Сцена крови и шёлка

После того вечора никто не говорил вслух, что произошло. Не спрашивал. Не догадывался. Но каждый, кто смотрел в глаза Хану и Лено — понимал: между ними что-то случилось. Слишком спокойно они теперь не смотрели друг на друга. Слишком напряжённо сидели на репетициях в противоположных углах зала. Слишком громко молчали. Даже Феликс, который обычно шутил как автомат, в этот раз держал рот на замке. — Мы не можем так работать, — пожал плечами Хёнджин, проходя мимо Бан Чана. — Они не репетируют. Они просто смотрят друг на друга как два снайпера. — Думаешь, стоит заменить кого-то? — спросил Чан, даже не глядя, просматривая график. — У нас нет времени. Премьера через три недели. А дуэтная сцена — в финале. Мы не успеем подстроить кого-то другого. Феликс молча сидел на подоконнике и крутил зажигалку в пальцах. — Они справятся. Они актёры. Блядь. Пусть сыграют свою ненависть. Главное, чтобы не снова до крови. Вечером Хан получил сообщение. Сначала подумал, что глючит. Лено: «Приезжай. Надо поговорить. Только ты и я. Без них.» Он долго смотрел на экран. Потом просто набрал адрес в навигаторе. Квартира была в центре, старая, немного хаотичная, но уютная. Пахло кофе и ладаном. Лено открыл в спортивных штанах и майке, как будто это не он пару дней назад вышиб Хану губу. — Проходи. Он даже не пытался сказать что-то лишнее. Ни привет, ни «как дела». Просто жест рукой — и Хан вошёл. — Почему здесь? — спросил он, прислонившись к стене. — Потому что я не могу с тобой разговаривать в театре. Там слишком много глаз. И слишком мало смысла. Пауза. — Репетиции под угрозой, — напомнил Хан, глядя на него. — Ты в курсе, да? — Да. Ты справишься. Я тоже. — Я справлюсь? — Хан усмехнулся, коротко, ядовито. — После всего, что между нами? Лено подошёл ближе. — После всего, что всё ещё между нами. Хан поднял глаза. И в этом взгляде было всё — и боль, и ярость, и страх, и какое-то дикое желание, против которого он не мог бороться. — Скажи, что это ничего не значит. — голос дрогнул. — Это ничего не значит, — ответил Лено, почти шёпотом. — Но мы оба знаем, что значит всё. И тогда они подошли ближе. Без крика. Без угроз. Просто — молча. Как будто каждое слово теперь был лишним. Лено взял его за подбородок, чуть грубо, пальцы дрожали. Хан обхватил его за затылок, и поцелуй — не был нежным. Он был резким, голодным, сбивчивым. Они падали в это, как в бездну. Рубашки сорвались с плеч, губы скользили по коже, дыхание обжигало. Лено вцепился в волосы, Хан сжал его запястья, будто боялся, что тот исчезнет. — Только сегодня? — прошептал Лено, уже нависая над ним. — Я не знаю, — прошептал Хан в ответ, царапая его спину. — Мне похуй, Лено. Я не могу больше притворяться. — Замолчи, — выдохнул Лено, целуя его снова. Ткань шуршала, пальцы сжимали горячую кожу, губы оставляли следы. Они были как пожар: некрасиво, ярко, беспорядочно. Не любовники. Не друзья. Просто два тела, два сознания, которые не могут иначе. Когда всё закончилось, была тишина. Хан лежал, уткнувшись лицом в подушку. Лено смотрел в потолок. — Мне нельзя было приходить, — сказал Хан. — Ты сам пришёл. Утром Хан оделся первым. Молча. Не глядя. Лено стоял у окна, но не курил. Просто выжыдая его взглядом. — До встречи в театре, — сказал Хан, почти спокойно. — До встречи. И дверь закрылась. Как будто ничего не было.