Dirty work

Fear in their eyes,

I'm always watching.

Квартира на последнем этаже полуразваленного небоскрёба в Зоне B5 не была ни безопасной, ни уютной, но именно здесь Ниннин чувствовала себя как дома.  Пыльный воздух, гул старого генератора, слабый запах плавленого пластика — всё смешивалось в нечто родное, напоминающее о детстве, которого у неё никогда не было. Странное детство. Нин сидела, подогнув ногу под себя, за массивным столом из чёрного металла, покрытым наклейками с котятами, светящимися в темноте стикерами, облезлыми кибер-жвачками и случайными винтиками. На углу — плюшевый единорог с выколотым глазом. Мониторы — три, разной формы и яркости — ярко отражали лицо в размытых бликах кода. Пальцы скользили по клавишам как танцоры по льду: резко, уверенно, почти бессознательно. В глазах плясали строчки команд. Ниннин взламывала внутренний сервер транснационального банковского консорциума, и делала это с с таким ленивым изяществом, словно разгадывала детскую загадку. Снаружи кто-то крикнул — отдалённо, внизу, там, где люди всё ещё верили, что кто-то следит за порядком. Она едва заметно усмехнулась. Угольно-чёрные волосы, собранные в небрежный пучок, спадали прядями на лоб, когда девушка наклонилась вперёд, проверяя последний шлюз. На губах — блеск цвета кровавой вишни, на щеке — мазок темно-синей краски, забытый после недавнего «украшательства» стены. Последний щелчок. Сервер поддался. Доступ получен. — Глупцы, — прошептала Нин в пустоту, словно кто-то слушал.  И, возможно, слушал. Но Ниннин знала: если и слушали, то слишком поздно. Девушка откинулась на стуле и, с ленивой грацией, почти кошачьей, поднялась. Пижама — светло-розовая, с мелкими черепами в бантиках — соскользнула с плеча. Нин потянулась, позвонки тихо хрустнули. В комнате запахло малиной и победой. На кухне было тихо. Маленький холодильник гудел, на столе стояла полупустая коробка лапши, ещё не успевшая остыть. Ниннин взяла ту в руки и, не используя палочки, принялась медленно, задумчиво есть, наблюдая, как сквозь щель в ставнях льётся тёплый, мутный свет неона. Сладкое послевкусие контроля, та искренняя, глубокая власть, которую дают знания. Всё было в её руках. Всё под её кодом. Всё — до секунды — под контролем. До тех пор, пока монитор в другой комнате не погас. Ниннин замерла. Еле проглотила лапшу. Поставила коробку обратно на стол. Тишина усилилась, стала звонкой, как перед бурной бурей. Нин вернулась к рабочему столу. Экран стал чёрным. Ни строки, ни сигнала, ни лишнего звука. И затем — вспышка. Один экран включился. Бело-алый, с искажённым пикселями фоном. На нём — зубы. Изогнутые, острые, как лезвия. Улыбка, неестественная, растянутая до ушей. И под ней, словно написанное кровью:

Sharp teeth bite first.

Сердце Ниннин не дрогнуло. Но рука нервно сжалась в кулак, до красных полумесяцев на ладонях. — Интересно, — пробормотала она, присаживаясь медленно, словно хищник, которому бросили вызов. Глаза, тёмные и внимательные, сузились. — Кто ты, милое? Ответа не последовало. Только улыбка — и лёгкий, едва уловимый звук… Как если бы кто-то царапал экран изнутри.

Call me the reaper, I'm knock,

knock, knocking.

Где-то, на другом конце города, Жизель закрыла ноутбук. Ногти — идеально выкрашены в чёрный, губы — ярко-кроваво-красные. На столе — почти не тронутая чашка крепкого ристретто, рядом — тонкая золотая цепочка с родной печаткой. Учинага улыбнулась — хищно, но сдержанно. Пальцы легко скользнули по холодному металлу ручки кобуры. Не потому что было нужно — потому что просто приятно. Просто порадовать. — Нашла тебя, — прошептала она. — Посмотрим, кто из нас укусит первой.

Just 'cause I'm pretty doesn't mean I don't do hard things.

В торговом центре «Plaga», где хрустальные люстры свисали с потолка, как капли замёрзшего шампанского, всё просто сияло. Пространство — вечно наполнено звоном каблуков, шелестом брендовых пакетов, мягкой французской электроникой в колонках и ароматом, тонко смешанным из свежего кофе, кожи и дорогих нишевых духов. Жизель шла по бутику с той самой походкой, с которой обычно входят в соборы — не чтобы помолиться, а чтобы напомнить Богу, что у него есть конкуренция. Свет от витрин скользил по коже, тёплой, смуглой, безупречной. На Учинаге был тонкий кожаный плащ цвета воронова крыла, под ним блестело полупрозрачное боди цвета слоновой кости. Брюки — плотные, словно выточенные из бархата, каблуки — высокие и угрожающие. Волосы такие же кроваво-красные и блестящие, как блеск на губах, собранные в скульптурный пучок. Серьги — два тёмных рубина, как капли крови в бокале белого вина. Продавцы смотрели на Жизель, точно как на дикое животное, вошедшее в клетку с золотыми решётками. С восхищением, тревогой и лёгким возбуждением. Она неторопливо перебирала вешалки. Брала ткани между пальцами, щёлкала языком. 

Кашемир — слишком мягко. Шёлк — слишком просто. Лён — абсурд. Смешно. 

В конце концов взгляд упал на чёрное платье с глубоким вырезом и высоким разрезом, сшитое так, словно дизайнер предвидел, в какой позе его будут сдирать. Учинага взяла его, затем ещё одно — алое, обтекающее, как вторая кожа. И исчезла за ширмой примерочной.  Мягкий свет лился с потолка, отражаясь в зеркалах, как в воде. Жизель сняла плащ, аккуратно повесила его. Движения — ленивые, грациозные, выверенные. На губах — бледная ухмылка, глаза — внимательные, лучше снайпера. Распустила волосы. Стянула перчатки. Провела пальцем по шее, словно это была репетиция чего-то гораздо более интимного. Воздух изменился. Он стал плотнее, теплее, словно кто-то выдохнул слишком близко. Шёпот коснулся уха Жизель, почти беззвучно, но слишком ясно, чтобы поверить. Глухо, низко, с хрипотцой: — Я думала, ты будешь выше… Эри не вздрогнула. Лишь чуть повернула голову и вопросительно приподняла бровь. Зрачки расширились, но, скорее, от интереса, а не от страха. — А я думала, ты будешь умнее, — произнесла Жизель, почти ласково, резко развернулась. Ниннин стояла прямо перед ней, опершись плечом о стену примерочной, словно это был её родной дом. Нин выглядела так, словно только что сбежала с глиттер-рейва и не забыла захватить с собой коды ядерного пуска. Оверсайз кофта с капюшоном, украшенная радужными нашивками и наклейкой «Kiss Me, I Bite».Под ней — киберпанковские шорты и сетчатые колготки, в одном из которых зияла дырка. На ногтях — розовый неон, на губах — блеск с привкусом металла. И в глазах — чистое электричество. Жизель шагнула ближе. Дыхание смешалось, бедра соприкоснулись. — Ты следила за мной? — спросила Учинага мягко, точно как кошка перед прыжком на мышку. — Я писала тебе любовные письма в коде, — хмыкнула Ниннин. — Ты ответила. Я пришла. Вежливо, между прочим. Нин обвела пальцем ключицу Жизель. Медленно. Давяще. Словно проверяла стекло на прочность. Эри перехватила запястье. Сжала. Ниннин лишь усмехнулась, шагнула ещё ближе и окончательно прижалась бедром к чужому, грудью к большей. — Ты носишь очень послушные платья, — прошептала Нин. — Интересно, ты и сама такая же? Кончик языка влажно-пошло прошелся по чужой шее. Жизель рванула Ниннин за капюшон и врезалась в её губы не поцелуем, а вызовом.  Это было грубо.  Это было жёстко. Это было правильно. Стук сердца заглушал легкую музыку в бутике. Они прижались к стенке примерочной, ногти (или коготки, как подумала Ниннин) царапали кожу, губы кусали, даже не спрашивая. Воздух дрожал от жара, зеркала запотевали. Зеркала дрожали от тяжёлого дыхания, от прикушенных губ и от жара, который исходил не от тел — воли. Движения были похожи не на ласку, а на поединок.  Поцелуи — острые, гневные, больше похожие на удары. Пальцы — впивающиеся, губы — скользящие по коже, как клинки, вырезающие власть. Всё было напряжено, всё было натянуто до звона — как струна перед разрывом. Ниннин вдруг остановилась. На одно крохотное мгновение Жизель почувствовала: что-то изменилось. Не в прикосновениях — в ритме. В сердце. В самой сути происходящего. И в следующее мгновение всё стало холодным. Ниннин медленно подняла голову, глаза были полуопущены, губы слегка приоткрыты, дыхание ещё сбивчиво. В зрачках вспыхнуло что-то хищное. Она наклонилась ближе — ближе, чем до этого. Накрыла губами кожу прямо под линией челюсти Жизель, чуть ближе к горлу, туда, где не скрыть, не замазать, не прикрыть воротником. Намеренно. Медленно. До красно-бордового следа. Губы двигались с почти чувственной сосредоточенностью, язык скользнул, зубы чуть впились — не чтобы причинить боль, а чтобы оставить след. Знак. Клеймо. Она знала, что делает. Знала, где. Знала, кто это увидит. Жизель не пошевелилась. Только глубоко вдохнула — неясно было, от ярости это, или от желания, или и от того и другого сразу. Ниннин отстранилась, на губах осталась тень самодовольной ухмылки. — Чтобы не забыла, кто тебя тронул первой, — прошептала она. И прежде чем Жизель успела ответить — движением, словом, яростью, ударом, криков — Ниннин резко повернулась, дернула за шторку, откинув её в сторону, и вышла из примерочной.  Словно не произошло ничего. Словно она просто выбирала себе футболку и она не подошла.Оставив за собой воздух, наполненный жаром, зеркала, запотевшие от столкновения, и Жизель — с красным клеймом на шее и пальцами, по-прежнему сжимающими пустоту. И только тонкий голос продавщицы где-то вдалеке пробормотал: — Вам… понравилось платье?. Жизель улыбнулась, хищно, криво. — Беру все.

I'm not an it girl, more like a hit girl.

Восточный Сектор был выжженной пустошью мегаполиса, где стекло давно стало крошкой под подошвами, а бетон — пеплом. Небо здесь было мутным, словно потёртая линза, сквозь которую город смотрел на свои ошибки.  Электрические вывески мигали вдалеке, обрывисто, как сигналы с тонущего корабля. Здесь не было камер, охраны, правил. Только тишина, будто сама смерть затаилась в руинах. И в этой тишине — вызов. Обугленная бетонная коробка, что раньше, возможно, была лобби элитного небоскрёба, теперь зияла чёрными проёмами. Лестницы обрывались, арматура торчала наружу, как ржавые клыки. Пыль, пепел, следы обуви — свежие, не её. Жизель уже была здесь. Ниннин вошла без страха. В рваной тельняшке, высоких ботинках и с капюшоном, откинутым назад. Волосы — растрёпанные, на виске — свежая царапина. Губы — с остатками вишнёвого блеска, глаза — как две холодные капли нефти. Нин знала: это будет грязная работа. И красивая. В центре зала стояла Жизель. Спина вечно аристократически прямая, лицо — без эмоций, одежда — тёмный костюм в стиле постмилитари, идеально сидящий по фигуре, подчёркивающий холодную элегантность и силу. И бедра.  Волосы были заплетены туго, по-военному, и только тот самый след на шее, багровый и нескромный, горел на коже как личное напоминание — о том, кто осмелился коснуться. — Опоздала, — бросила Эри, даже не повернув головы. — Я не спешу туда, где меня хотят убить, — ответила Ниннин, не сбавляя шаг. — Или трахнуть. — А если и то, и другое? Взгляды встретились. Огонь и лёд. Вопрос и ответ. Секунда — всё взорвалось. Жизель бросилась первой. Не врукопашную — как охотница. Лезвие мелькнуло из-под рукава, короткое, изогнутое, словно созданное для того, чтобы резать лебединую шею.  Ниннин отклонилась. Изгиб тела, почти танец. Удар в грудь — отбила предплечьем. Локоть — в бок Эри. Ответный удар — коленом в живот. Всё быстро, слаженно, как если бы они репетировали это всю жизнь.

Crawl out the mud, Let 'em

know about it.

Ниннин прыгнула на бетонный обломок, оттолкнулась, перекинулась через Жизель. Та схватила её за куртку и рванула вниз. Они упали вместе. Пыль. Удары тел. Вспышка боли. Жизель оказалась сверху. Надавила на плечи, зафиксировала. Лезвие — к горлу. — Конец, — еле выпалила Учинага, тяжело дыша, губы опасно в паре сантиметров от чужих. — Ты точно так же смотрела, когда я тебе засос оставила, — выдохнула Ниннин с хрипотцой. — Скажи честно — ты дрожишь от ярости… или от воспоминаний? Жизель издала короткий, почти звериный смешок. И вместо того чтобы наконец убить — поцеловала.

Лучше бы ты убила меня,

Учинага Эри.

Жёстко. Грубо. Наотмашь. Зубы больно столкнулись, губы были невкусно-вкусно солёными от пота и крови. Ниннин вывернулась, сбросила девушку, перевернула сверху — и засмеялась прямо в рот. — Не думала, что тебе понравится проигрывать. — Я не проигрываю, — прошипела Жизель, хватая Нин за бедро и вжимая обратно в бетон. — Я просто меняю правила. И началось снова. Но уже иначе. Удары сменились хватками. Борьба — прикосновениями. Кожа обнажалась медленно, как под пыткой. Зубы скользили по ключицам, пальцы срывали ткань, поцелуи оставляли следы. Ни нежности. Ни просьб. Только инстинкт, только жажда власти — и подчинения. Жизель вжималась в холодный бетон, тело адски горело. Ниннин давила, царапала, водила языком по уху, прикусывая — и слышала хрип, не похожий ни на стон, ни на выдох. Жизель, закусив губу, низко прошептала: — Ещё раз уйдёшь — вырежу метку прямо на тебе. Ниннин выдохнула ей в губы: — Сделай это, и я начну мстить. Всё сорвалось в хаос. В поцелуи, в укусы, в борьбу тел, в власть, которая менялась от касания к касанию. Они не искали разрядки — они искали контроль. Над собой. Над другой. Над всем этим адом, в котором только страсть и выживает. Ниннин уже не играла. То, как она двигалась, несло в себе чёткое намерение — сломать, подчинить, доказать, что даже самая хищная из охотниц может задыхаться в собственном теле, если прикосновения нанесены правильно и не бесследно. Пальцы прошлись вниз по внутренней стороне бедра Жизель — медленно, почти лениво, словно она изучала карту, по которой уже могла идти с закрытыми глазами. Но именно в этом медленном ритме — была угроза. Жестокая ласка, которая не давала возможности ни выдохнуть, ни укрыться.

Drop it low, low, low, low, low, low

Work it out, work it out.

Нин вошла двумя пальцами с характерным хлюпом — нежно, но с властной уверенностью. Словно взлом государственного сайта, который хранил самое сокровенное. Жизель выдохнула так, словно её ударили. Глухо, сдавленно, почти с яростью — и с непрошеным дрожанием в голосе. Тело рванулось, словно готово было сорваться с цепи — и в то же время впиться зубами в руку, что держит. Ниннин не отступала. Зачем? Она двигалась — глубже, сильнее, с каждым движением словно вбивая в кожу собственное «я». Пальцы находили нужный ритм, вместе с ним рушились границы. Дыхание Жизель стало совсем прерывистым, губы приоткрылись, она судорожно хватала воздух, словно каждое движение — это и кислород, и его отсутствие. Но когда напряжение почти достигло пика, когда ноги сжались, когда дрожь поднялась вверх по позвоночнику, Ниннин замерла. Никаких объяснений. Только холодная улыбка и выдох в чужую алую щёку. — Ты действительно думала, что получишь это сразу? — шепнула она прямо в ухо, медленно вжимая ладонь в живот Жизель, словно заново претендуя на каждую мышцу и изгиб. — Ты же привыкла отдавать приказы. А тут… ты дрожишь подо мной. — Я тебя размажу, — выдохнула Жизель, сквозь зубы, срываясь на стон от того, как Ниннин снова скользнула вниз, на этот раз глубже. И снова — движение. Плавное, но уже жестче. Взахлёб. Уверенно. Словно Нин разбирала Эри до винтиков, и при этом держала на краю, наслаждаясь каждым изгибом тела, рывком бедер, и чуть подавленным звуком, вырвавшимся из горла. Пальцы в ней — команда «execute» на клавиатуре, что больше не принадлежит самой себе. И каждый раз, когда Жизель была на грани, в самом пике, когда мышцы сводило от напряжения, когда дыхание рвалось из груди — Ниннин замирала. Холодным, почти садистским самоконтролем. — Нет, — шептала она, водя языком по её ключице. — Ещё не время. Жизель пыталась подавить это — эту трещину в броне, эту зависимость, это тело, которое больше не слушалось. Она всегда была охотницей. Она знала, как контролировать. Но сейчас — она была в ловушке. В ласке, в боли, в ожидании, в абсолютной власти другой женщины. Снова пустота. Снова гнев.  Снова зависимость. — Проси, — шепнула Нин. — Никогда, — прошипела Жизель. — Тогда я могу просто уйти. Как в прошлый раз. — Нет! — голос сорвался, хриплый, надломленный, даже жалкий. — Вот и славно, — и снова впилась в неё, на этот раз медленно, как наказание, или предвкушение. Только в третий раз — Ниннин не остановилась. Движения стали ещё более резкими и точными, рука крепко прижала тонкую талию. Жизель дрожала, как сталь, перегретая до бела. Лопалась. Распадалась. Её бы сейчас в плед и романтично лежать в обнимку под звуки дождя, но у Нин явные проблемы с восприятием букв «е», «ж», «и», «з». Эри держалась до последнего.  До того момента, когда даже её закалённая железом воля начала дрожать, как клинок, слишком долго державшийся в пламени. Ниннин работала без пощады — не как любовница, а как профессионал в своём деле. Как хакерша, ломающая сложнейшую защиту. Каждый жест был рассчитан: ни миллиметра случайности, ни доли пощады. Она чувствовала — она знала. Где надавить. Где отступить. Где врезаться глубже, сильнее, как команда, которую нельзя отменить. Бёдра подались навстречу, в явной грешной мольбе. Жизель этого даже не заметила — разум давно ушёл куда-то «туда», тело говорило само за себя. Ниннин резко изменила угол входа и силу, нащупав точку, от которой всё в Учинаге сжалось в горячем спазме — она застонала. Громко. Глухо. С хрипом, словно захлёбывалась сама в себе.  Линия тела выгнулась в дугу, руки сжались в бетон — так, что ногти-коготки, казалось, могли врезаться в камень. И когда всё сошлось — и движение, и давление, и пальцы, входящие с тем отточенным знанием, которое бывает только у тех, кто в жизни больше ломал, чем любил, — она взорвалась. Словно всё же лопнула внутри. Словно кто-то нажал на центр, откуда исходят все вкусы: сладкое, солёное, горькое, кислое, острое, умами — и всё стало одним. Оргазм прошёл по Жизель, как молния — долгий, разрушающий, почти пугающий в своей силе. Не волна — цунами. Не стон — рык. Не разрядка — сдача. Лицо скривилось — не от боли, но от слишком сильного наслаждения, от стыда, от осознания, что её сломали. И она же это позволила. Эти чувствовала каждый импульс, проходящий по телу — постэффект, откат, как после самого тяжелого наркотика. А пальцы Ниннин — всё ещё были внутри. Тихо. Не двигаясь. Победно. — Чёрт, ты… — прошептала Жизель, даже не дождавшись потока воздуха. — Ты… — Я знаю, — ответила Ниннин тихо, спокойно, и медленно вытянула пальцы. Жизель вздрогнула снова — по-новому, обнажённо. Темнота в полузгнившей бетонной коробке казалась плотной, как мокрый бархат. Воздух дрожал от сбитого дыхания, запаха пыли, пота и железа.  Где-то внизу мерцали огоньки города, но здесь, на высоте — только они. Только обнажённые эмоции, вспоротые нервы, тяжёлые взгляды и жар, до сих пор пульсирующий в телах. Жизель ещё не до конца пришла в себя. Грудь всё ещё поднималась тяжело и неровно, сердце билось в висках. Влажные волосы прилипли к щеке, дыхание срывалось с губ, и тело всё ещё трепетало в послевкусии.  Но глаза — глаза были ледяными. Красиво хищными. Уязвимыми и опасными одновременно. Ниннин сидела рядом на полу, лениво облокотившись на стену, запястье стерло каплю крови с рассечённой губы — её собственная, подарок от Жизель, вырванный зубами где-то между поцелуями, дракой и сексом.  Нин улыбалась. Улыбка была волчьей, лукавой, упрямой. В этой улыбке была власть — та, что только что скрутила мафиозную жницу, и заставила кончить от собственных слабостей. Молчание висело между ними. Тягучее, как смола. Напряжённое, как оголённый провод. Жизель подняла взгляд — отголоски удовольствия, злость, унижение, голод. И эта тёмная тяга, которую она пыталась задавить с первой их встречи. Голос её сорвался низко, почти хрипло: — Всё ещё хочешь меня убить? Ниннин не сразу ответила. Медленно, подчеркнуто, провела языком по зубу, где вкус крови смешивался с поцелуями. И только затем — прищурилась, слврно взвешивая, а затем тихо, почти интимно прошептала: — Только если ты попросишь красиво. Жизель хмыкнула — коротко, срываясь на смех и ярость одновременно. Ладонь легла на грудь Ниннин — не ласково, а с намерением. Словно она снова могла толкнуть. Или задушить. Или снова сорваться. — Я могу, — прохрипела Эри, — попросить красиво. А потом выстрелить тебе в спину. Ниннин взглянула в глаза — прямо, спокойно, со своим безумным спокойствием, которое страшнее всех-всех угроз. — А я могу случайно кончить от этого. Жизель замолчала. А затем — медленно усмехнулась и коротко рассмеялась. Улыбка стала оскалом. И тенью желания.

Bold eyes, cold stare

Real bad business, that's dirty work.