Сцена крови и шёлка

— Ты не куришь. Фраза повисла в воздухе, как сигаретный дым, которого не было. Лино стоял, облокотившись на стену, взгляд упирался в грязный линолеум. Пальцы всё ещё были в кармане куртки, будто бы вспоминали, что делать дальше. Но он не закурил. Не щёлкнул зажигалкой. Не вдохнул. Хёнджин стоял напротив, молчал. Никаких театральных поз, как обычно. Просто стоял. И смотрел. Дольше, чем позволительно между друзьями, особенно между такими, которые не называют это дружбой. — Ну и что? — лениво бросил Лино, даже не взглянув в его сторону. — Я просто... — Хёнджин опёрся плечом рядом, — я помню, ты раньше говорил, что куришь только после сцен, которые тебя «разъёбывают». А сегодня — ты стоял под светом и не дрогнул. Даже не посмотрел на него. — Свет не тот, — усмехнулся Лино. — И разъёбывает, поверь. Хёнджин сделал паузу. Потом снова заговорил — уже тише, осторожнее: — Ты нашёл что-то... или кого-то... кто держит тебя на месте? — Того, кто не разрушает? Лино поднял глаза. Они были уставшие. Красные. Может, от света. Может, от бессонных ночей. Он усмехнулся — криво, как будто между цинизмом и чем-то, что колет в горле. — Он разрушает. Ещё как. — Просто теперь... — Лино запнулся, — мне хочется, чтобы это не заканчивалось. Молчание. Хёнджин отвёл взгляд. Он понял. Он знал, про кого речь. У него не было ни одного сомнения. Внутри театра царила тишина не из-за того, что никого не было — наоборот, было слишком много людей, слишком много слов, взглядов, подозрений. Сынмин с Феликсом сидели в гримёрке, ковыряясь в еде из автомата. — Ты слышал? — тихо начал Сынмин. — Не сейчас. — Ну а если это правда? — Если что? Что они ебутся после каждой репетиции? Сынмин, заткнись, — Феликс прикрыл глаза рукой. — Даже если и да. Это не твоё дело. — Тогда зачем ты напрягаешься? — Сынмин посмотрел прямо. — Ты ведь тоже слышал. То, как он на него смотрит. — Я слышал, как он орёт на него. Каждый день. — Это тоже любовь, чувак. Такая, на ножах. Феликс выдохнул. Он знал. Он знал, что всё, что происходит между Ханом и Лино, — это не игра. Не роль. Не просто раздражение. Это… что-то, что может спалить всё к хуям, если дать волю. Но они уже дали. В это же время Хан сидел в реквизиторской. На столе лежал распечатанный сценарий, в руке — шариковая ручка. Он делал вид, что что-то помечает. На деле — просто царапал слова, чтобы не взорваться. Лино обещал подойти. Или не обещал — просто сказал, что «может быть». Они не договаривались, но он знал — всё закончится в этой комнате. Так или иначе. Дверь скрипнула. Хан резко поднял голову. Это был Лино. — Все разошлись? — без эмоций спросил он. — Никто не решился спросить, где ты. — Лино закрыл дверь. Она снова щёлкнула замком. Как в тот раз. Хан даже не двинулся. — Зачем пришёл? Лино подошёл ближе. Ни здрасьте, ни что-то ещё. Просто бросил свою сумку на кресло. — Думаешь, я не видел, как ты смотришь на других? — А ты думаешь, я не слышу, как ты снова называешь меня "психом" у Феликса за спиной? — Может, потому что ты ебанутый? — выдохнул Хан, сжав кулаки. — А может, потому что я влюбился в идиота, который не может определиться, что он хочет?! Тишина снова повисла. За дверью — коридор. За стенами — затаённые взгляды. Но пока никто не шёл. Пока — только шёпот. Только сплетни. Только предчувствие, что сегодня они не разойдутся просто так. — Может, ты просто съебёшься? — голос Хана дрожал. От усталости, от страха, от злости. — С этой ебаной пижонской интонацией, будто ты умнее всех. Тебе же даже нахуй сказать лень без пафоса. Лино молчал. Он не любил, когда Хан переходил на крик. Потому что это означало, что он задел его по-настоящему. Он не отвечал. Он просто закрыл дверь на замок. Щёлк. Хан поднялся с места — резко, как будто его подбросили. — Снова? Ты опять, блядь, закрыл нас здесь? — Нет. — Лино посмотрел в глаза. — Мы и так уже заперты. Ты это понимаешь? — Хочешь сказать, что я проблема? — Хан засмеялся. Глухо, в пустоту. — Да пошёл ты. Я бы предпочёл быть заперт с кем угодно, только не с тобой. — Я с тобой даже в лифте стоять не могу. У меня от твоего взгляда тошнит. От того, как ты всё время делаешь вид, что выше, лучше, старше, важнее. — Зато ты, — холодно бросил Лино, — обожаешь вести себя, как ребёнок, который лезет в пекло и потом орёт, что его обожгли. — Тебе бы диплом по саморазрушению. Ты ведь в этом чемпион. — А тебе — по подавлению чувств. Тоже с отличием, да? Стол между ними дрогнул. Хан облокотился на него, руки дрожали. — Почему ты просто не скажешь, что любишь меня? — Почему тебе так важно ломать меня каждый раз? Лино смотрел. Прямо. Без страха. Без защиты. — Потому что ты разъёбываешь меня. И каждый раз я забываю, как дышать. — Я ненавижу это. — Я тебя тоже, — прошипел Хан. И в этот момент — тишина. Такая, от которой звенят уши. За дверью кто-то стоял. Кто-то, кто слышал часть. Но не всё. Кто-то, кто знал, что входить сейчас — значит стать участником разрушения. — Бан Чан, может, откроем уже? — прошептал Сынмин. — Нет. — Бан Чан покачал головой. — Пусть. Иначе мы окажемся в этом мясорубке. — Эти двое... Если сейчас вмешаемся, хуже будет. Внутри же уже был хаос. Хан замахнулся. Ударил по шкафу. Стекло дрогнуло. Один из стаканов упал и разбился. — Да ударь ты уже, — бросил он. — Или поцелуй. Ты ж не знаешь, чего хочешь. Лино подошёл ближе. Лицо на расстоянии нескольких сантиметров. Хан дышал тяжело, резко. Как зверь. — Я знаю, — выдохнул Лино. И поцеловал. Но не как на сцене. И не как в предыдущий раз. А как человек, который впервые позволил себе не думать. Который хотел боли и спасения — одновременно. Хан вздрогнул. Его руки зацепились за куртку Лино. Он не оттолкнул. Он потянулся. За дверью снова была тишина. Никто ничего не понял. Все стояли, затаив дыхание. — Кажется, успокоились, — прошептал Феликс. — Да. Наверное, просто поспорили, — сказал кто-то. — Это же они. — Всегда как на пороховой бочке. Хан отступил на шаг назад — резкий, будто бы по инерции. Лицо вспыхнуло: щёки, уши, глаза — всё горело. Он дышал так, будто пробежал километр. Ладони дрожали. — Нахуя ты это сделал?.. — выдохнул он, не поднимая глаз. — Нахуя? Лино молчал. Внутри будто колотило шторм. Он стоял, тяжело дыша, а в груди всё пульсировало. Он не знал, как объяснить, что сейчас с ним происходит. Он вообще никогда не умел объяснять. — Ты думаешь, мы можем просто вот так? — продолжал Хан. — Ты думаешь, это нормально? После всего. После всех ссор. Всех слов, которые мы друг другу сказали. — А ты думаешь, я тебя не слышал, когда ты говорил Феликсу, что я разрушу тебя? — Лино заговорил тихо. Но в этом спокойствии была угроза. Хан вскинул взгляд: — Потому что ты это делаешь. Ежедневно. Ты ебучий хаос, Ли Минхо. Ты сука, ты чертовски... ты... ты просто... Он осёкся, когда Лино подошёл ближе. Не спеша. Руки в карманах. Как будто бы ничего не было. — Я просто? — шепнул он, наклоняясь ближе. — Ну, скажи. До конца. — Я тебя... — Хан стиснул зубы. — Я тебя ненавижу. — Ненавижу так, что меня выворачивает. Он ударил ладонью по груди Лино. Один раз. Потом второй. Не сильно. Не по-настоящему. Скорее, чтобы чувствовать, что тот реальный. А потом руки сжались в кулаки, и Хан ударил уже по-настоящему. — Блядь, — прошипел он, — почему ты делаешь со мной это? Почему ты… Лино поймал его руки. Не грубо — почти нежно. Заставил их опуститься. Поднёс к губам. Поцеловал пальцы. Один за другим. И Хан замер. — Потому что ты не отпускаешь меня, даже когда кричишь, что ненавидишь, — шепнул Лино. — Потому что ты — единственный, кого я не могу выкинуть из головы, даже если мы с тобой — полный пиздец. Хан стоял. Беззащитный. И Лино впервые это увидел. Без насмешки, без маски. Просто... он. Он потянул его за запястье. К стене. К зеркалу. К себе. И когда их губы снова соприкоснулись — всё было не про нежность. Это был взрыв. Это был пожар, от которого не спасают слова. Глухие стоны, резкие движения, ногти в спине. Шепот сквозь зубы: «Ты охуевший». Ответ — «Заткнись». И снова поцелуи, такие, что от них ноги дрожали. Хан сжал в кулаках футболку Лино. Он дышал тяжело, перебито. Лицо его было мокрым. Не от слёз. От напряжения. — Лино... — хрипло выдохнул он. — Тихо. — Лино прижался лбом к его виску. — Просто... будь здесь. Сейчас. Со мной. И Хан остался. Он позволил себе это — впервые за всё время. Быть рядом. Быть слабым. Быть с тем, кого он ненавидит больше всех. И любит так же. Воздух был тяжёлый. На полу лежали сорванные подушки со старого диванчика, куртка Лино, телефон Хана с погасшим экраном. И двое — на полу, всё ещё рядом, не касаясь, но будто связанные невидимой нитью. Хан сидел, уткнувшись лбом в колени. Голый торс, царапины на шее, дрожь в плечах, которую он даже не пытался скрыть. Лино молча смотрел в потолок. Пальцы перебирали какой-то шнурок от свитера. Всё внутри гудело. Не от страха. От осознания, что теперь уже никогда не будет как раньше. — Тебе не обязательно было... — начал Хан, но сорвался, — …не обязательно было вот так. — Нет, — хрипло ответил Лино. — Обязательно. — Ты когда-нибудь замечал, что мы, когда не кричим, то просто молчим? — Может, потому что кричать проще. Чем признать, что ты зависим от человека, которого должен бы ненавидеть, — выдавил Хан. Молчание снова. Тот самый момент, когда ты уже не боишься последствий. Только — себя рядом с ним. За стеной кто-то прошёл. Послышались голоса. Но в эту комнату никто так и не заглянул. Ни Феликс, ни Сынмин, ни Бан Чан. Никто. Потому что здесь больше не репетировали. Здесь — больше ничего не играли. — Завтра кто-то заметит, — сказал Хан после долгой паузы. — Они все видят. Феликс вообще рентген. Сынмин уже подкалывал. — А ты хочешь это скрывать? — Лино говорил тихо, в упор не глядя на него. Хан медленно повернул голову. — А ты хочешь это показывать? Вопрос остался в воздухе. Повис между ними. Как нитка, которую никто не решался обрезать. — Слушай, — Хан опустил голову. — Я не знаю, кем мы стали. — Но я знаю, что ты… ты сука как клей. Даже если я тебя вырву из своей жизни, на коже всё равно останется след. Лино усмехнулся. Глухо, но по-настоящему. — Ты — мой лом. Хан. — Ты разъебал все стены, которые я строил. Он встал, медленно подошёл к двери. Обернулся. — Я не прошу, чтобы ты любил меня. Или чтобы мы стали… нормальными. — Я просто прошу, не отпускай. Пока не доиграем. Хан тоже поднялся. Лицо было уставшим. Но спокойным. — Пока не доиграем? — А потом? — А потом, — сказал Лино, подходя ближе, — я не знаю. — Но ты всё равно останешься у меня внутри. — Даже если я буду отрицать это каждый день. И он снова поцеловал Хана. На этот раз — медленно. Без спешки. Без злости. Только губы, только вечер, только театр, который не знал, что за кулисами сыграли самое настоящее. Дверь открылась с лёгким скрипом. Свет в коридоре ударил по глазам, и Лино рефлекторно прикрыл их рукой. Хан шёл сзади — шаг медленный, будто бы он ещё не вернулся в реальность. Воздух вне комнаты оказался другим. Холоднее. Слишком настоящим. В холле было несколько человек. Феликс, сидящий на подоконнике. Сынмин, оживлённо спорящий с каким-то первокурсником. Бан Чан, вечно хмурый, с чашкой кофе. Все взгляды медленно, будто синхронно, повернулись к ним. В эту секунду стало ясно всем — что-то между ними изменилось. Феликс приподнял брови. Сынмин, вместо привычного комментария, только открыл рот — и ничего не сказал. Бан Чан встал, нахмурившись. — Вы там что, опять сцены разносили? — сказал он с лёгким напряжением в голосе. Хан не ответил. Только кивнул. Глаза у него были немного красные. Щека — слегка поцарапана. Лино выглядел так, будто бы не спал неделю. Но стоял уверенно. Секунды тянулись. — Эй, вы хотя бы поубирали за собой? — фыркнул Сынмин, словно пытаясь разрядить обстановку. — Или опять, как после взрыва? — Всё на месте, — хрипло отозвался Лино. Тишина. И вдруг — его рука легко касается руки Хана. Почти незаметно. И так же незаметно Хан не отдёргивается. — Поехали домой, — сказал Лино, ни к кому не обращаясь. Только к нему. Хан бросил мимолётный взгляд на остальных. И прошёл мимо. Следом за Лино. Бан Чан хотел что-то сказать, но только вздохнул. Сынмин обернулся к Феликсу и одними губами спросил: — Они?.. Феликс, не отрывая взгляда от двери, только кивнул. Когда за ними захлопнулась входная дверь, никто не пошевелился. Будто бы что-то очень важное только что произошло. И никто — даже они сами — ещё до конца не понимал, что именно.