсон не услышал.       — Везучий же ты, — проговорил мужчина, наблюдая, как крупье отдавал выигрыш Чонсону.       Лишь немногим позже окажется, что Чонсон растратил всю свою удачу на эти четыреста фунтов, что не значили ничего. Они покинули игровой зал, не собираясь участвовать больше ни в каких играх с высоким шансом растратить больше, чем случайно заработали, а время перевалило за одиннадцатый час. Чонсон был тем, кто повёл их в сторону выхода на палубу, чувствуя переполнявшее возбуждение. Он нырнул в ряд скрытых коридоров — Чонсон наблюдал за персоналом достаточно, чтобы узнать о коротких ходах и не рассекать весь лайнер ради выхода на палубу — провёл их по слабоосвещённому проходу, и через мгновение их лица обдал прохладный, почти морозный ветер. Со стуком трости и чонвоновых туфель на небольшом каблуке, они ступили на палубу, а шум воды, отбивающейся о корпус, эхом звучал в ушах.       Небольшие жёлтые лампы, раскиданные по периметру, освещали путь приглушённым светом. Подхватив чонвонову руку, осторожно вкладывая ту в свою, Пак повёл их в сторону надстройки, собираясь найти там тихое место и разделить его на двоих.       И на самом деле план был именно таков: заманить Чонвона в уютное место и целовать, пока не заноют лёгкие, пока губы не станут болеть, а после надеяться на продолжение. И Чонвон не был дураком, чтобы этого не знать. Он шёл за Паком, потому что хотел. Потому что любил.       Они поднялись по узкой лестнице, и Чонсон заметил, как тяжело на самом деле дышал: причина ли была в окутавшем его возбуждении или в большой высоте — он разбираться не стал. А стоило Чонвону ступить следом, как он подхватил его под ягодицы, прильнув губами к его, собираясь не замечать ничего вокруг. Пак целовал жадно, Чонвон отвечал тем же. Чонсон опустил парня на ноги лишь для того, чтобы упасть на широкую скамью и потянуть парня за собой, усаживая на своих коленях. И стоило парню сделать это, задевая явное чонсоново возбуждение и ухмыльнуться так, словно только ради того, чтобы подразнить, всё это и делалось, как Чонсон подумал, что готов потерять во всём этом себя.       Он обхватил чонвоново тело, не давая ему никакого шанса на сопротивление (словно парень собирался!) и собирался было взять своё, насладиться юношей сполна, как где-то впереди послышались ругательства и глухой стук о твёрдое стекло.       Чонсон поднял глаза.       Ян вздёрнул голову.       И взгляду предстала картина стюарда вместе со старшим помощником капитана в фирменной форме лайнера, оставшихся в рубке с панорамным стеклом. И казалось, Чонсон должен был быть смущён (по крайней мере пристыжен так точно), но по правде не был бы он так сильно удивлён — чужие дела его не интересовали — не будь стюард прижат к холодному стеклу, будучи полностью голым, а старший помощник не вдалбливался в хрупкое тело.       И это было уж точно не то, для чего они с Яном пришли.       И всё же Хисын знал Рики слишком долго, чтобы отрицать, что между ними ничего не было.       Казалось, всё произошло в один вечер, и возможно даже для самого Нишимуры это в самом деле было так, Хисын… Он думал об этом слишком долго, чтобы не бояться даже допустить мысль о признании; о том, что между ними могло что-то получиться.       Они встретились на тренировочном заплыве. Рики только получил звание, находясь у капитана на хорошем счету — дело было не только в этом, но и в его способностях, но стоило признать, что слухи ходили разные, а Хисын… С ним было всё как прежде. Вряд ли он смог бы получить повышение со стюарда, когда для матросов был слишком слаб, а для командного состава — слишком необразован. Впрочем, он никогда не представлял себя с фуражкой с вышитыми золотыми листьями или не мечтал о кокарде на груди. В форме капитана Хисын представлял Рики. И возможно, стоило признать, что он немного помешался на этой идее.       Видеть сияющего Рики — такого серьёзного и порой жестокого (парень не выбирал выражения, это Ли выучил ещё в первые дни на судне) — было достаточно, чтобы его хотеть. И Хисын думал, что это останется его секретом, пока однажды, стоило судну застрять посреди океана, как парень нашёл его сам. Лишь для того, чтобы зажать в углу, а после трахнуть. Хисын нисколько не возражал: ни того, что парень был пьян (на судне было ведь так много человек, не только парней, стоило сказать, но он оказался вместе с ним; целовал его, даже если это ничего не значило), ни того, как груб на самом деле он был.       И всё же Хисын думал, что на следующее утро всё забудется — не им, а Рики. Однако к его большому удивлению это повторилось. А потом ещё раз, ещё и ещё бесчисленное количество раз. Они зажимались по углам, прятались по тёмным коридорам и Ли думал, что между ними что-то было: казалось, парень играл с ним в какую-то игру, где то подпускал ближе, давая надежду, — и слова его в такие моменты были словно мёд на языке — то отталкивая на три шага дальше, стоило Хисыну спросить, что на самом деле меж ними было.       И всё же Рики это не волновало, а Хисын оказался слишком запутанным и зажатым, чтобы наконец расставить все точки над «и». Тем не менее, у них было предостаточно времени, чтобы разрешить это. Ли думал, что достаточно, так же как слепо думал, что там было, что разрешать.       В вечер, когда игровой зал был переполнен, судно шло на полном ходу, а капитан, оставив рубку на старшего помощника, исчез где-то среди знатных особ, собираясь укрепить свои связи. Он похлопал Рики по плечу, бросил, что доверяет ему, а после скрылся, и парень не надеялся увидеть его раньше полудня завтрашнего дня. Возможно, именно поэтому он двинулся по пустым коридорам, точно зная, кого искать. Быть может, дело было в накрывающей его скуке в том мостике. А может быть на самом деле причина была вовсе в другом. Рики не любил углубляться в рефлексию, чтобы оправдывать каждое своё действие.       Он нашёл Хисына у одной из кают. Парень был в фирменной форме — белая рубашка, галстук-бабочка, чёрные прямые штаны и золотистый бейдж на груди — и катил перед собой тележку с аккуратно расставленными моющими средствами. Он постарался сдержать улыбку, так и норовившую растянуть губы в широкой усмешке, стоило заметить тяжело шагающего по коридору юношу, попускающего галстук, глядя на Ли почти что голодным взглядом. А Хисыну нравилось думать, что он всё же оказывал на парня хоть какое-то влияние, собираясь называть это влечением.       Они поцеловались в пустом коридоре, и Хисыну нравилась мысль, что их могли застукать. Он был бы рад: возможно тогда бы, Рики перестал бы отмахиваться от мысли, что между ними ничего не было. Однако в коридоре не появилось ни одной живой души, а из роскошных номеров не выглянуло и единого озадаченного взгляда, когда из хисынова горла вырвался стон, стоило Рики опустить губы на подрагивающий кадык и надавить сильнее — так, чтобы наслаждение сплеталось с болью, и не узнать, какое чувство на самом деле было яснее, — звучавший в широком коридоре громче, чем стоило. Хисын помнил, как робко засмеялся, как Рики подхватил это веселье, а после они двинулись по коридору широкими шагами, и Ли точно не уверен, остановились ли они ещё где-то, чтобы поцеловаться (Хисын хотел!) или направились прямо к рубке, куда вёл их Рики. Впрочем, он счёл, что это не важно, как раз в тот момент, как стоило тяжелой двери захлопнуться, а пальцам парня упасть на его тёмные штаны, а после накрыть ладонью явное возбуждение и сильно надавить. Второй стон, выбивающий почву из-под ног, прозвучал в капитанской рубке, и Хисыну не было стыдно.       Намерения Рики были такими же явными, как и его желание. Хисын не возражал.       Он позволил задрать свою рубашку, собирая её у горла почти в удушающем жесте, — лишь бы пуговицы остались целы! — спустить свои штаны, а после дал себе волю, наслаждаясь ощущением парня сзади, его рук на своём теле, жарких поцелуев на спине и резких движений внутри. Рики нежным не был. Хисын привык.       Стекло, в которое он вжимался грудью, казалось слишком холодным, а собственное тело — непозволительно горячим. Казалось, ещё немного и Ли превратился бы в лаву, — сродни той, что, казалось, наполняла его вены и бурлила каждый раз, стоило Рики оказаться рядом — разрушая всё на своём пути. Хисын не думал о многом: голова была пуста то ли из-за того, что он физически не мог ни о чём думать, когда Нишимура вдалбливался в него сзади, то ли всё дело было в том, что он не желал портить момент своими сомнениями (а в голове Хисына только сомнения и крутились). Он лишь приглушённо стонал, кусая губы в кровь, запрокидывал голову, чувствуя тонкие пальцы, оттягивающие волосы у корней, и старался не дать себе забыть, с кем он находился.       И Ли продолжал бы не замечать вокруг ничего, если бы парень не подтолкнул его сильнее в стекло, вжимая почти до боли, когда был почти что на грани, а Хисын не поднял взгляд, чтобы поглядеть на слабо освещённый оранжевым светом мостик, словно только для того, чтобы он увидел сидевшую там пару. И Хисын готов был забрать свои слова назад о том, что был не против, если их кто-то застукает. Он не смог бы разглядеть, кто был перед ними, потому что перед глазами всё плыло, и всё же готов был с точностью сказать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Осталось лишь поблагодарить всех существующих в мире богов за то, что он не заметил капитанской фуражки ни на одном из наблюдавших (так и хотелось закричать и спросить, чего они продолжали смотреть) — со всем остальным они смогут разобраться. Рики сможет. Хисын уверен.       Он стукнул по стеклу сложенной в кулак ладонью, вовсе не зная: собирался он отпугнуть этим незваных смотрителей или привлечь нишимурино внимание. Однако он повторил это снова и снова, пока оба силуэта не скользнули в сторону скрипучей лестницы, а после не скрылись из виду. Рики кончил незадолго после, вовсе не беспокоясь о хисыновых желаниях — ни в этот раз, ни в последний десяток раз до этого. Впрочем, Хисыну не было до этого дела.       Он развернулся на пятках, чтобы заметить расправляющего складки на своей форме Рики, а после сказать и звучать так невозмутимо, подобно самому парню, что стоило удивиться:       — Там кто-то был. Кто-то наблюдал за нами с надстройки, — он поправил свою форму, заправляя мятую рубашку, на которой образовалось пятно по вине Рики, в тёмные штаны и затягивая ремень. Семя всё ещё согревало собственные бёдра. И Хисыну потребовалось сделать над собой усилие, чтобы не думать об этом слишком много.       — Я смогу разобраться с этим, — и он притянул его для краткого поцелуя, прежде чем взглядом указать на дверь, прося вернуться к своим обязанностям. Ли лишь сделал вид, что его это не задевало. И всё же он покорно кивнул, поправил галстук-бабочку, глядя на своё нечёткое отражение в стекле (ему точно следовало привести себя в порядок после!), и спокойно вышел, собираясь вернуться к натянутой услужливости и уборке кают.       Нишимура «подглядывающих» искать не стал.       Это было не его дело.       Он вернулся в игральный зал лишь для того, чтобы отыскать там капитана и сообщить, что они не выбивались из графика.

* * *

«Ты говорил, что люди не боятся смерти. Убеждал меня, что мы лишь боимся, что не сможем уйти в тот момент, когда придёт для этого время. Говорил, что люди боятся не самой смерти, а боли, которая может её сопровождать. И сейчас я тебе верю, Ян Чонвон. Я боюсь потерять себя в этой боли. 2 декабря 1Х21».

      Благотворительный вечер назначили на третью неделю их пути. Капитан, собрав всех за завтраком и убедившись, что приглашение окажется в каждой каюте, объявил об устраиваемом бале, на котором, он очень надеялся, пассажиры не пожалеют чеков на помощь пострадавшим от едва закончившейся войны в Англии. Чонвон был воодушевлён. Он всё продолжал повторять, что они представят пропавшие несколько лет назад картины на аукционе, и что ему не нужно объяснять Чонсону, что могло значить их приобретение для его бизнеса. И Чонсон не сможет сказать, был ли он на самом деле рад мысли вернуться в антикварную лавку, где, как любил выражаться Чонвон, пахло застывшим временем, или нет. Возможно, по возвращении ему стоило заняться чем-то другим. И всё же он не сказал тогда Яну о своих опасениях, а лишь промычал что-то в ответ, собравшись действовать по ситуации. Быть может, что-то ещё могло изменить его мнение.       Чонсон надел костюм, подготовленный Чонвоном — не тот, который выбрал, когда тот спрашивал, а чёрный, и был искренне благодарен за это — а после ждал юношу по меньшей мере ещё четверть часа, когда тот заперся в отливающей позолотой ванной лишь для того, чтобы выйти с идеально уложенными волосами, свежевыбритым и с лёгким румянцем на щеках. Чонсон сдержал себя от комплимента: Чонвон знал, как выглядел, и знал, что начни они об этом говорить, и из каюты им не выйти — вовремя, по крайней мере.       Он прошёл по комнате, сжимая изысканную ручку трости, когда подошёл к Чонсону, чтобы оставить краткий поцелуй на его щеке (жаль, что не в губы!), а после, звуча слишком воодушевлённо, лепетал, что им пора идти. Пак в последний раз бросил взгляд на настенные часы, отстукивающие каждое движение стрелки, а после покинул каюту за юношей, подхватывая его за руку и умещая ту на своей согнутой в локте.       — Будешь вести себя так, и я поверю, что ты самый настоящий джентльмен, — Чонвон прильнул ближе.       — Я всегда им был, — они рассекали коридор, а лёгкая музыка звучала громче с каждым их шагом к верхней палубе.       — Угу, — промычал он, задирая голову, — продолжай убеждать других, но меня не обманешь, — Чонвон веселился. А Чонсон не стал бы ему мешать.       Они вынырнули на верхнюю палубу, когда лицо обдал лёгкий ветер (Чонсон не забудет спуститься через время за тёплой накидкой: он выскажет своё мнение капитану при встрече), а в ушах загудели голоса, ведущие бесполезные светские беседы. Чонсон шумно втянул воздух через раздувшиеся ноздри, и Ян сделал то же самое, прежде чем окинуть быстрым взглядом людей перед ним, а после повести их в сторону кормы, собираясь провести время там, прежде чем объявят аукцион. Парень проскальзывал мимо дам в пышных платьях, улыбался их кавалерам, словно лишь бы позлить, и ловил такие же обольстительные улыбки, чтобы дать Чонсону понять: в отличие от него, Ян пользовался возможностью, лишь бы завести важные для них знакомства. Пак проигнорировал укол вины в грудь, собираясь заняться рефлексией позже.       Чонвон ступил через оплетённую цветами арку — неуместную, сказал бы Пак, — и Чонсон последовал за ним, когда юноша, хромая пуще прежнего, направился в сторону гомонящей компании, то и дело ловившей оценивающие и, он уверен, осуждающие взгляды со стороны. Юнджин, стоя в мужских штанах — немыслимо, по меркам толстолобов! — крутилась вокруг смеявшихся девушек и Ким Сону в дамских туфлях и строгом костюме. Если этот день собирался удивить его ещё больше, то Чонсон сомневался, что это было возможно. И всё же он пошёл следом за влившимся в компанию Чонвоном, скрывая своё мнение за маской спокойствия и безразличия — словно хоть кому-то из них важно было, что о них думают.       Он оказался рядом как раз в тот момент, когда Юнджин, активно жестикулируя, рассказывала развязку приключившейся с ней истории:       — … И вот представляешь, я иду, никого и пальцем не трогаю, а иногда очень хотелось бы, и эта, — она цокнула языком, подбирая слово, а когда, казалось, распробовала его на вкус, покрутив на языке пару раз как дорогое вино, продолжила: — Дама эта хватает меня за локоть и говорит: «Вот смотрю на вас, и непонятно, кто вы. Негоже девушке расхаживать в таких одеждах. И распустите, Бога ради, ваши волосы». И честное слово, я металась между тем, чтобы смачно плюнуть ей прямо в надменное лицо, и тем, чтобы влепить хорошенько по нему.       Возможно, девушка преувеличивала. Возможно, нет. Чонсон не стал вдаваться в подробности, вовсе не понимая, что Чонвону так нравилось в их компании. Он сможет потерпеть. И всё же делить чонвоново внимание с кем-то другим он не привык. И сейчас это ощущуалось почти что неправильно.       — Ты упустила одну деталь.       — Какую ещё деталь? — она развернулась на пятках, чтобы поглядеть на Ким, и Чонвон с интересом поглядел на неё.       — Та дама была твоей мачехой, — заявила Чэвон, и губы Хо скривились. Из горла вырвалось пару гортанных звуков, словно она в самом деле собиралась освободить свой не наполненый и на половину желудок.       Сону рядом с Чонсоном гортанно засмеялся, хлопая ладонью по столу рядом.       — Тоже мне ещё. Возомнила из себя мало пойми что. Вот честное слово, надеюсь, отец в Англии найдёт себе любовницу и поступит так же, как поступил с моей матушкой: заберёт всё и оставит одну без шансов на выживание. Вот только если моя матушка не заслужила такого обращения, то эта псина — очень даже, — и вновь девушка нисколько не скупилась на слова. Возможно, именно поэтому она так нравилась Яну. Оставалось лишь надеяться, что парень в слово «нравилась» вкладывал правильный смысл.       — Ну всё, я тебя умоляю, не заводись, — лепетала Ынчэ, в лёгком жесте опуская тоненькую ладонь на плечо девушки. Её светло-розовое фатиновое платье переливалось блёстками на приглушённом свете раскиданных по всей палубе фонариков и лампочных гирлянд, а тёмные волосы, доходившие до плеч, собранные лишь небольшой заколкой от лица, развивались на ветру.       — Я ещё не начинала даже.       — Страшно представить, что будет тогда, — сказал Чонвон, широко улыбаясь. Чонсон точно пропустил тот момент, когда они успели так сблизиться. И ему это больше чем просто не нравилось, но он не подал виду.       Юнджин пожала плечами, причмокивая губами, прежде чем взяла в руки тоненький бокал с шампанским и опрокинула его залпом, получая очередное наставление от Ынчэ.       — Как продвигается твоя работа над книгой? — чонвонов голос звучал, казалось, по-другому: более нежно, чуть выше. Словно он собирался очаровать их до беспамятства.       Чонсону не нравилось делить Чонвона с кем-либо.       Эта мысль звенела в голове, не давая покоя.       — Если сейчас скажу, что написала хотя бы страницу, то это будет ложь в чистом её виде. Сложно сосредоточиться, когда собственные родители и напыщенный жених постоянно повторяют, что женщина писательством заниматься не должна, что это мужское дело, а мне следует наконец научиться готовить.       — Готов представить Чэвон за готовкой. Это будет либо новое чудо света, либо сплошной апокалипсис, — пролепетал Сону, постукивая каблуком, и Чонсон только сейчас заметил ниспадающую на плечи чёрную непышную вуаль и сетчатые перчатки на руках. Стиль певца был… своеобразным. Это лучшее, что мог сказать парень.       — Да я лучше здесь останусь на веки вечные, чем начну разбираться в этих кастрюлях, чашечках и устаревших правилах, как моя матушка. Несчастная женщина, поверьте мне, — она взметнула руками, а после театрально сложила их перед торсом, накрывая одну другой, и выпрямив спину, скорчила рожицу, пародируя названую мать. Чонсон явно не завидовал их родителям: выдать удачно их замуж будет задачкой со звёздочкой (если не с двумя), а уговорить после не разрушить брак — задача, казалось, вообще невыполнимая. Но Чонсона это не интересовало.       — Если она услышит это, то свалится в обморок, — прокомментировала Юнджин, но Чэвон, казалось, ни о чём не жалела.       — Я зла ей не желаю, всё-таки бедная женщина, но уж лучше так. Может, тогда она изменит своё мнение.       — Это вряд ли, — отрезал Сону, а потом повисло молчание. И Пак готов был признаться, что был рад этому: голова гудела от их разговоров. А боль за глазами стала слишком ощутимой, чтобы продолжать её игнорировать. Наверное, ему стоило взять немного морфина у Чонвона.       Вероятно, они бы так и простояли в полной тишине, не зная о чём заговорить (Чонсона это не беспокоило), если бы музыка не сменилась фанфарами, а капитан не поднялся на импровизированную сцену, на которой уже стояла пара экспонатов, накрытых красными бархатными тряпками. В воздухе стоял запах гари, но никто не обратил на это внимание.       Пак подхватил Чонвона под руку, помог ему подняться с невысокого стульчика, на котором тот умостился, а после они все вместе двинулись в сторону принимавшего сдержанные аплодисменты и приветствия капитана, готового начать аукцион и последующий за ним бал. Мужчина, как и его старший помощник рядом, держа руки перед торсом по всем известным Чонсону правилам приличия, стоял на небольшом возвышении (не слишком выше верхней палубы — как же иначе! Эго богачей будет задето, попробуй посмотреть на них свысока). Его парадная форма была накрахмаленной и выглаженной, а позолоченные пуговицы с изображением якоря, вместе с лаковым козырьком фуражки поблескивали под лунным светом. Мужчина носил погоны и нарукавные нашивки, с гордостью выставляя их на показ, вот только среди гостей так и не удалось найти никого, кого можно было бы этим удивить.       И всё же, даже если капитану было некомфортно, он этого не показал. Его помощник — Чонсон не хотел узнавать в нём того парня из рубки — вторил его движениям. Они дождались, когда разговоры наконец утихнут, а после капитан провозгласил:       — Наша команда подготовила для вас знаменательный вечер. Надеемся, вы будете удовлетворены в полной мере, — голос его разрезал тишину. Лёгкий шлейф чего-то горевшего не давал Чонсону покоя. Но, казалось, никого больше это не беспокоило. Кроме, может, первого помощника, который, приняв от подкравшегося матроса сообщение и бросив капитану пару слов, отчего лицо его исказила эмоция, которую сложно было прочитать: она исчезла раньше, чем кто-либо успел заметить — спешно удалился, что-то цедя напуганному парню. Это не чонсоново дело. — И мне только что сообщили хорошие новости, — он замялся на мгновение, но после всё с таким же триумфом в голосе продолжил: — Наш «Эллизиум» идёт совершенно по графику. Вернее, даже опережая время, если вы понимаете, о чём я, — лёгкие смешки послышались из толпы, и мужчина натянуто улыбнулся. — Поэтому в честь такого события, мы остановимся посреди океана, дабы позволить вам насладиться этим прекрасным звёздным небом и не провести в каюте вечер, выплёвывая свой ужин, уж простите. Судно возобновит путь к полуночи, а пока развлекайтесь.       И, чуть согнувшись в подобии поклона, мужчина так же спешно покинул верхнюю палубу.       В тот вечер, принимая бокал у сновавших официантов, Чонсон был тем, кто пригласил Чонвона на танец, а Ян не нашёл причин отказывать. Пак осушил бокал, со звоном вернул его на поднос к стюарду, а после повёл юношу в самый центр, наплевав на всеобщее внимание. Чонсон так и не купил ничего на аукционе. И дело было не в том, что представленные слоты на самом деле не несли в себе почти никакой антикварной ценности, а лишь в том, что даже их позволить они себе не могли. Чонсону не хотелось бы возвращаться к этому вопросу изо дня в день, но когда окружён всей этой напыщенной роскошью, людьми, которые не считают «мелочь» в своих карманах, вольно-невольно он продолжал напоминать себе, кем на самом деле был на суше: то ли для того, чтоб не забыться, то ли, чтобы довести себя до ручки — Чонсон точно не знал.       Он надеялся, Чонвон запомнит этот вечер навсегда.       А Хисын не находил себе места.       Он нёсся по коридору, наплевав на данные инструкции по обслуживанию гостей, потому что что-то было не так. «Эллизиум» не шёл быстрее запланированного и они уж точно не выбивались из графика настолько, чтобы полностью остановить двигатели посреди чёртового океана. Хисын смыслил в этом немного, и всё же не был настолько глупым и доверчивым (в обиду будет сказано гостям), чтобы поверить в настолько фантастически звучавшие слова капитана. Что-то в самом деле было не так.       Он скользнул в ряд запутанных ходов, пробираясь по слабо освещённым туннелям для персонала, пока не вышел у мостика. Остановился в небольшом кармане между стен, затаиваясь в темноте и стараясь не делать лишних движений — один неверный шаг, и его обнаружат, а Ли не слишком горел желанием узнавать, насколько сильным мог быть гнев капитана в такой ситуации.       Хисыну не хотелось подглядывать. Не хотелось подслушивать, но Рики сам когда-то показал ему это место (тогда, когда весь командный состав расположился в рубке, почти застукав их). Оттого, быть может, не только он будет виноват в этом. Ли дёрнулся, когда звонкий голос разрезал гул в командной рубке:       — Нишимура! — мурашки осели на коже, стоило услышать строгий рёв капитана. Тот был зол, и Ли не сомневался, что мужчина сдерживал себя. — Продолжай транслировать сигналы. Кто-то должен их принять.       — Так точно, капитан, — отчеканил тот совершенно на автомате, прикладывая широкий наушник к уху, продолжая транслировать короткие и длинные сигналы.       Мужчина развернулся вокруг своей оси, надавливая на виски, а после выхватил взглядом второго помощника, стараясь словно просверлить в нём дыру.       — Электросистему удалось наладить?       Второй помощник выглядел напуганным. Не стоило надеяться на хорошие новости. И всё же, проглотив свой страх, выпрямившись по струнке, он доложил:       — Нет, капитан. Замыкание системы привело к возгоранию двигателя. Огонь не удаётся потушить. Наши люди могут только не дать ему распространиться.       — Тогда пусть делают свою работу лучше! Отведи меня туда. Все остальные — вернитесь на свои места и ожидайте подмоги. «Элизиум» справится и не с такой чертовщиной.       Возможно, капитан был слишком самонадеян. Быть может, в самом деле верил, что ситуация была лучше, чем её описывали. Ли точно сказать не мог. Оставалось довериться его опыту и ждать. Он дождался, когда все покинули рубку, а после вынырнул из своего укрытия, показываясь Рики на глаза. Тот рад не был. Справедливости ради, Хисын готов был понять почему.       — Что ты здесь делаешь?       — Собираюсь помочь, — и Хисын звучал уверенно, словно имел представление, чем мог пригодиться.       — Мне не нужна помощь.       — Лишние руки уж точно не помешают, — на выдохе сказал парень, глядя на него сверху вниз. С тяжёлым вздохом, Рики дёрнул головой в сторону стола и блокнота на нём, возвращаясь к транслированию сигнала. Кто-то точно должен был их услышать. Другой вариант и рассматривать не стоило.       Хисын затаил дыхание, ухватившись за карандаш, надеясь услышать ответный сигнал через радиоприёмник. Но прошло полчаса, а ответа не последовало. Никакого. Словно их в самом деле никто не слышал. Рики заметно нервничал. Всё чаще стучал по столу тонкими пальцами, и с каждым разом стук этот был сильнее, громче, резче.       — Если никто не примет сигнал, что нам остаётся делать? — хисынов голос звучал без надежды. Точно парень уже смирился, вот только с чем — вовсе неясно.       — Кто-то примет. Эта частота — самая распространённая. Не может быть так, что никого нет поблизости, — и он вновь забарабанил пальцами по столу рядом с приёмником, дёргая переключатель. А Хисын думал, что они могли оказаться в тихой зоне — там, где ближайшие корабли в сотнях миль.       Ли шумно выдохнул, прикрыл глаза, а когда из радиоприёмника послышался сигнал, подумал, что ему в самом деле показалось. Потребовалась пара секунд, чтобы осознать, что это в самом деле происходило. Хисын негромко вскрикнул, хватаясь за карандаш и черкая на странице. Расшифровать он код не мог — всё-таки, он так и не окончил морскую академию — но Рики это было по силам. Через минуту и ещё два повтора звук прекратился, и Хисын бросился к Нишимуре, протягивая лист с неровными записями. Рики выхватил его вместе с карандашом, подписывая соответствующую коду букву сверху. Так на листе из бортового журнала появилось сообщение:       «Команда морского флота принимает ваш сигнал. Сообщите ваши точные координаты, и мы прибудем на помощь как можно скорее».       — Морской флот? — голос Хисына звучал с надеждой и затаившимся в нём недоверием. Разве могло им так повезти. И всё же Рики медлить не стал. Он промычал что-то невнятное в ответ, попросил стюарта ждать его здесь, а сам, плотно стискивая в руках вырванный лист, выскользнул из командной рубки, собираясь донести сообщение капитану. Хисын лишь надеялся, что они не теряли драгоценного времени.       Капитан отдал чёткие инструкции через полчаса после того, как координаты были высланы морскому флоту страны; какой — неизвестно. Они все сошлись на мнении, что выяснять это сейчас было не лучшим решением: времени, до того, как придётся рассказать богатым ублюдкам (это цитата), что у них случились непредвиденные обстоятельства, оставалось всё меньше. Рики стоял подле мужчины с серьёзным видом, и Хисын в нём почти не узнавал парня, по которому терял голову: он был серьёзен, сдержан и плохо скрывал своё волнение, но достаточно пристально на него смотрел только Хисын, чтобы заметить.       Мужчина в последний раз удостоверился, что все знали, что делать, прежде чем отпустил команду по местам. Он сказал, что собирался положиться на Хисына, но парень не услышал. Он передаст информацию остальным стюартам и официантам, и они постараются вместе потянуть время, но Ли не думал, что на него можно было положиться. Какое-то едкое неправильное чувство разрывало грудь, и он почти спутал его с волнением, но как бы не так.       У Ли сосало под ложечкой. А в голове всё продолжала каруселью крутиться мысль, что что-то должно произойти. И парень вряд ли смог бы описать, что это на самом деле, попытайся кто-то у него поинтересоваться. И всё же никого рядом не было, чтобы это сделать.       Хисын вернулся на верхнюю палубу, нацепляя на лицо фальшивую улыбку и тщетно стараясь скрыть дрожь в пальцах. Он лавировал меж гостей, до тошноты гостеприимно улыбался, подавал шампанское и так же спешно шёл дальше, пока те вели светские беседы, выстроившись у фуршетного стола, или кружились в медленном танце под живую музыку отрешённых музыкантов.       Чонвон стоял у кормы, наблюдая за размеренными волнами, бьющимися о корпус. Чонсон затерялся меж столиков, наливая себе слишком много алкоголя — по крайней мере, так казалось самому парню. Он посильнее закутался в совсем не согревающий пиджак, когда ветер поднялся пуще прежнего, а когда подумал вернуться в каюту за тёплой накидкой из шерсти, Пак материализовался рядом словно из ниоткуда, а после в осторожном жесте накинул согревающий плед на плечи.       Чонвон молчаливо улыбнулся, слабо кивая в знак благодарности. Чонсон ничего не сказал.       Они простояли так в тишине, разделяя её лишь на двоих, ещё некоторое время и, возможно, продолжили бы и дальше, если бы идиллию ночи среди океана не разрушил протяжный гудящий звук от приближающегося к ним судна. А потом три мачты с белыми прямыми парусами оказались на виду у всех, кто желал посмотреть — не стоило уточнения, что таких на самом деле было мало.       Фрегат вытянулся во всю свою высоту, а развёрнутые карронады заблестели в слабом освещении. Протяжный сигнал повторился вновь, и Чонвон отступил на шаг назад — то ли для того, чтобы рассмотреть корабль во всём его величии, то ли чувствуя подступающую, готовую вонзить свои острые когти угрозу. И всё же в тот момент никто с места не сдвинулся. Ян наблюдал, как корабль делал манёвр, разворачиваясь боком, словно готовился для высадки, несмотря на то, что высота «Эллизиума» вряд ли позволила бы им оказаться на верхней палубе сразу же. Чонвон наблюдал за тем, как засуетился командный состав, метаясь из стороны в сторону с доносами и указаниями. Парень отвернулся, не находя во всём этом ничего интересного.       — Устал? — голос Чонсона прозвучал для него неожиданно. Парень упирался в металлическое ограждение спиной, раскручивая бокал с янтарным виски в руке, когда выглядел на самом деле заинтересованным лишь юношей перед собой.       Чонвон шумно выдохнул, скребя пальцами по виску.       — Наверное, — он признался с неохотой. Словно боялся разрушить момент. — Кажется, пора вернуться в каюту, — он выудил часы на тонкой цепочке из нагрудного кармана, глядя на стрелки, а после добавил: — Мне стоит принять лекарство, — и было что-то неприятное в том, как парень произнёс слово «лекарство». Словно вкладывал в это весь смысл, всё отвращение от подступающей зависимости: ещё немного, и придётся увеличить дозу, а Чонвон точно не знал, как на самом деле это на него подействует.       Чонсон оказался рядом, подхватил его под локоть и неспеша повёл к выходу. Они шли по широкой чуть закруглённой лестнице, когда заметили навстречу идущего капитана впервые не в компании своих помощников. Мужчина, выпятив грудь, шёл рядом с парой неизвестных без формы, что держали руки в карманах и слабо усмехались. Чонвон махнул головой в приветственном жесте, капитан сделал то же самое, а после они разминулись, и Ян слишком отчётливо запомнил слишком явный пороховой запах и до чего выделяющийся запах солодового виски, вряд ли исходивший от Чонсона.       И всё это было не его дело. Пока не было.       Как только они скользнули в каюту, а ладонь подцепила рубильниковый включатель, и свет залил комнату, чонсоновы губы оказались на чонвоновых, в неумолимом танце сминая их. Пак то и дело, то увеличивал давление на его рот, то послаблял, когда широкие ладони вели вниз по плечам, пока не обхватили осиную талию, спрятанную за объёмным пиджаком. Чонвон целовал страстно — так, словно в последний раз, словно давно желал этого. И пусть в самом деле так оно и было, Чонвон вряд ли признается в этом (вслух, по крайней мере). Они проскользили по каюте, миновав резные тумбы и возвышающиеся зеркала (Чонвон поглядывал; смотрел, как они выглядели со стороны, и наслаждался), когда закружили на небольшом ковре перед кроватью, прежде чем Чонвон не оказался спиной вдавленным в простыни, а Чонсон, тяжело дыша, коленями вдавливался в матрац поодаль от его тела.       И Ян готов был поклясться, что чувствовал улыбку парня, когда тот вновь потянулся за поцелуем, а Чонвон позволил ему целовать себя. Потому что ему нравилось, как Пак целовал его. И он сомневался, что ему это когда-нибудь надоест.       Чонвон, трясущимися пальцами подхватил чонсонову рубашку, выправляя её из плотно сидевших штанов, а после понадеялся на Господа, что ему хватит терпения не оторвать пуговицы разом, а расстёгивать по одной, пока парень опускал губы на его шею, ведя влажным кончиком языка по вздувшейся вене и напряжённым желвакам. Чонвонова кожа отдавала сладостью мёда и резкостью лаванды, а Чонсон, оставляя тёрпкий цитрусовый запах на чужой коже, пах по мнению Яна как чистый грех.       Чонвон не оставил себе много времени на раздумья; распахнул глаза, встретился с чонсоновыми, а после откинул рубашку, поддаваясь вперёд, чтобы коснуться раскрытыми губами его груди — туда, где так гулко стучало сердце. Чонсон пропустил стон. Чонвон принял это за знак продолжить. Он вёл губами по часто вздымающимся грудям, обводил языком сосок и, причмокивая, отстранялся лишь для того, чтобы сделать всё вновь.       Чонсон выставил руку, упирая её в чонвоново плечо, в безмолвном жесте прося того отстраниться. И стоило юноше сделать это, как Пак склонил голову, чуть ухмылясь, прежде чем расправиться с прозрачной пуговицей на чонвоновых штанах, а после стянуть их к лодыжкам. Желание смешивалось с возбуждением и грузом давило на парня, взывая продолжить. Он желал ощутить облегчение. Хотел почувствовать, как напряжение, собравшись на мгновение внизу живота, растворяется так же молниеносно, как появилось. Чонвон хотел чувствовать Чонсона рядом. Внутри.       Рокочущий звук вырвался из его собственной груди, звуча слишком громко и так уместно в пустых покоях. И Ян знал, что их никто не услышит. Сейчас все были на внешней палубе, сновали под морозным ветром, наслаждаясь музыкой. А Чонвон наслаждался Чонсоном, не собираясь делить его внимание ни с кем больше. Всё было правильно. Чонвон не заметил, как чонсоновы движения стали резче, а хватка на его бёдрах — сильнее (не достаточно сильная, чтобы оставить синяки, но достаточно, чтобы заставить Яна это почувствовать). И тем не менее, стоило протянуть руку и осторожно коснуться чонсонова лица, как эмоции наполняли парня словно пустой сосуд — под завязку, не оставляя кислорода.       В ту ночь, под шум бьющихся о корпус волн, Чонвон любил Чонсона как никогда прежде.       Ян распахнул глаза от громкого звука, отразившегося в ушах лёгким писком после. Казалось, словно что-то взорвалось прямо у него над ухом, и ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и понять, что он в порядке (кроме отдалённого писка в ушах он был в норме). Чонсон сел на кровати, надавливая ладонями на звенящую голову, и Чонвону пришлось дёрнуться и схватить его за руки, лишь бы тот не раздавил себе череп — так сильно он сдавливал собственную голову. Он повторял, что всё будет в порядке, осторожно целовал его в лоб и раскачивался из стороны в сторону, пока чонсоновы мышцы под его ладонями не ослабли, а его взгляд, направленый куда-то за спину, не стал проясняться.       Чонвон подскочил с кровати, чувствуя режущую боль в бедре, когда подхватил штаны с пола и помятую рубаху, наспех накидывая их. В коридоре зазвенели крики. Вопль звучал отдалённо, но становился громче по мере приближения к их каюте, и стоило только подумать парню, что голосивший занырнёт к ним в комнату, как звук резко прекратился, словно кричавшего заставили замолчать. Крики такого рода никогда не предвещали ничего хорошего.       Они с Чонсоном переглянулись. Парень пришёл в себя моментально, поднимаясь на ноги, и бросаясь к стоявшему в углу сундуку, чтобы рывком откинуть сложенные одежды а после выудить охотничий нож в мягком кожаном чехле. Чонвоновы глаза округлились. И всё же он не стал задавать вопрос, зачем он взял его с собой (видимо, вот она и причина), когда коридор разрезал очередной крик. Казалось, верещало одновременно несколько людей, несясь по выстланным ковровым дорожкам, но Пак не обратил на это внимание. Он ринулся к двери, дёрнул её на себя и прокрутил замок, дополнительно закрывая на засов.       Чонвон тяжело дышал, не находя себе места. Что-то вновь взорвалось, и корабль тряхнуло. Колбочки и мензурочки, выстроенные вряд на тумбах, полетели вниз, рассыпаясь на сотни осколков. Чонсон подхватил Чонвона как раз в тот момент, когда парень, не удержавшись на ногах, готов был рухнуть на пол и, Пак уверен, разбиться так же, как упавшее стекло. Чонвон слабо поблагодарил, не отпуская чонсонову ладонь.       Он соврёт, если скажет, что страх не окутывал его с головы до пят, лишая рассудка. Потому что именно так и было. Чонвон не хотел знать, что происходило снаружи, не хотел высовываться и проверять, и всё же чувствовать себя запертым в четырёх стенах, когда создавалось ощущение, что с каждым вдохом они становились всё меньше и меньше, было почти невыносимо. Он глядел на Чонсона с непониманием, с желанием задать сотню вопросов, ответы на которые вряд ли нашлись бы у него в голове. И всё же парень выглядел собранным, словно не позволял себе паниковать, не давал волю эмоциям и лишь сконцентрировался на том, чтобы обеспечить им безопасность. Чтобы обезопасить Чонвона.       — Что там происходит? — вопрос всё же сорвался с губ с прерывистым выдохом, когда парень огляделся вокруг, дабы отыскать свою трость, аккуратно подставленную рядом с прикроватной тумбой.       В коридоре вновь разошлись крики, послышался топот. Люди визжали и волочили свои платья по полу, унося ноги, от чего, единственно, — вовсе неясно. А потом прогремел выстрел. И ещё один. И ещё. И крики прекратились. Чонвон затаил дыхание, прикусывая губу. Возможно, ему лишь казалось, но он чувствовал запах пороха, проникавший в комнату чёртовым проклятьем.       — Ничего хорошего, — шёпотом, отделяя каждое слово, сказал Чонсон, делая шаг от двери, выставляя руку в сторону парня, словно это могло помочь отгородить его, выбей сейчас кто бы то ни был снаружи громоздкую на вид, но слабую на самом деле хиленькую дверь, и войди в каюту с явно не добрыми намерениями.       Чонвон не заметил, как перестал дышать, вслушиваясь в опасно медленные шаги по коридору, улавливая приглушённый стук туфель о выстланную ковровую дорожку. А потом начались игры в прятки. Прогремел стук, и дверь одной каюты оказалась выбита, а после насмешливый смех наполнил чонвоновы уши. Кто бы не прятался в той каюте, их нашли. И парень больше не сомневался, что найдут и их, а дальше… А дальше оставалось лишь предполагать.       Ян вжался в кресло, в которое усадил его Чонсон, борясь с желанием подойти к парню, как бы больно ни было, и попросить его спрятаться где-нибудь вместе. И пусть Чонвон знал, что шансы близились к нулю, он не был готов рискнуть Чонсоном.       Он подлетел к нему как раз в тот момент, когда снова послышался треск и вскрик. Лишь немногим позже Ян поймёт, что это прозвучал его голос, но стоило ему оттащить Чонсона от двери, стоило попросить его остаться рядом, как что-то ударилось о дверь их каюты и щеколда затрещала. Снаружи послышались ругательства, а после удар в дверь повторился. Им пришлось нанести как минимум ещё три, прежде чем дверь слетела с петель и легла на пол, бесполезным барьером. Чонвон затаил дыхание, когда Пак осторожно просунул под пояс штанов нож, пряча его под чонвоновой рубашкой.       — Его никто не должен обнаружить, Вон-а, — он обхватил чонвоново лицо, не давая парню глядеть в коридор, где звенели голоса незнакомцев. Чонсон заставлял глядеть в своё лицо, шепча: — Пообещай, что ты сможешь воспользоваться им, если понадобится.       Чонвон не сразу понял, почему парень дёрнулся назад, но стоило ему упасть на пол, а обезображенному шрамами лицу появиться перед собой, как он уяснил, в чём же на самом деле была причина. Пак заскулил, когда носок чужой туфли прошёлся по лицу. Чонвон вскрикнул, нисколько не отличаясь от остальных. Мужчины, держа по старомодному пистолю в руке, перекрыли выход, словно Чонвон смог бы убежать с такой ногой. Ян ненавидел себя за бессилие.       — Да ладно, опять, что-ли, одни из этих? Вам что, женщин мало, раз присовываете друг другу? — слова ядом сочились из рта мужчины, когда он поднёс оружие к чонвонову виску, и парень почувствовал, как всё тело парализовало.       — Видели мы уже одних таких, — проговорил второй, надавливая начищенным ботинком на уткнутое в пол чонсоново лицо.       Ян поморщил губы, чувствуя, как слёзы наворачивались на глаза.       — Ну не пугай ты мальчишку, — обходя парня и оглядывая того с головы до ног, мужчина держал его на мушке, и Чонвон не сомневался, что пистолет готов был выстрелить. — Видишь, он ведь такой нежный и хрупкий, что я даже готов понять его кавалера, — мужчина бросил неприязненный взгляд в сторону боровшегося Пака.       Чонвон всхлипнул.       Мужчина протянул мозолистую ладонь, покрытую волдырями от ожогов, чтобы стереть скатывающуюся по щекам влагу. Чонвон хотел отстраниться. Не желал позволять почерневшим пальцам касаться своего лица, но пистолет прижался вплотную к виску, и Ян замер. Палец, пропахшийся порохом, коснулся щеки, ведя по мокрой дорожке прямо к чонвоновым губам, чтобы после намеренно провести и по ним. Ян сдерживался, чтобы не откусить ему этот палец (словно ему в самом деле хватило бы сил это сделать). Чонсон прорычал какое-то ругательство, что растворилось в ворсинистом ковре, на котором он лежал.       — Мальчишку забрать. Второго ко всем остальным. Будет создавать проблемы — вышибить ему мозги.       Команда сорвалась с его губ жёсткими словами, и мужчина подтолкнул Яна в сторону двух двоих, что подхватили его под руки и потащили к коридору. Ян обернулся, чтобы увидеть, как Пак принял новый удар в лицо, а после был рывком поставлен на ноги и вовсе не в нежном жесте выволочен следом. Чонвон то и дело оборачивался, когда его вели в сторону главной лестницы, ведущей в холл, чтобы не терять из виду Пака, которого тянули в противоположном направлении. Слова командующего (главного, судя по всему) звенели в голове, не давая покоя.       Ян замотал головой, умоляюще глядя на Чонсона, когда тот собирался вырваться и побежать за ними, зная, что у него не было шансов — ему не преодолеть бесконечно тянувшийся коридор раньше, чем вылетит первая пуля, с намерением настигнуть цель. Чонвон шептал одними губами, что у них ещё будет шанс. Что сейчас не подходящее время, и просил Чонсона его послушать. Они придумают что-то. Как только разберутся в ситуации. Чонсон слабо кивнул, прежде чем позволил завести себя за угол.       Чонвону потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что на самом деле они так часто переступали, шагая по нескончаемому коридору. Тела, приняв самые разнообразные позы, скрючившись, лежали на полу, истекая кровью. Красная ковровая дорожка была покрыта багровыми пятнами, и Чонвону даже показалось, что стоило опустить на неё ногу с каждым шагом, как она хлюпала. Он опустил голову, чувствуя вонзившуюся в спину когти истерику, когда завидел девушку, волосы которой небрежно были раскиданы по полу, вымоченные в крови. В её лбу зияла дыра размером в запечёный каштан — свернувшаяся, запёкшаяся до черноты кровь, смешалась с вытекшими мозгами; а уцелевший глаз, налившись кровью, широко раскрытым был направлен в потолок невидящим взглядом. Переступая искажённые черты лица и окроплённое кровью платье, Чонвон надеялся, что Ынчэ не чувствовала боли, когда ей в упор всадили пулю в лоб.       Рвота подступала к горлу. И парень не был в силах с собой что-то поделать. Его вырвало прямо на туфли его «охранников» всем тем немногим, что он успел съесть за вечер. Ян кашлял и задыхался, пока мужчины плевались ругательствами и оскорблениями, продолжая тянуть его в неизвестность. Извиняться он не стал.       Чонвонова голова была так же пуста, как и его желудок. Он мог лишь позволить и дальше вести себя, не собираясь сопротивляться: он оставит силы на сопротивление тогда, когда от этого в самом деле будет результат. А потом они оказались в прачечной, заваленной белыми простынями и съёжившимися людьми. С Чонвоном не церемонились, когда кинули его вниз по некрутой лестнице, позволив упасть на выставленные руки и удариться бедром. Казалось, он в самом деле слышал, как хруснули кости, дробясь и ломаясь. Раскат боли и пронзительный вскрик, вырвавшийся из горла, стали тому подтверждением. Боль в правом бедре казалась невыносимой. Чонвон разошёлся новым криком, стоило постараться подняться, ощущая на себе несколько десятков пар запуганных глаз.       — Заткните кто-то его. Раскричался так, словно неженка какая-то. Я же тебя не с носа скинул прямо в воду, — причитал парень, разворачиваясь на пятках, чтобы показательно цокнуть языком и громко хлопнуть дверью. Чонвон запомнил, что по обе стороны стояла пара мужчин, охраняя вход.       Ян не сразу понял, как кто-то обхватил его руками, стараясь помочь подняться. Юнджин усадила его в своих ногах, когда лицо парня, обслуживающего его на палубе ранее, появилось перед глазами, искажённое в обеспокоенной гримасе. Чонвон не заметил, как сильно прикусил язык, чтобы не кричать и не создавать другим проблемы, пока не проступила кровь и не наполнила рот. Её пришлось проглотить, и вязкая жидкость хлынула вниз по горлу, оставляя за собой металлический шлейф.       — У него остеопетроз, его кости хрупкие, — пояснила Хо, обнимая Чонвона за плечи. Ян не собирался представлять, как жалко на самом деле выглядел со стороны. — Мы можем ему как-нибудь помочь? — залепетала девушка, сдерживая истерику. Возможно, она видела, как умерла её подруга. Судя по пятнам крови на лице и отсутствию каких-либо серьёзных ран, так оно и было.       Чонвон не сомневался, что левая рука была сломана. Она не двигалась вовсе, а пальцы онемели. Бедро же, если и было повреждено вновь, то не полностью сломано. Он смог бы продержаться ещё какое-то время. Наверное, он даже смог бы побежать на встречу Паку, если у них выдастся возможность.       «Не думай об этом, — собственный голос в голове звучал решительно, — мы точно ещё встретимся. Нужно только продержаться».       И Чонвон собирался продержаться. Так долго, как это будет необходимо. Чонвон собирался увидеть Чонсона вновь и очень надеялся, что без зияющей дыры в голове.       — Я в порядке, — убирая голову с плеча Юнджин, Чонвон постарался подняться, но девушка лишь сильнее обвила вокруг него руки, прося дать ей ещё минуту. Парень не желал знать, для чего, а девушка не хотела объяснять, какого это — держать на руках мёртвое тело собственной подруги. Чонвон был живой, а ей лишь необходимо было прогнать то холодное чувство, намертво поселившееся внутри её тела монстром.       Хисын опустил колени на пол и сел рядом с ними, потирая лицо, словно в попытке отрезвиться. Он шумно поверхностно дышал, точно надеялся справиться с паникой, и от него несло машинным маслом и кровью, несмотря на то, что сам юноша, казалось, был цел. За дверьми снова прозвучали крики. Вопль прервался чередой выстрелов, и Чонвон заставил себя не дёргаться. Чем меньше он думал о жизнях погубленных, тем проще было держать разум трезвым. Он подумает о них позже. Будет оплакивать их, когда сможет выбраться сам. Тогда это будет иметь хоть какой-то смысл. Но не сейчас.       Когда Хо наконец отпустила его, он разорвал рукав рубашки, чтобы зафиксировать раздробленную руку в своеобразной петле и не позволить ей безвольно свисать, причиняя боль. Чонвону почти не было больно. Он оглядел девушку, когда та утирала слёзы с окроплённого кровью лица, а после поглядел на стюарта Ли — его позолоченный бейдж с инициалами был повреждён, но некоторые буквы разглядеть всё ещё представлялось возможным, — что неосознанно кусал губу, пока там не образовалась рана.       Девушки за его спиной содрогнулись, вжавшись друг в друга, когда послышался очередной выстрел. Их было не больше десяти, включая Чонвона, но в стенах небольшой прачечной, казалось, они сидели друг у друга на головах — если те мужчины приведут сюда ещё кого-нибудь, а Чонвон не сомневался, что это будет так, то им придётся прижиматься друг к другу, сидя на холодном прогнившем полу из досок (корабль был идеален только снаружи, не так ли?), с надеждой не провалиться.       — Что же там происходит? — просипели девушки, на деле не интересующиеся ответом.       На самом деле, будь у Чонвона чуть больше сил и наглости (а ещё, быть может, плохое воспитание), он схватил бы стюарта за лацкан пиджака и выпытал бы правду: он ведь точно знал! Но парень не собирался усложнять ситуацию ещё больше. Бесполезные крики и ключом бьющие эмоции сейчас никому не были нужны, Чонвон уверен. Ему нужно лишь собраться, шумно выдохнуть, а после, набрав полные груди кислорода, спросить:       — Стюарт Ли, что же произошло?       Хисын поднял на него удивлённый взгляд, но Чонвон оставался спокоен. Рука Хо легла на его плечо в осторожном жесте, и Чонвону не стоило поворачиваться и смотреть, чтобы понять, насколько заинтересованной выглядела девушка.       И Хисын мог бы отказаться. Мог бы соврать, что ничего не знает, что его привели сюда так же, как всех остальных — забрали из каюты, где он наслаждался своим путешествием. Но то ли дело было в коме, подкатившем к горлу, то ли в противном голосе совести, звеневшем в голове ядом, но Ли солгать не мог. И он начал говорить, а потом шагу назад больше не было:       — Вечером вчерашнего дня мы отправили сигнал бедствия, — девушки рядом охнули, прикрывая рот ладонями в тоненьких перчатках. На них ни капли крови или грязи. Чонвон внимательно слушал. — Замыкание в моторном отделении привело к полной остановке судна, и мы надеялись получить помощь. Вот это, — он выплёвывал слова, звуча резко и обиженно (Чонвон ещё разберётся почему), — та помощь, которую мы получили, — Ли сжал челюсти так сильно, что стоило позавидовать крепости его зубов. На шее проступили желваки. — Они пришли сюда за вашими деньгами. Называйте их как хотите, — он повернулся к скучковавшимся девушкам (не единой дамы, лишь девушки не старше двадцати пяти), провёл языком по кровоточившей губе, и продолжил: — И понадейтесь, что у ваших родителей и женихов будет достаточно ума пойти с ними на сделку и не быть обманутыми. Но мне кажется, что это не имеет значения. Мы все погибнем, будет им так угодно.       Хисыну не нравилась правда, сорвавшаяся с его губ, но таковой она была — жёсткой, вывернутой наизнанку, отображающей реальность. Девушки завыли с новой силой, а Ли только и мог, что отвести взгляд и смотреть куда-то в пустоту.       — Как ты оказался здесь? — Юнджин прозвучала с недоверием, словно что-то подозревала.       Парень полностью опустился на пол, подтягивая колени к груди.       — Меня забрали из командного центра, — он поджал губы, шумно вдыхая. Гнев наполнял сознание, вытесняя страх. Хисын сможет продержаться так. — Мой парень, — он одёрнул себя, сжимая руки в кулаки, — да и не парень вовсе отдал меня, пообещав отдать им деньги. Я бы тоже так сделал, наставь мне дуло прямо меж глаз, — оказалось, Хисын всё же мог им соврать в чём-то. Он не знал, как поступил бы на самом деле на месте Нишимуры. Но сейчас, чувствуя своё бессилие кислотой на кончике языка, он хотел бы отплатить ему тем же. — Загвоздка в том, что мы, моряки, не возим с собой целые состояния, как делаете это вы.       Ли не знал, на кого точно был обижен: на себя, в котором, несмотря на гнев, теплилась надежда на лучшее (на Рики рядом), на откликнувшихся убийц, или на богатых ублюдков, которые не переставая станут винить их. Хисын не знал, но был раздражён и запутан.       Чонвон сжал ладонь Юнджин, глядя в её невыражающие ничего глаза. Если всё так, как рассказывал Хисын, то у них на самом деле было не много вариантов: постараться сбежать, даже если это значило схватить пулю в спину, или опустить руки и ждать неминуемой гибели. Ни Чонвон, ни Юнджин не собирались переставать бороться. Чонвон всё ещё должен был встретиться с Чонсоном, Юнджин — постараться прожить достойную жизнь, не обременённую чужими взглядами.       Чонвон не знал, сколько прошло времени. Час? Десять минут? Или несколько суток? Но вскоре дверь отворилась и к без того битком набитой комнате добавилось ещё двое девушек. Чонвон думал, что будет так же, как с ним: мужчины толкнут их вниз по лестнице, а после скроются за дверью. И если первая часть была близка к правде — ухватив за локоть, они столкнули их с лестницы, заставляя растянуться на полу — то вторая нисколечко не оправдала себя. Мужчины отвратительного вида с исполосованными шрамами лицами остались внутри комнаты и, натирая свои пистоли шёлковыми салфетками, оглядывались, словно высматривали жертву. Чонвон не сомневался, что оружие выстрелит. Вопрос был только в том, в кого.       — Подготовьте себя, слышите. Будьте до безобразия мокренькими, чтобы когда наш капитан решит позабавиться, вы только и сделаете, что расставите свои ножки, принимая в себя его член с благодарностью. Таким будет порядок вещей. А потом, может, вам предоставится честь услужить кому-то из нас, — он облизывался, словно из его поганого рта не вырывались отвратительные вещи.       Не прозвучало даже удивлённого вздоха. Чонвон сам не заметил, как затаил дыхание.       — А мы пока посмотрим, — провозгласил второй, присвистывая. Он раскрутил пистоль на пальце (Ян надеялся, что тот вдруг заденет спусковой крючок и выстрелит себе в полный живот), в нетерпеливом жесте. — Ну! Чего же ждёте? Или хотите, чтобы мы вам помогли?       Девушки за чонвоновой спиной всхлипнули, когда ухватились за подолы своих платьев, собираясь сделать, что велено — словно они хоть имели представление, как это нужно было делать. Они разрывались рыданиями, лишь забавляя их.       Чонвон сидел, не двигаясь, пока парни, поглядев на него с вызовом, не заговорили:       — Эй, вы оба, — указывая на них с Ли, мужчина не сдерживал противной улыбки. — Вас это тоже касается. Наш капитан, знаете ли, любит… как бы это сказать? Экзотику.       Чонвон скривил губы, и неважно, видели ли отвратно хохочущие мужчины это или нет. Хисын скопировал его выражение.       В голове звенела одна-единственная мысль. Никто не должен был увидеть нож, холодивший его поясницу. Иначе у него больше не будет шанса.       — Ну, живее же. Медлите, как будто у вас всё время мира, — нетерпеливо заговорил второй, хлопая в ладоши, словно подгонял скот. Чонвону не нравилось это сравнение. — Иначе я реально готов вам помочь, всем сразу, раз на то пошло. Ну, сами захотели…       И он собирался сделать шаг по лестнице, а после только самому Господу известно, что сделать, как голос, прозвучавший снаружи, заставил его остановиться и развернуться на пятках.       — Остолопы! Какого хрена никого не стоит на страже? Вы, мать честная, чем занимаетесь там?       Возможно, Яну стоило поблагодарить всех существующих богов, когда мужчины переглянулись, а после вместе вышли, не забыв напомнить вводить пальчики поглубже. Юнджин сдержала рвотный позыв, застёгивая молнию на своих штанах.       — Ублюдки, и почём их только свет носит! — отозвалась Хо, стуча раскрытой ладонью по полу. Чонвон не мог не согласиться.       На самом деле, Чонвон не знал, сколько им придётся ждать подходящего момента. Они могли попробовать улизнуть после того, как кого-то заберут услужить капитану — если только их самих не выберут, хотелось бы верить, — но сколько ещё им нужно было просидеть в темноте прачечной, когда наконец опустились сумерки, и через жалкое окошко в битком набитую комнату почти не проникал свет.       А потом он подумал о Чонсоне. Эта мысль захлестнула его подобием урагана, и он больше не мог остановиться. Он так часто прокручивал в голове момент, что они с Чонсоном встретятся и справятся со всем этим вместе, что забыл понять, что не имел и единого предположения, где его найти (если только парень каким-то образом сам не отыщет его), и жив ли он вообще. Осознание кислым отдало на языке.       Нет. Чонвон не станет думать о плохом. Чонсон был в безопасности, и ему стоило довериться.       Он прерывисто выдохнул, поправляя затёкшее плечо и руку в петле, которую не чувствовал вовсе. Ян проглотил мысли о собственной беспомощности как раз в тот момент, когда за спиной что-то заскрепело. Звук был громким, словно кто-то дёргал старый механизм, не готовый поддаваться. Но вскоре звуки прекратились. И Ян бы оставил их без внимания, не послышься откуда-то из-за стены (как он думал) лёгкий шёпот:       — Ли Хисын, — звал он. — Хисын, — повторил, а после громче: — Ли Хисын!       И парень дёрнулся, заморгал, словно не до конца осознавая происходившее, а после так резко оказался на ногах, что стоило удивиться. Он подскочил к стене, прикрытой свисавшей с потолка тканью, распихивая сидевших в круге девушек, что не переставая рыдали, а после сдёрнул ткань, и на глаза попалась небольшая дверь с решёткой посредине. Там, прячась в тенях, стараясь издавать как можно меньше звуков, стоял первый помощник капитана. И Хисын соврёт, если скажет, что надежда не запульсировала живым существом под его кожей.       — Рики, — имя парня сорвалось с губ на выдохе и звучало почти что ругательством.       Хисын ударился боком о тяжелую деревянную дверь, испытывая замок.       — Как… как тебе удалось?.. — Ли не договорил. Рики перебил его, заставляя захлопнуть челюсти.       — Улизнул в шумихе. А они не додумались проверить служебные ходы, но на самом деле, это дело времени, — пояснил парень, накрывая бледную тонкую Хисынову ладонь, сжимавшую прутья, своей. Он молчал какое-то время, окидывая плохо освещённую комнату взглядом, прежде чем понизить голос до едва слышного шёпота и пообещать невозможное: — Я найду способ, — прошептал парень, упираясь ладонями в импровизированную решётку. — Я вытащу тебя от сюда.       Он лгал. Хисын не надеялся на другое.       Рики ведь в самом деле ничего не должен был ему, и глупо — до чего глупо было думать иначе.       Чонвон отвернулся, не желая подслушивать, как бы на самом деле интересно не было бы.       Едкие слова, всё вертевшиеся на языке, так и не сорвались с губ — то ли дело было в том, что Хисын не нашёл в себе силы дать им прозвучать, то ли в том, что, быть может, надеялся, что у них ещё мог быть шанс. Но Рики никогда, казалось, не собирался давать ему хотя бы одного.       Он мог открыть дверь с той стороны. Мог выбить её, раз на то пошло, а после позволить всем выбраться, забрать Ли с собой. Но он этого не сделал. Он продолжил стоять по ту сторону, глядя через решётчатое окошко (довольно большое, чтобы просунуть через него голову, стоит убрать прутья), не решаясь рисковать. Хисын был для него не любим и даже больше не игрушкой. Хисын стал риском, на который он не готов был пойти.       И всё же тогда всё равно оставалось неясным, зачем он пришёл, если не собирался действовать: дело было ли в том, что он передумал в последний момент или в том, что был чёртовым эгоистом — на самом деле больше не имело никакого значения. Хисын понял. Но легче от этого не становилось.       Однако Хисыну только и оставалось, что кивнуть и постараться скрыть раздражение, напрочь переплёвшееся с разочарованием. Он прикусил язык, и желваки выступили на шее.       Они стояли так несколько минут, о чём-то шепчась, прежде чем Ян не подошёл и остановился рядом с Ли — ему потребовалось усилие: бедро ныло с новой силой, — а после спросил:       — Вы знаете, где держат остальных? — чонвонов голос сквозил невысказанной надеждой. Если бы только первый помощник знал, где был Чонсон, ему было бы куда проще: по крайней мере он знал бы, где искать.       Рики перевёл взгляд на чонвоново лицо, оглядывая подрагивающие от пронизывающего холода губы, чуть прищуренные глаза и сморщенный нос — боль в бедре пронизывала с новой силой, стоило стараться игнорировать её ещё больше. Нишимура прикусил внутреннюю сторону щеки, тяжело и шумно выдыхая, а после, поджав губы, всё же сказал:       — Я слышал, они все с капитаном, пока обшаривают их каюты, в поисках денег или чего, что можно ухватить с собой. Кажется, пока они не станут упираться или своевольничать, они будут жить.       И Чонвон не знал, чувствовал ли он облегчение или нет. Он ненавидел себя за проблеск надежды лишь потому, что знал: если он позволит себе надеяться на чудо, а не полагаться только на самого себя, всё канет в Лету, и не будет иметь значения, что он сделал, а чего — нет.       Чонвону необходимо было, чтобы его выбрали на встречу с капитаном. И он сделает всё, что потребуется.       Рики ушёл немногим после долгого разговора с Хисыном, а после парень выглядел разбитым. Чонвон не стал спрашивать, надеясь, что тот сможет пережить свою драму и постарается выбраться сам (ещё одно доказательство, что стоило полагаться лишь на самого себя, если собирался выжить — Рики так и поступил, Хисыну потребуется время).       А после Чонвон снова забылся в переживаниях и терзавших сознание мыслях о Чонсоне, теряя счёт времени. Он не сразу заметил, как раскрылась дверь, резким движением ударяясь о стену, как свет из коридора залил комнату достаточно сильно, чтобы зажмурить веки и ощутить боль за глазами. Он пришёл в себя только в тот момент, когда парни стали поднимать с пола девушек, волоча их в лучшем случае за локоть, в худшем — за волосы. Чонвон не собирался надеяться на удачу.       Он схватил за локоть одного из мужчин, говоря уверенно и без сожалений:       — Я хочу пойти на встречу с вашим капитаном, — недоумевающий взгляд был отличным доказательством того, что всё шло по плану. — Вы ведь сами сказали, ему нравится экзотика, не так ли? — Чонвон хотел, чтобы вопрос звучал с вызовом, но в данной ситуации не мог себе этого позволить. Но Чонвон умолять не станет. Даже приставь они сейчас дуло ему к виску.       Хо, брыкаясь в руках жеманного парня, оглядела его взглядом, так и кричавшем: «Ты с ума сошёл?».       Возможно, так оно и было.       Но он едва ли мог оставить Чонсона одного: они либо выберутся, либо схватят пулю вместе. Другого варианта и быть не могло.       — Хорошо, — провозгласил он так, словно был недоволен. Чонвон вдаваться в подробности не стал. — Ладно. И мальчишку заберите. Двоих, раз на то пошло.       Чонвон постарается, чтобы Ли не сильно проклинал его.       Мужчины в рваной, провонявшейся насквозь плесенью и водорослями одеждой остановились рядом. Чонвон встал самостоятельно, Хисын сделал то же самое. Мужчины подтолкнули их в спину в сторону выхода, и Ян шумно вздохнул, когда нога волочилась по полу, стирая подошвы туфель — это меньшее, что его беспокоило.       Они вышли в ярко освещённый коридор, и Чонвон поморщился от света, и всё же поборол желание поднять руку, прикрывая ладонью глаза. Он стал перед Юнджин, словно хоть что-то мог сделать, попытайся парни причинить вред кому-то из них, и все остальные выстроились в линию, что начиналась и замыкалась грабителями. Казалось, они шли на казнь. И Чонвон не стал отбрасывать этот вариант — быть может, именно так оно и было.       Их вели по раскинувшемуся коридору. Тела, некогда растянувшиеся на пути, были убраны — вряд ли, чтобы сохранить честь почивших, сколько потому, чтобы не валялись на пути — и скинуты безвольной несуразной кучей в море. Чонвон постарался об этом не думать, слушая чавкающие звуки под ногами. Они поднялись по лестнице, минули коридор и остановились у широких, возвышающихся во всю величину резных дверей игрового зала. Вряд ли можно было найти место лучше для уединения. Эта мысль казалась Чонвону смехотворной.       И всё же они вошли в игровой зал под треск рулетки и стук бьющегося о неё шарика — в стоявшей тишине этот звук был особенно громким. Парень не стал дёргать головой, в попытке найти Чонсона — ему не стоило привлекать к себе внимания. По крайней мере, не сейчас. А потом они остановились напротив кожаных диванов, мужчина на котором сидел, закинув ногу на ногу и курил отвратительно пахнущую сигару, скорее всего, найденную в одной из кают. Мужчины в смокингах (Чонсон с наспех накинутой незастёгнутой рубашкой), уперев колени в бархатную дорожку, стояли перед ним, склонив головы. Костюмы некоторых прилипали к телам, и Чонвону лишь стоило догадываться отчего — едкий запах виски стоял в комнате плотным облаком, почти заставляя задохнуться.       И парень позволил себе оторвать взгляд от пола, чтобы встретиться с чонсоновым, оглядеть его с ног до головы и понять: с ним всё было нормально. Не имела значения разбитая губа или, вероятно, сломанный нос. Чонсон был жив. Вот, что на самом деле было важно. Чонвон несильно, почти незаметно, если не присматриваться, дёрнул головой в отрицательном жесте, стоило заметить, как напряглись чонсоновы мышцы для рывка. Ян не сомневался, что Пак сможет отобрать его у них, но он думал, что им стоило действовать аккуратнее — одно неверное движение, и их шанс упущен. Чонвон не готов был рисковать чонсоновой жизнью так.       Всё сводилось к Чонсону. В чонвоновом представлении всё сводилось к ним двоим: не к жертве для друг друга. Словно не должно было существовать Чонвона отдельно от Чонсона или наоборот. И Ян не отпустит эту мысль, сколько не уговаривай.       Когда названый капитан заговорил, парень подавил желание поёжиться.       — Мать честная, ну почём зря напугали гостей. Что же делать? Что же делать, — пропел он, не скрывая насмешки. Хо рядом тихо фыркнула.       Шрамы покрывали его лицо. Один тянулся от левого глаза до уха, словно кто-то желал вскрыть ему черепушку (жаль, думалось Яну, что они не довели дело до конца). Другой — вдоль подбородка к шее, скрываясь за рубахой. Ещё один рассекал губу белым грубым пятном. Чонвон не заметил их раньше. Ни тогда, когда они с Паком возвращались с банкета — оставалось только предполагать, что стало с настоящим капитаном «Эллизиума», — ни тогда, когда они ворвались в их каюты, оголив своё истинное обличие.       Не стал зацикливаться на этом и в этот раз.       — Что ж, мы не переставали думать о всех вас, — подбор слов казался Чонвону неподходящим. Будь у него чуть больше смелости и скопившегося безумия (все мы безумны, думалось постоянно ему), он сплюнул бы на пол и громко расхохотался, возможно, вводя всех вокруг в ступор. Но Чонвон не станет привлекать к себе лишнего внимания.       Мужчина поднялся со своего места, и когда парень, стоявший на коленях, дёрнулся, он, не думая, выудил нож и запустил тому меж глаз — не оборачиваясь, словно это было привычно. Вероятно, так оно для него и было. Юнджин охнула, прикрыв рот ладонью. Когда раньше она в шутку насылала проклятия на своего жениха, стоя со свечой перед зеркалом, смерти она ему не желала — уж не такой, думалось ей. Кровь потекла из его головы, струйкой окрашивая бледное лицо, и парень рухнул на спину с глухим звуком.       Если у кого-то были хоть какие-то (надежды) сомнения до этого, то сейчас пришло самое время похоронить их так глубоко в океане, что их никто не найдёт. Никто отсюда не сможет выбраться живым. Таким был план. И Чонвон так часто повторял это в голове, что невольно сам поверил. Ноги налились свинцом, в голове загудело. Он не заметил, как псевдо капитан оказался рядом с ним, перед этим взглянув на личико каждой несчастной девушки, словно их страх и дрожь в телах заводили какой-то испорченый механизм внутри него. Холодное лезвие коснулось кожи у него под глазом, а в нос ударил противный запах солёной воды и ржавой стали. Чонвон заставил себя поёжиться, давая мужчине ту реакцию, которую тот ожидал увидеть. Чонсону не стоило дёргаться. Им стоило довериться друг другу.       Чонвон наблюдал, как белый капитанский язык скользнул по губам, а после спрятался за гнилыми зубами, когда на лице появилось что-то лишь отдалённо напоминающее улыбку. Тот что-то сказал, и то ли дело было в осипшем голосе, то ли в чём-то ином, но Чонвон не расслышал, а когда он двинулся дальше к замершему Хисыну и продрогшей Юнджин, смелости переспрашивать не было.       Тишина сгущалась вокруг них, а гнетущая атмосфера давила на плечи и лёгкие, почти лишая возможности вдохнуть.       Чонвон ждал чего-то неминуемого. А в воздухе словно витал запах надвигающейся смерти. Его смерти. Их с Чонсоном смерти. Ему вдруг показалось, что он в самом деле ощутил, как острые её когти вонзаются в его спину, с намерением утащить с собой в неизвестность. Чонвону казалось, что когда лёгкие горели от отсутствия такого нужного кислорода, а Ян просто был не в силах вздохнуть, ему мерещилось, что костлявая в своём чёрном убранстве и зловещей ухмылкой на лице, замахнулась, чтобы наконец забрать и его душу.       Когда в одно мгновение перед глазами потемнело, Чонвон в самом деле подумал, что та добралась до него.       Над головами что-то затрещало, и в следующее мгновение свет погас, окутывая пространство игорного зала тьмой. Чонсон не думал дважды, когда дёрнулся в сторону Чонвона, стараясь доверять своему внутреннему чутью, а после схватил парня под руку, и они побежали, вырываясь из незапертой комнаты до того, как запустились резервные установки, и коридор подсветился слабым жёлтым светом.       А потом начался хаос.       Чонвон успел только выкрикнуть что-то о ноже за поясом, как они уже неслись по злосчастному коридору, надеясь завернуть за угол раньше, чем их настигнут летевшие из дул пули. Он не знал, как мог бежать, когда бедро никогда так и не восстановилось. И всё же он делал это. До угла. А там свалился без сил, крича от боли. Он даже не понял, что это он кричал — звуки окружали его со всех сторон, они гудели в голове и эхом отбивались от стенок черепа — пока Чонсон не опустил ладони на его лицо с обещанием, что скоро всё будет хорошо, даже если на самом деле он не имел и единого представления, как он сможет обеспечить это. Ложь сорвалась для успокоения, даже если они оба знали, что она лишь таковой и останется.       Он не сразу понял, как оказался у Чонсона на спине, обнимая его рукой и ногами, пока парень продолжил бежать на верхнюю палубу: там они могли бы взять спасательную шлюпку, а после действовать по ситуации.       В тот миг путь туда казался особенно долгим. Чонвон не скажет, сколько на самом деле прошло времени, но, казалось, прошло по меньшей мере пятнадцать минут, хотя обычно они добирались за пять — и это с его хромотой. Они словно взбирались по высоким холмам, ступая под сильным наклоном. Как если бы корабль кренился.       Конструкция под ногами затрещала, и корабль тряхнуло. Чонсон твёрдо держался на ногах, сипя и кашляя. А когда это повторилось вновь, а потом ещё и ещё раз, он, вцепившись пальцами в бёдра Чонвона, зашатался, припадая плечом к одной из стен. Они вышли на верхнюю палубу под треск конструкций и скрежет металла, а вдалеке гулко прозвучал ряд выстрелов.       Чонвон чувствовал себя обузой — ненужной для Чонсона ношей; проблемой. Ощущая бушующий ветер на лице, цепляясь за плечи парня, он вдруг второй раз за жизнь подумал, что Паку было бы проще, не встреть он его — первый раз был, стоило прийти результатам из больницы.       Но стоило ему распахнуть глаза пошире, и взглянуть на происходящее вокруг, оставив крики бежавших от пуль позади, как всё, что не давало ему покоя, больше не имело никакого значения. Они неслись вниз к корме, а нос корабля торчал высоко в ночном небе, когда одна из дымовых труб стала шататься на сильном ветру, словно запущенный высоко в небо воздушный змей. Чонвон сглотнул, а после закричал, наблюдая, как массивная труба, треснув пополам с неприятным звуком, полетела вниз, снося часть ограждения на палубе и ударяясь об воду. Чонсон споткнулся: его туфли с острыми носками для бега были вовсе неподходящими — и они отлетели прямо к ограждению, ударяясь о железную конструкцию. Пак обвил чонвоново тело руками, придерживая голову, смягчая удар. Иначе у него не было бы и вовсе шанса.       Ему точно неизвестно, в какой момент глаза наполнились едкими слезами отчаяния: в тот ли момент, когда он с ужасом обнаружил скрючевшегося Чонсона перед собой, рука которого выгнулась под неестественным углом и походила больше на тряпичную куклу, или тогда, стоило осознанию ударить в голову — им не выбраться и не выжить. Чонвон готов был признать, что его пугала эта мысль. Сердце подкатило куда-то к горлу, а голова пошла кругом, когда он, стоя на корточках перед Чонсоном, подтянул того к себе, точно это могло хоть немного ослабить его боль. Пак стиснул зубы, утыкаясь в грудь Яна, позволяя себе лишь секунду слабости, прежде чем снова подняться на не державшие ноги, и оглядеться по сторонам в попытках найти выход.       Крен усиливался, и это был лишь вопрос времени, когда вторая труба обрушится на них, не оставляя и следа.       Чонсон оглядел хаос вокруг, стараясь закрыть переживания так глубоко в сознании, насколько это было возможно: ему нужно было собраться, ведь только так у них был шанс выжить. Если он вообще был, и Чонсон не обманывался.       Он подался к металлическим ограждениям, высматривая качающиеся на тросах спасательные шлюбки, а после на неспокойный океан. Ему стоило понимать: если у них получится спуститься на воду и отплыть так далеко от лайнера, что его огни станут крошечными звёздами на горизонте, как долго им придётся дрейфовать в открытом океане, надеясь на помощь? Ответ комом стал поперёк горла. И всё же Чонсон собирался попробовать. Иного выхода ведь всё равно не существовало.       Чонсон разбирался с узлом, державшим шлюпку на верхней палубе, когда что-то внутри корабля взорвалось и разлетелось во все стороны. Он пригнулся, вжал шею в попытке спрятать голову, вовсе не чувствуя левой руки. Чонвон, упираясь коленями в лакированный пол в нескольких метрах от парня, сделал то же самое. Из левого уха текла кровь, а внутри головы пульсировало. Пак поднялся на ноги с желанием наконец расправиться со злополучным узлом, но вскоре замер, устремив взор куда-то вдаль. Он наблюдал за отплывающей шлюпкой, за парнем в форменной форме лайнера, отчаянно гребущим вёслами, и надвигающейся на него раскалённой частью корабля, оторвавшейся от взрыва в машинной части. Первый помощник капитана бежал от неизбежного — бежал от судна, желавшего забрать его на дно с собой. Вода зашипела и превратилась в густой пар, стоило детали упасть в воду.       Пак сжал челюсти, всё думая, какие у них на самом деле были шансы.       Чонвон заголосил что-то над кровоточащим ухом, и этот звук превратился для Чонсона в звенящий шум. Шатаясь и почти не держась на ногах, Чонвон смог стать рядом, чтобы помочь с узлом, и Пак многое отдал бы, чтобы залезть к нему в голову и понять, о чём он думал. Чонвон не был глуп, но всегда отличался негаснущей надеждой. Возможно, именно в этом они так с ним отличались.       Сердце стучало в груди с такой силой, что создавалось ощущение, что ещё немного и оно проломит рёбра и упадёт у чонвоновых ног, словно желало, чтобы им полюбовались. Ян не обратил на это внимания. Подцепляя морской узел, он не думал ни о чём, а после, стоило тому ослабнуть, и шлюпке дёрнуться и полететь вниз, прокручиваясь в воздухе и ударяясь о волны с такой силой, что доски разломило на части, как Чонвон потерял всякую надежду.       Над головами что-то затрещало, загудело и завыло, а Ян лишь думал о том, как много времени займёт отвязать ещё одну спасательную лодку и постараться спустить её на воду. И на самом деле ему стоило быть внимательнее, следовало оглядываться по сторонам и глядеть в оба, не позволяя тревоге взять над собой верх. Быть может, тогда, он смог вовремя заметить несущуюся на них с немыслимой высоты дымовую трубу, вблизи кажущуюся такой широкой. Наверное, тогда, он смог бы услышать чонсонов крик вовремя и постараться отбежать (пусть сил больше не было, пусть нога была явно сломана). Но Чонвон не увидел и за громыхающем звуком не смог услышать, а когда поднял голову к небу, узрел несущийся на него отделанный бетоном метал, серой пеленой закрывая собой небо.       Чонсон не думал дважды, когда с криком дёрнулся в сторону, выставляя руки перед собой.       Чонсон не думал дважды, срываясь с места в сторону Чонвона.       Чонсон заставил себя не жалеть, когда в последний момент толкнул Яна настолько сильно, насколько это было возможно, прежде чем тонны бетона обрушились на его тело.       Чонвон не заметил, что кричал.       Голосил так громко, насколько хватало воображения. И дело было вовсе не в зажатой конструкцией ступне, раздавленной и покорёженной (возможно, его ногу даже оторвало, Чонвон не знал). Чонсон был там — под грудой металла и цемента с керамикой. Погребённый. Один. Мёртвый.       Эти слова стали перед глазами, и ему вдруг показалось, что он не мог вспомнить чонсонова лица — словно в памяти его никогда и не было. Словно их с Чонсоном не существовало.       Он не мог вдохнуть. Сил кричать больше не было. Тело тряслось в агонии.       «Чонсон мёртв. Точно не выжил», — безумолку звенело в голове.       Ян глядел перед собой, не замечая ничего вокруг. Не слышал больше криков. Не кричал сам. Не замечал развернувшейся суматохи и выстрелов, просвистевших совсем рядом. Не видел оторвавшуюся откуда-то сбоку железную конструкцию, штырями полетевшую в разные стороны. Он глядел перед собой и вдруг впервые понял, что голова была пуста. Осталась только боль — едкая, всепоглощающая, не оставляющая после себя ничего.       Чонвон не дёргался. Не старался выбраться.       Он просто позволил этому случиться.       Глядя на место, где секунду назад ещё стоял Чонсон, он принял свою участь, когда железная подпорка вонзилась ему в грудь, пройдя насквозь.       Чонвон больше не чувствовал боли.