Доза тебя

Тонкое одеяло, которое им выдали в первый день на этих играх, почти не спасает от пронзающего холода, проникающего в комнату. Нам Гю смотрит в потолок, расфокусировав взгляд на тусклом, неуютном сиянии множества ламп. Он неловко ерзает на койке и вглядывается в темноту, разглядывая других игроков - от них остались лишь тени и искаженные фигуры, все они были настороженны, некоторые сгорбились, как дети, другие сжимают кулаки на груди, словно там еще осталось что-то, за что можно ухватиться. Некоторые уже спят. Большинство притворяются. Нам Гю вдыхает, наполняя легкие зловонием этого места - пота и старой крови, давно засохшей на их одежде и обуви. Он медленно выдыхает. Черт. Их все еще слишком много. Слишком много игроков. Слишком много тел, ждущих своего часа. Слишком много денег, которые ждут над ними - внутри этой огромной стеклянной свиньи, свисающей с потолка, и смеются над ними с каждой пачкой купюр, которые падают в нее, словно они кормят какого-то ненасытного бога. И все равно этого недостаточно. Недостаточно, чтобы покрыть долги Нам Гю, годы неверных решений и крах его мира в одно мгновение. До приезда сюда Нам Гю никогда не задумывался о том, чтобы убить кого-то. Но теперь он понял. Теперь он понимает, как некоторые игроки присматриваются друг к другу в темноте, прикидывая слабые места, вычисляя, кто первым даст трещину. Легко понять, почему люди шепчутся небольшими группами перед тем, как погасить свет, заключая союзы, такие же хрупкие, как нить, удерживающая их от смерти. Прошло всего два с половиной дня, но этого времени вполне достаточно, чтобы вонь тревоги и отчаяния въелась в кожу каждого. Прошло достаточно времени, чтобы голод стал грызущим, постоянным, а мышцы болели от усталости и стресса. И Нам Гю уже понял, что дело здесь не только в деньгах. Дело в атмосфере. Клаустрофобия общей комнаты, бесконечные ряды металлических коек, больная шутка эстетики игровой площадки. Это дерьмовая еда - холодная, безвкусная, брошенная им на колени, словно бродячим собакам. В том, что в туалет разрешено ходить только раз в день, что воду выдают по норме, а их тела все еще покрыты коркой засохшей крови тех, кто не выжил в первой игре. Это уверенность в том, что никто не уйдет отсюда прежним. Нам Гю видит это по тому, как двигаются люди, как они дышат, как их глаза больше не вздрагивают при звуке удара другого тела об пол. После первой игры началась паника - крики, мольбы, люди вцепились в стены, как животные, отчаянно пытающиеся спастись. Но отчаяние — это огонь, который быстро сгорает, когда некуда бежать. Теперь есть только спокойный расчет, только тяжесть решений, которые слишком поздно отменять. Стеклянная свинья над ними становится тяжелее с каждой смертью, деньги сыплются в нее, как подношение чему-то древнему и жестокому. Это тошнотворно, вызывает привыкание. И, возможно, это самое страшное - осознавать, что большинство из них предпочли бы быть здесь, утопая в крови и жадности, чем там, утопая в долгах и ничтожестве. Нам Гю слишком хорошо знакомо это чувство. Тяжесть пустой жизни, давящая на ребра, спокойное понимание того, что никому нет дела до того, проживешь ли ты еще один день. Может быть, именно поэтому никто не пытается остановить то, что надвигается. Может быть, поэтому все они продолжают играть, потому что там, снаружи, они - ничто, а здесь, в этом абсурдном цирке, они хотя бы что-то значат. По крайней мере, пока они выживают, они имеют значение. Он наблюдает за небольшой группой стариков, которые перешептываются возле коек, а их взгляды устремлены на потенциальные цели. Он задается вопросом, всегда ли жестокость была здесь, погребенная под поверхностью и ждущая повода. Или это место превратило их в нечто новое. А может, это неважно. Может, в конечном счете это одно и то же. Он не знает. Но что Нам Гю знает точно, так это то, что спать здесь невозможно. Он ворочается и ворочается, кажется, уже несколько часов - хотя это может быть и двадцать минут, и вся ночь. Его тело не может успокоиться, а разум - тем более. Слишком много переменных. Слишком много способов умереть. Любой из этих придурков может решить, что именно сегодня они начнут уничтожать конкурентов. Тишина давит на него, густая и удушливая. Ее нарушает лишь неровный ритм дыхания спящих и отдаленный гул невидимых машин - низкий, томный гул, постоянный, как биение сердца. Это напоминает ему о старой квартире в Сеуле, о бессонных ночах, проведенных под потолком, когда холодильник раздражающе гудел, о растущей стопке долговых писем, сложенных на столе, и о проклятой кошке, ворчащей на еду, которую он едва мог себе позволить. По крайней мере, тогда ему не приходилось беспокоиться о том, что ему перережут горло во сне. Нам Гю смотрит на металлические прутья верхней койки и клянется, что они начинают дрожать. Чертова фантастика. Он определенно все еще чувствует эффект от той дерьмовой таблетки, которую принял перед началом игры. А это значит, что он на неопределенный срок застрял в комнате, полной потенциальных убийц и побочных эффектов синтетических наркотиков сомнительного происхождения. Нам Гю чувствует в животе укол чего-то, граничащего с чувством вины. Он закрывает глаза, прижимая пятки ладоней к глазам, и все, чего он добивается, — это головокружения. Он никак не может уснуть в таком состоянии. Затем - слабый скрип. Нам Гю мгновенно замирает, каждый мускул напрягается. Дыхание перехватывает в горле. Это небольшой звук, почти незначительный на фоне ровного дыхания, но он знает, что слышал его. Перемещение. Кто-то двигается. Под ним. Медленно он откидывается на край койки и смотрит вниз, пока не улавливает знакомый силуэт. Танос. Он сидит на матрасе, слегка наклонившись вперед, и с полной, нарочитой легкостью надевает ботинки. Никакой спешки. Никакого напряжения. Никаких признаков того, что ему не наплевать на их ситуацию. Нам Гю выдыхает, напряжение в груди ослабевает - совсем чуть-чуть. Но что-то не так. Он наблюдал за Таносом. Может быть, слишком явно, но не похоже, что его это волновало. Он похож на человека, у которого всегда есть план. Всегда говорит, всегда крутится рядом с нужными людьми, демонстрирует легкую, беспечную ухмылку, которая делает его популярным. Но Нам Гю видел то, чего не видели другие. С самого начала Танос был сторонником альянсов. Он постоянно крутился возле групп, предлагая свои идеи, бросая умные слова и вовремя подстраивая свое мнение. Он никогда не нервничал, играя в эти игры, он был в восторге, он никогда не колебался и, самое главное, он слишком внимательно наблюдал за другими игроками. Не так, как большинство, оценивая их как возможные угрозы, а с другим интересом: как будто он их изучает. Его взгляд задерживается чуть дольше, когда кто-то говорит, как будто он анализирует его, как будто сдирает слои кожи, чтобы увидеть, что под ними. Его стратегия была очевидна: быть достаточно полезным, достаточно интересным, достаточно незаменимым, чтобы никто не думал о его устранении. Это тревожит. И вот он здесь, крадется один посреди ночи. В таком месте, как это. В таком месте, где никто в здравом уме не захотел бы оказаться в одиночестве и беззащитности. Но сейчас, когда альянсы важны как никогда, он ускользает посреди ночи? Один? Это подозрительно. Танос, нарочито медленно потягивается, поднимая руки высоко над головой и издавая несносно громкий зевок - совершенно беззаботный, совершенно бесстыдный. Его не волнует, что другие спят, не волнует, что Нам Гю наблюдает за ним. Когда он опускает руки, его ладони лениво скользят в карманы кофты, а все тело переходит в тот же дерзкий, небрежный ритм, в котором он всегда себя держит. Как будто он просто прогуливается. Как будто они не попали в ловушку смертельной игры. Нам Гю сужает глаза. Вот ублюдок. Нам Гю не колеблется. Он беззвучно спускается по лестнице. Два шага - и он уже почти рядом с ним. Танос останавливается, вскидывает бровь, поворачиваясь к нему. Под тусклым, мерцающим светом его волосы приобретают неестественный синий блеск. «Ты что, псина, что ли?» - размышляет он, в его голосе звучит насмешка. «Ты всегда ходишь за мной по пятам». Нам Гю не поддается на уловку. «Мы - команда». Танос слегка наклоняет голову, раздумывая, губы кривятся в нечто среднее между весельем и скептицизмом. «Я просто хотел поссать, знаешь ли», - говорит он, выпячивая нижнюю губу в легком недовольстве. «Не нужно делать из этого целое событие, boy». Нам Гю мгновенно подхватывает его. «Ты врешь». Мелькнуло что-то - интерес? Забава? – Нечто в глазах Таноса. Его ухмылка становится шире, резкой и забавной, словно он только что услышал нечто гораздо более интригующее, чем ожидал. «И почему же ты так думаешь?» Нам Гю скрещивает руки, не разрывая зрительного контакта. «У тебя выражение лица становится таким странным, когда врешь». Танос моргает, и на долю секунды его лицо становится плоским, словно его застали врасплох. Но это ненадолго. Затем он резко выдыхает - почти смеется. Он проводит языком по зубам, словно наслаждаясь данной атмосферой. «Ну-ну. После стольких лет, проведенных в твоем сраном клубе, похоже, ты уже неплохо меня знаешь, Нам Су». «Я Нам Гю». «Да, да. Как скажешь, Нам Су». Нам Гю вздыхает, но не хочет, чтобы разговор зашел в тупик. «Что ты на самом деле планируешь?» Танос усмехается. «Ты что, думаешь, я собираюсь зарезать кого-то? Господи, чувак. Неужели я не могу спокойно отлить?» «Нет. Не здесь. Я иду с тобой», - говорит Нам Гю. Танос закатывает глаза и щелкает языком в насмешливом разочаровании. «Ты что, моя мамка? Будешь держать мой хер, пока я ссу?» - он делает резкий жест рукой, достаточно грубый, чтобы не оставить шансов для неверного понимания. «Не знал, что ты увлекаешься подобными вещами... ну, ты понимаешь». Нам Гю даже не вздрогнул. «Кто-то может убить тебя». Танос слегка усмехается. «Никто меня не убьет, если я сам этого не позволю. Ты просто параноик». «Нет», - резко отвечает Нам Гю. «Я просто внимательный. И сейчас ты ведешь себя странно. Ты весь день создавал альянсы. Ты разговаривал со всеми, улыбался, убеждался, что люди на твоей стороне. А теперь ты хочешь улизнуть один посреди ночи? Извини, но это странно, чувак». Танос вздыхает, качает головой, но выглядит довольным. «Ладно. Как скажешь. Тогда идем, сторожевой пес. Но если ты собираешься подержать мой член, то деньги вперед». Нам Гю изучает его, пытаясь понять, является ли эта тошнотворная уверенность притворством или он действительно в это верит. Но что-то в том, как он это говорит, абсолютная уверенность в его тоне, настораживает его. Как будто Танос знает что-то, чего не знает он. Как будто он уже прокрутил в голове все возможные сценарии и пришел к выводу, что его жизни ничего не угрожает. А может быть, именно он - та опасность, о которой стоит беспокоиться всем остальным. Танос направляется к одной из дверей в дальнем конце зала, стараясь быть незаметным, стучит в нее несколько раз, а затем сильно толкает плечом - достаточно, чтобы создать шум, но не настолько, чтобы быть откровенно безрассудным. Нам Гю слегка напрягается и оглядывается. Остальные игроки все еще спят. Или, по крайней мере, притворяются. Танос снова стучит, на этот раз более настойчиво, бормоча что-то себе под нос - вероятно, жалуется. Через несколько секунд раздается металлический звук, и маленький иллюминатор открывается, показывая фигуру в маске с символом треугольника. Тишина. Охранник молчит. Не говорит и Танос. Он просто смотрит на него, приподняв одну бровь, выражение лица - нечто среднее между ожиданием и вызовом. Нам Гю гадает, не собирается ли он совершить какую-нибудь очередную глупость. «Поторопись, мать твою! Нам надо отлить!» кричит Танос. Наконец дверь со скрипом открывается, и охранник отходит в сторону, пропуская их. Смена атмосферы оказывается резкой. Из удушливого полумрака общей комнаты они попадают в этот запутанный, бесконечный лабиринт лестниц и насыщенных цветов - розовые стены, зеленые перила, красные двери, пересекающиеся дорожки, словно вырванные из картины Эшера. И, что еще хуже, где-то вдалеке играет эта дурацкая классическая мелодия - механическая, зацикленная, которая вбивается в голову независимо от того, хочешь ты этого или нет. Нам Гю засовывает руки в карманы куртки и слегка опускает голову, следуя за Таносом и охранником. Он чувствует себя на грани. Беспокойство без всякой на то причины. Может быть, это просто паранойя, тревога от осознания того, что за ними могут наблюдать с любого количества скрытых камер. А может, дело в том, как Танос ходит, словно что-то ищет. Его глаза постоянно мерцают, сканируя углы, двери, боковые коридоры. Нам Гю может сказать это, даже не видя его лица. Он что-то задумал. Он знает это. И то ли от адреналина, то ли от кайфа, полученного во второй игре, разум Таноса не перестает двигаться ни на секунду. Нам Гю не теряет бдительности. В ванной стерильно и неуютно, она залита резким белым светом, от которого бирюзовая плитка кажется еще более искусственной. Все здесь кажется неправильным. Кабинки выкрашены в тот же яркий розовый цвет, что и коридоры снаружи. Этот цвет настолько кричащий, настолько неуместный в подобной обстановке, что он действует Нам Гю на нервы каждый раз, когда он смотрит на него. Это по-детски. Оскорбительно. Как будто все это место специально создано для того, чтобы они чувствовали себя маленькими, чтобы издеваться над ними своей нелепостью. Солдат, стоящий у входа, не заходит внутрь. Он стоит у двери, скрестив руки на груди, слегка наклонив голову вниз, словно не обращая внимания. Но Нам Гю лучше знать. Эти люди в масках всегда наблюдают за ним. Каждый из них. Танос идет впереди, словно хозяин этого места, его не беспокоит стерильный холод воздуха и слабое гудение ламп над головой. Он потягивается, зевает, все еще играя в эту раздражающую беззаботность, как будто это любая другая ночь, любое другое место. Нам Гю следует за ним, но держится на расстоянии. Находиться здесь как-то тревожно. Стены создают ощущение замкнутости, приватности, но не в том смысле. Они усиливают звук их шагов, дыхания - все кажется слишком замкнутым. Его руки нащупывают рукава кофты, пальцы вцепляются в ткань и слегка натягивают ее. Нервная привычка, о которой он даже не подозревает. Затем, без предупреждения, Танос заговорил. «Итак, - начинает он, голос медленный, нарочитый. Он лениво тянет слово, как будто втягивается в разговор просто так. «Ты скажешь мне, что у тебя на уме, или мне придется догадываться?» Нам Гю напрягается. «Что?» Танос наклоняет голову и смотрит на него острым, нечитаемым взглядом - таким, что кажется, будто он уже что-то понял, будто он просто ждет, пока Нам Гю догадается. «Ты всю ночь на меня пялился», - констатирует Танос. «Следил за мной. Следил за каждым моим движением. И да, я знаю, что я до ужаса привлекателен, но это начинает казаться чем-то странным». Нам Гю насмехается, закатывая глаза. «Заткнись, бля». Танос ухмыляется, явно развлекаясь. «Но, если серьезно, - продолжает он, прислоняясь к стойке и засовывая руки в карманы кофты. «Что с тобой?» Нам Гю отвечает не сразу. Он не знает, как это сделать. Ведь на самом деле он не доверяет Таносу. Ну, не совсем. Не после того, как он вел себя после второй игры - кипел от остатков адреналина, едва сидел на месте, сканировал комнату, словно вел мысленный список всех игроков, которые еще дышат. И тут такое. Нам Гю смотрит на него, вникая в то, как он двигается даже сейчас - расслабленно, непринужденно, но всегда в курсе. Всегда наблюдающий. Если Танос с самого начала так стремился к созданию альянсов, почему же теперь он бродит в одиночестве посреди ночи? Он не верит в это. «Просто показалось странным, вот и все», - наконец говорит Нам Гю, скрещивая руки. «Ты один тайком крадешься посреди ночи». «Тайком?» Танос смеется под нос, качая головой. «Я вышел оттуда, как будто собирался на гребаную экскурсию. Не совсем тайком». «Вот что странно», - бормочет Нам Гю, скорее себе, чем Таносу. Танос, конечно же, улавливает это. Его глаза блестят от удовольствия. «Ты что, думаешь, я что-то замышляю?» Он делает шаг вперед, чуть-чуть сокращая расстояние. «Думаешь, я что-то замышляю за твоей спиной?» Нам Гю встречает его взгляд, ровный и немигающий. «А ты?» Танос резко выдыхает через нос и качает головой. «Параноидальный ублюдок». Нам Гю не улыбается. «Послушай, - говорит он, выпрямляясь. «Ты ведешь себя по-другому». «А?» «Со второй игры», - продолжает Нам Гю, не обращая внимания на прерванный разговор. «Ты не сидишь на месте, постоянно смотришь на людей, как будто ты...» Он останавливает себя. Танос ухмыляется. «Как будто я что?» Нам Гю сжимает челюсти. «Как будто ты их оцениваешь». Танос хмыкает, раздумывая. Он не выглядит обиженным. Даже наоборот, он выглядит впечатленным. «И?» - спрашивает он. «И, - продолжает Нам Гю, в его голос вкрадывается раздражение, - ты все еще жив, хотя половина игроков здесь предпочла бы видеть тебя мертвым. А теперь вдруг захотелось побродить в одиночестве посреди ночи? Да, простите меня за то, что я считаю это чертовски подозрительным». Танос прислонился спиной к раковине, утрированно вытянув руки над головой, а затем вздохнул. «Чувак, ты действительно думаешь, что я что-то замышляю». «Я думаю, что ты мне чего-то не договариваешь». «Может, я просто люблю уединение», - лениво предлагает Танос. «А может, мне просто захотелось поссать?» Нам Гю не двигается с места. «Может быть». Танос снова хихикает, качая головой. «Бля, ты действительно мне не доверяешь, да?» Нам Гю выдыхает через нос. «А ты бы доверял?» Это действительно заставляет Таноса задуматься. Он наклоняет голову, размышляя об этом. Затем, криво усмехнувшись, пожимает плечами. «Справедливое замечание». Между ними повисла тишина, напряженная и тяжелая. Затем, внезапно... «Так расскажи мне», - говорит Танос, переключая тему разговора так быстро, что Нам Гю едва не вздрагивает. Его голос стал мягче, но под ним скрывается что-то резкое, что-то расчетливое. «Ты уже решил, как убьешь меня?» Нам Гю напрягается. Дыхание перехватывает в горле, и на секунду - клянусь, на секунду - вся комната замирает. «Что?» «Ты правильно меня услышал», - говорит Танос. «Мне любопытно. Ты бы убил меня, если бы мы дошли до конца?» Нам Гю хмурится, его брови сходятся вместе. «Ради какого черта я должен тебя убивать?» Танос издал низкий смешок, который эхом отразился от плитки, а затем растворился в тишине ванной комнаты. «Потому что мы все здесь по одной и той же причине», - говорит он непринужденно, словно констатирует неоспоримый факт. «И… потому что ты настоял на том, чтобы проследить за мной посреди ночи. Не покидал меня ни на секунду с тех пор, как мы вступили в эти игры». Он приподнимает бровь, уголок его рта искривляется кривой ухмылке. «Подумал, может, ты планируешь засаду». Сердце Нам Гю заколотилось в груди. Не потому, что обвинение нелепо, а потому, что это не так. Потому что ответ уже есть, он скрывается под поверхностью его мыслей, темных и мутных, как отражение в спокойной воде. Если они продержатся достаточно долго - если они вместе дойдут до финальной игры, - только один из них сможет победить. Один из них должен умереть. Эту правду Нам-гю пытался похоронить, задвинуть так далеко, чтобы она никогда не всплыла на поверхность. Он отказывался признавать ее, отказывался даже смотреть в ее сторону. Но теперь, когда Танос озвучил ее, она кажется реальной. Слишком реальной. Его руки начинают дрожать. Блять. Правда в том, что он не знает, сможет ли он это сделать. Не совсем. Танос - единственный человек, который имеет для него значение за последние годы. И что? Это гребанная проблема. Привязываться в таком месте к такому человеку, как он, - фатальная ошибка. Это то же самое, что копать себе могилу голыми руками. И все же... Он не хочет представлять себе мир, в котором нет Таноса. Он нуждается в нем. В чем-то больном, жалком - в чем он не может признаться даже самому себе в тихих уголках собственного разума. Клуб «Пентагон» не был местом для слабых. Это был цирк с искусственным освещением и потными телами, грязными деньгами, переходящими из рук в руки, пустым смехом и оглушительной музыкой, пытающейся заглушить страдания тех, кто под нее танцевал. Место, пропахшее дорогим табаком и дизайнерским одеколоном, где излишества были не вариантом, а нормой. Нам Гю прибыл туда как никто. Призрак в толпе. Но он быстро учился. Он понял, что лучший способ сделать себе имя в таком месте — это не быть клиентом, а быть поставщиком. Наркотики были всем. Они скользили между губ моделей, актеров, руководителей с неудачными браками, политиков с двойной жизнью. Он начинал с самого лучшего дерьма на рынке - того, что тестировал сам, чтобы убедиться, что его клиенты не упадут замертво посреди танцпола. Он покупал, он продавал. Он использовал. Бизнес развивался быстрее, чем он ожидал. Его имя распространилось среди VIP-персон. Люди приходили в клуб «Пентагон» не только ради музыки или девушек. Они приходили ради него. И когда русские дилеры, занимавшиеся распространением, решили взвинтить цены, Нам Гю пришлось думать, как остаться на плаву. Ведь если он не мог позволить себе поставки, игра была окончена. Если он не сможет распространять товар, клуб потеряет репутацию. Босс без раздумий вышвырнет его на улицу. А это? Это был не вариант. Потому что если он потеряет клуб «Пентагон», то, что, черт возьми, у него останется? Кто возьмет на работу такого наркомана, как он? Ему больше нигде не было места. Он уже продал свою душу этой залитой неоном дыре. Теперь ему оставалось только правильно разыграть свои карты. И все пошло кувырком. Как ни странно, единственное, что поддерживало его работоспособность, единственное, что не давало ему умереть от передозировки в грязной кабинке туалета, был он. Танос. Их первая встреча не была случайной. Танос вошел в клуб «Пентагон» одним ничем не примечательным пятничным вечером в ноябре, как будто весь мир существовал только для него. И, возможно, в какой-то мере так оно и было. Он вошел в сопровождении свиты из невероятно худых женщин в таких обтягивающих платьях, что не оставалось ничего, кроме воображения, и скользил по клубу с такой непринужденной развязностью, которая доказывала, что он не просто привык к вниманию - он требовал его. Куда бы он ни ступил, воздух вокруг него, казалось, менялся, вибрируя в такт музыке и меняя атмосферу. Его присутствие превращало это место в нечто еще более эксклюзивное, еще более запретное. Тогда его волосы были глубокого лазурного оттенка, уложенные в идеальный беспорядок, который заставлял головы поворачиваться. Его одежда - дизайнерская черная кожаная куртка поверх безупречной красной рубашки, золотые цепи на шее - не было костюмом. Это не был фасад, как маскировка, которую носят другие знаменитости, заползающие в такие места, как это, притворяясь, что они могут слиться с остальным миром. Танос не притворялся. Нам Гю понял это сразу, как только увидел его с другого конца клуба, стоящего у потайной задней двери, где он обслуживал VIP-клиентов. Он научился читать людей с первого взгляда, отделяя отчаянных богачей, играющих в гангстеров, от тех, кто действительно обладал властью. Танос относился к последним. Он устроился в самой большой бархатной кабинке в гостиной, раскинувшись на сиденье с практической легкостью человека, который ожидал, что весь мир будет принимать его. Как будто одно его присутствие — это привилегия, за которую все остальные должны быть благодарны. Как будто все это - клуб «Пентагон», наркотики, музыка, женщины - всего лишь очередная усталая игра, в которую он уже играл сотни раз. Его пальцы лениво перебирали ободок стакана с виски, а губы кривились в самодовольной, знающей улыбке - такую носят люди, которые видели все, что может предложить жизнь, и все равно не впечатлены. С первого взгляда Танос ничем не отличался от десятков знаменитостей, которые проходили через двери клуба «Пентагон». Но Нам Гю не мог перестать наблюдать за ним. Он видел, как тот выпивает три бокала Macallan менее чем за пятнадцать минут, как флиртует с какой-то скелетной брюнеткой, которая не перестает висеть у него на коленях. Но потом, тихонько усмехнувшись и сделав последний глоток, Танос поднял голову - его темные глаза смотрели прямо вдаль. И впился в Нам Гю. Это было всего лишь мгновение. Мелькнуло узнавание. Затем - Нам Гю смотрел, как Танос встает. Медленными, обдуманными движениями он засунул руки в пиджак, отвесил джентльменский поклон девушкам рядом с ним, а затем, ни секунды не колеблясь, начал идти. Прямо к нему. Когда Танос спускался по лестнице из VIP-зала, Нам Гю почувствовал, как по спине поползло что-то холодное. Черт. Этот парень не должен был задеть его. Он не должен был чувствовать себя таким незащищенным. Но уверенность, с которой Танос приближался к нему, его ухмылка, не сходящая с лица, словно он уже точно знал, чем закончится эта ночь, заставила Нам Гю почувствовать нечто опасное, близкое к беспокойству. И что-то еще. Что-то яркое и электрическое в глубине живота. «Говорят, у тебя самая лучшая дурь», - первое, что сказал ему Танос. Этот голос - ровный, томный, словно он просил о чем-то, что уже привык получать. Нам Гю не должен был испытывать ничего, кроме презрения. Он был просто еще одним богатым засранцем - слишком богатым, слишком скучающим, со слишком большими деньгами и слишком большими саморазрушительными амбициями. Но что-то в нем было. Что-то в том, как он наблюдал за ним. В легком наклоне головы, когда он говорил, словно его действительно интересовал ответ. И, в конце концов, работа Нам Гю заключалась в том, чтобы поставлять лучший товар на рынок для таких, как он. Поэтому он дал ему то, что тот хотел. К его удивлению, как только Танос взял в руки продукт, попробовав небольшую порцию кокса, он не ушел. Он заговорил. И не об обычных наркотиках. Не о деньгах, не о женщинах, не о сексе, не о вечеринках. Его эго говорило само за себя. Он говорил о себе, о своем успехе, о паранойе, которая грызла его с тех пор, как он ступил на порог индустрии. Говорил он негромко, слова лениво тянулись между короткими придыхательными смешками. А Нам Гю слушал. Слушал так внимательно, как не слушал никого в своей жизни. Потому что в словах Таноса был смысл. Потому что его философия, его взгляд на мир были чертовски притягательны. Впервые за долгие годы кто-то говорил то, что не было проклятой ложью. А Нам Гю? Он продолжал слушать. И слушал. И слушал. Сначала это было простое любопытство. То, как Танос говорил. Как падает громкость его голоса, когда он становится серьезным. Едва заметная дрожь в пальцах, когда идея захватывала его настолько, что он, казалось, забывал о существовании других людей в комнате. Нам Гю приходилось иметь дело с самыми разными людьми в Пентагоне - богатыми, знаменитыми, наркоманами, но никто не говорил так, как Танос. И никто не заставлял его чувствовать себя так. Потому что каждый разговор с ним был подобен удару электричества прямо в спину, в лабиринт идей, которые Нам Гю не мог не изучить. Танос говорил о своей музыке так, словно она была продолжением его собственного тела, препарируя индустрию с таким жестоким цинизмом, что Нам Гю не знал, смеяться ли над ее абсурдностью или ужасаться тому, насколько все это было близко к правде. С того вечера он начал предвкушать его визиты. Сначала он пытался врать себе. Говорил себе, что это просто бизнес. Что Танос - всего лишь очередной клиент. И пока он продолжает покупать, пока он возвращается, неважно, что Нам Гю находит его компанию пьянящей. Бизнес процветал, а значит, у Нам Гю было достаточно денег, чтобы набить холодильник и накормить кошку. Но потом... Он начал слушать его музыку. Не потому, что она ему нравилась. Не потому, что это было то электронное дерьмо, которое он обычно играл. А потому что ему нужно было понять его. Он зациклился на текстах, на скрытых смыслах, заложенных в каждом куплете. Он слушал его песни в тусклом свете своей квартиры, плотно прижав наушники к ушам, препарируя каждое слово, как шифр, ждущий взлома. И каждый раз, когда Танос возвращался, он приносил с собой хаос. Это означало больше наркотиков, которыми нужно было делиться, больше бессонных ночей, больше разговоров, которые не имели смысла, но каким-то образом проясняли ситуацию. Каждый комочек белого порошка, каждая таблетка, каждая исчезающая линия на стеклянном столе были шагом ближе. Ближе к Таносу. И каждый раз Нам Гю погружался все глубже. Потому что Танос смотрел на него так, будто действительно видел его. Не как на очередного торговца, не как на того, кого можно использовать и выбросить. Он словно замечал, как Нам Гю наклоняет голову, когда притворяется, что не слишком внимательно слушает. Он улавливал, как сбивается его дыхание, когда их колени соприкасаются под столом. Боже, Нам Гю слишком часто думал о нем. По ночам, когда бессонница и затяжной кайф не давали ему покоя, он ворочался на матрасе, и звук его собственного неровного дыхания гулко разносился по пустой комнате. По утрам, когда Танос появлялся на общественном телевидении, с легкой улыбкой и ядовитой харизмой, завораживая массы. Нам Г ю думал о нем все время. Может, он сходил с ума? Может быть, наркотики окончательно поджарили его мозги. Но на самом деле было уже поздно что-то менять. Потому что Нам Гю нужно было продолжать встречаться с ним так же, как ему нужна была линия кокса перед началом смены в клубе «Пентагон». И если за то, чтобы Танос возвращался снова и снова, ему придется заплатить лучшую цену, то он заплатит ее. И именно так он и поступил. Он брал кредиты у ростовщиков. Украл деньги у своей семьи, накормив их ложью о том, зачем они ему нужны. Спустил все свои сбережения в криптовалюте, как отчаявшийся идиот. Но все это не имело значения. Ничто не было важнее следующего визита Таноса. Ничто не было важнее его присутствия в три часа ночи в пятницу в клубе. В Пентагоне не было лучших смен, чем те, когда Нам Гю чувствовал на ухо хриплый голос Таноса, ощущал статическое электричество в теле каждый раз, когда их пальцы сплетались вместе. Все стало слишком сложным, слишком быстрым. Но Танос продолжал возвращаться. И это было единственное, что имело значение. Ведь последние два года он был единственным, что помогало Нам Гю оставаться в здравом уме. Единственное, что помогало ему держаться на плаву. Теперь проблема в том, что Нам Гю не знает, что ответить на вопрос Таноса. Ведь, по правде говоря, если бы дело дошло до этого - если бы это было необходимо, - Нам Гю мог бы убить кого-нибудь. Он не раз видел себя в зеркале - стиснутая челюсть, синяки на ребрах от мягкого напоминания ростовщика в конце месяца. Он знает, каково это - иметь дело с людьми, у которых денег больше, чем они могут потратить за всю жизнь, в то время как он едва наскребает на оплату аренды. Нам Гю достаточно долго был в этой игре, чтобы понять, что от него требуется. Он без колебаний нажмет на курок или вогнал бы нож в кишки любому из идиотов, спящих в этой комнате, если бы это означало обеспечение лучшей жизни для себя. Нам Гю достаточно циничен. Достаточно эгоистичен. Достаточно сломлен. Если он дойдет до финальной игры, если в ней будут участвовать только два человека, а условием будет то, что один должен умереть, чтобы другой ушел с неприличной суммой денег, то Нам Гю сделает это. Без колебаний. Не моргнув глазом. Но тогда... Что, если бы это был Танос? Что, если их будет только двое? Эта мысль поражает его, как выстрел. У Нам Гю нет ответа на этот вопрос. Он не знает, что ему делать. Ведь если Танос умрет, если Танос исчезнет, то, что останется у Нам Гю? Ничего. Ничего, ради чего стоило бы жить. Между ними повисла тишина, тонкая и острая, как подвешенный в воздухе клинок. Танос все еще наблюдает за ним, ожидая ответа. Нам Гю должен ответить. Он должен знать ответ. Убить или быть убитым. Простая дихотомия. Никаких оттенков серого. Не нужно объяснений. Есть только один правильный выбор, если он хочет выбраться отсюда живым. Но в его сознании все не так просто. Потому что, когда он представляет себе эту финальную сцену - белый свет, эхо обратного отсчета, сухой треск выстрела, жуткое повторение этого чертова детского стишка, холодное прижатие лезвия к коже - перед ним стоит не незнакомец. Это Танос. И Нам Гю не знает, сможет ли он это сделать. В этом и заключается настоящая проблема. Дело не в том, что Танос - хороший человек. Дело не в морали или сожалениях. Дело даже не в том, чтобы поверить, что Танос не сделал бы с ним то же самое, если бы ему представилась такая возможность. Просто идея мира без него настолько невыносимо пуста, что у Нам Гю сжимается горло при одной мысли об этом. Без Таноса все рушится. Без Таноса нет ни одержимости, ни причин, ни якоря. Только пустота. Нам Гю сжимает кулаки, костяшки пальцев белеют, пытаясь игнорировать ощущение, что все его существование находится на острие ножа. «Я..», - его голос слабее, чем ему хотелось бы, поэтому он прочищает горло и пытается снова, вкладывая в него больше силы. «Я не знаю». Танос просто наблюдает за ним - спокойными, расслабленными глазами, отслеживающими каждый проблеск неуверенности, каждый крошечный сдвиг в выражении лица Нам Гю. А потом, медленно, его улыбка меняется. Она становится опасной. Но это не обычная насмешливая ухмылка, не резкий, дразнящий оскал, который он бросает лишь для того, чтобы вывести Нам Гю из равновесия, когда ему захочется. Это удовлетворение. Словно этот ответ был именно тем, что он хотел услышать. В груди Нам Гю что-то сжимается, странное притяжение, словно невидимая нить обвивается вокруг сердца и сжимает его. Он видит движение Таноса еще до того, как его мозг успевает его осознать. Один шаг. Второй. Слишком близко. Пространство между ними исчезает, а затем - тепло. Ладонь слегка прижимается к его щеке. Прикосновение такое непринужденное, такое легкое, что, кажется, почти ласковым. Почти. Но в глазах Таноса нет ласки. Только провокация. И дрожь, пробежавшая по спине Нам Гю, не совсем неприятна. «Понятно, - медленно и протяжно произносит Танос, когда уже знает ответ, но все равно хочет услышать его. И это все, что он говорит с этим своим напускным спокойствием. С улыбкой, которая не желает исчезать. Нам Гю ненавидит то, что эта улыбка делает с ним. Это не страх. Не совсем. Но есть что-то такое в тяжести взгляда Таноса, от чего у него всегда дрожит кожа, он слишком хорошо осознает себя, каждый вздох, каждое движение пальцев. Черт. У него паранойя. Он измотан. Наркотики точно не помогают. Нам Гю резкой пощечиной отбрасывает руку Таноса от своего лица. «Хватит задавать мне дурацкие вопросы», - огрызается он, отводя глаза в сторону, пока возится с испачканной тканью своего зеленого пиджака, ощущая ее мягкость под кончиками пальцев. «Я думал, ты пришел сюда, чтобы поссать». Танос фыркает. «Вообще-то, я планировал потереться, понимаешь?» - небрежно замечает он. «Выпустить пар. Но ты так настаивал на том, чтобы пойти со мной... - тут он делает намеренную паузу, долю секунды молчания, отягощенную подтекстом. «...так что, раз уж ты здесь, может быть, ты захочешь мне помочь?» В мозгу Нам Гю происходит короткое замыкание. На мгновение все замирает. Воздух в горле становится густым и тяжелым. Во рту пересохло. Пульс учащается, потому что предложение настолько неожиданно, настолько дерзко, настолько непристойно, что тело реагирует раньше, чем разум успевает его подхватить. Его лицо заливает жар. А потом - смех. Танос смеется, звук эхом разносится по ванной, низкий, грубый и чертовски безумный. Он снова прислоняется к раковине, но на этот раз чуть наклоняется вперед, вторгаясь в пространство Нам Гю. «Ну-ну», - мурлычет он, забавляясь каждым словом. «Для того, кто много говорит, угрожая Мин Су и Се Ми, ты просто трус, когда дело доходит до этого, да?» Нам Гю чувствует, как его челюсть мгновенно сжимается. Потому что Танос прав. И это его бесит. С Мин Су и Се Ми он никогда не стеснялся применять силу. Они - мусор, одноразовые фигуры на доске, существующие только потому, что он и Танос позволили им это. Если бы не правило, согласно которому во время игр команды должны играть парами, они уже были бы мертвы от его рук. Но Танос - не Мин Су. Или Се Ми. Танос другой. Нам Гю никогда не сможет относиться к нему так же. Потому что Танос - не подонок. Он - хаос, замаскированный под красоту. Яд, который Нам Гю не намерен выводить из своего организма. Лучший наркотик на рынке, который ему нужно принимать каждое утро, чтобы продолжать жить. Нам Гю молчит, чувствуя, как по шее ползет румянец. Он чувствует, как Танос ждет его реакции. По изгибу его рта, по тому, как он наклоняет голову с притворным интересом, словно проверяя его. И, возможно, так оно и есть. Потому что... Что, если Танос уже знает? Что, если он уже заметил, как взгляд Нам Гю задерживается на нем слишком долго. Как его имя повторяется в его голове, снова и снова, пока не наступает усталость. То, что в этой нездоровой игре на власть и выживание Нам Гю не хочет его убивать. Он хочет защитить его. Боже. Твою мать. Нам Гю просто охренел от того, что испытывает какие-то чувства к этому ублюдку, который даже не заботится о нем настолько, чтобы хоть наполовину запомнить его имя. Этот подонок, который, если бы они дошли до финального раунда, без колебаний убил бы его. Нам Гю - идиот. Чертов дурак. «У тебя снова дрожат руки». Голос Таноса прорезает его мысли, как бритва. Нам Гю моргает. Слова ложатся ему на грудь, как тяжелый груз, выбивая воздух из легких. Черт. Инстинктивно он сжимает пальцы, словно может как-то заставить дрожь исчезнуть, словно может отрицать правду, которую они оба знают. Но уже слишком поздно. Танос увидел. И что еще хуже - он наслаждается этим. Нам Гю ненавидит блеск в его глазах, искру триумфа, замаскированную под любопытство, словно он только что открыл новую, увлекательную игрушку, с которой хочет продолжать играть. «Они не дрожат», - рычит Нам Гю, сжимая челюсти, румянец все еще пылает на его лице. Танос забавно приподнимает бровь. «Конечно, нет», - пробормотал он, растягивая слова в своем плавном, дразнящем тембре, позволяя им впиться в кожу Нам Гю, как медленно действующему яду. А потом - без предупреждения - он делает это снова. Он наклоняется. Ближе. Нам Гю чувствует его дыхание на своей коже. Чувствует его запах - пота, наркотиков, чего-то металлического, похожего на кровь. Этот запах Нам Гю научился узнавать на расстоянии, его он мог различить в толпе с закрытыми глазами. Его сердце уходит в пятки, когда Танос поднимает руку - медленно, намеренно, расчетливо. А потом... Их пальцы соприкасаются. Только короткое, легкое касание. Ничего. Почти ничего. Но Нам Гю чувствует, как по позвоночнику пробегает электрический разряд, фиксируя его на месте. Потому что Танос делает это специально. Потому что Танос наблюдает за ним, улыбаясь своей полулунной улыбкой - не совсем ухмылкой, но и не совсем чем-то другим. Нам Гю должен отстраниться. Сказать ему, чтобы он отвалил. Но его тело отказывается двигаться. «Видишь?» Танос бормочет, его голос низкий, интимный. «Ты дрожишь». Пальцы Нам Гю дергаются. Дыхание сбивается, резкое и неустойчивое, как будто в груди внезапно образовался провал. Это опасно. Это ненормально. Но что самое страшное? Нам Гю не знает, хочет ли он, чтобы это прекратилось. Сердце колотится слишком быстро, слишком громко, барабанный бой в ушах. В голове - полный разгром, столкновение противоречивых мыслей, которые на полной скорости врезаются друг в друга. Потому что Танос не уходит. Он ждет. Проверяет его. Подталкивает его. Смотрит, как далеко он сможет зайти, прежде чем Нам Гю сломается. И Нам Гю чертовски близок к тому, чтобы сделать именно это. Потому что правда висит между ними, невысказанная, но удушающая, давящая на него, как груз, который он не в силах сбросить: Нам Гю ненавидит его. Что Нам Гю хочет его. Что Нам Гю никогда не хотел его убивать. И если в финале игры они останутся вдвоем... Нам Гю не знает, сможет ли он это сделать. Не знает, сможет ли поднять пистолет. Не знает, сможет ли посмотреть Таносу в глаза и нажать на курок. Не знает, сможет ли он жить в мире, где Таноса не существует. «Скажи мне...» Голос Таноса, словно яд с медовым оттенком, скользит между ними, как тонко сделанный крючок. Его пальцы все еще на месте, слегка сжимают руку Нам Гю - якорь или ловушка. «Ты дрожишь, потому что хочешь убить меня?» Нам Гю открывает рот. Ни звука. Ничего. Только тишина. Только тяжесть прикосновения Таноса. И когда Танос улыбается - медленным, знающим изгибом губ, - Нам Гю понимает, что уже проиграл. Танос наклоняет голову. «Да ладно, - говорит он. «Я просто пошутил. Не нужно так напрягаться». Слова проникают внутрь, как пощечина, и унижение жаром расцветает под кожей Нам Гю. А потом - потому что Танос никогда не оставляет раны незажившими - он наклоняется, притворяясь невинным: «А может... тебе просто нужна еще одна такая же, Нам Су?» Рефлекс поправить его возникает мгновенно. Детский импульс. Но он замирает в горле, когда он видит, что держит Танос. Его крест. Маленький серебряный крестик, который никогда не покидает его шею. У Нам Гю перехватывает дыхание, когда Танос вертит его между пальцами, заставляя слегка покачиваться, чтобы внутри раздался слабый металлический звон - пустота, заставляющая что-то глубоко внутри него напрячься. Это крошечный жест. Почти ничего. Но он удерживает его. Слабый звон металла. Тусклый блеск под тусклым светом ванной. А потом - легко, практично - Танос снимает колпачок. На ладонь Таноса падает одна розовая таблетка, и он зажимает ее между двумя пальцами. Этот цвет. Розовый, как форма солдата, ожидающего снаружи. Розовый, как кровь, разбавленная в клубе «Пентагон», которая тонет, когда кто-то перебирает. И, черт возьми, Нам Гю ненавидит то, как Танос смотрит на него. Как будто он уже точно знает, что произойдет. Как будто знает, что Нам Гю сдастся. И что самое ужасное? Он прав. Кивок - едва заметное движение. Маленькое. Почти незаметное. Капитуляция под видом решения. И Танос, чертов ублюдок, которым он является, широко улыбается. Его рука поднимается вверх, пальцы касаются подбородка Нам Гю, а большой палец проводит по нижней губе. Мягкое нажатие. Достаточно, чтобы Нам Гю раздвинул губы. И тогда - медленно, почти лениво - Танос кладет таблетку на язык. Большой палец еще секунду трется о губы Нам Гю, прежде чем он отдергивается. Таблетка растворяется мгновенно. Вкус химический. Приторно сладкий, с металлическим привкусом, который скребет по горлу. А эффект - эффект мгновенный. Тепло ползет по позвоночнику, медленно и глубоко обжигая, распространяется по груди, пока не оседает за глазами, густое и тяжелое. Это не экстази. Нам Гю достаточно натерпелся в своей жизни, чтобы понять разницу. Но это... это что-то другое. Что-то слишком хорошее, слишком быстрое. И Танос знает. Нам Гю видит это по тому, как он не отводит взгляд, как наблюдает, как ждет. И Нам Гю, чертов идиот, не отводит взгляда. Тепло просачивается глубже, сначала медленно, как струйка теплого меда по венам. Потом оно обостряется. Становится больше. Горло сжимается, желудок превращается в шипящую яму. Его конечности чувствуют себя слишком легкими и слишком тяжелыми одновременно. Затем зрение меняется. Фигура Таноса мерцает, растворяясь по краям, как картина, размазанная небрежными пальцами. Цвета меняются, тусклый свет в ванной превращается в нечто более резкое, острое. Фиолетовая дымка проникает в контур его лица, искажая острые углы ухмылки. Его зубы сверкают слишком бело, слишком ярко, слишком остро. И Нам Гю кажется, что он падает. Нам Гю напряженно моргает, пытаясь сфокусироваться, но мир вокруг него словно плывет. Это медленное, убаюкивающее движение, сдерживаемая эйфория, которая никогда не взорвется в его сознании, но задержится на краях, ожидая. «Ну, вы только посмотрите - кто-то покраснел», - поддразнивает Танос, его голос переходит в низкое, забавное мурлыканье. Но даже его голос кажется далеким, приглушенным, как будто они оба погружены под поверхность чего-то плотного и тяжелого. Нам Гю хочется огрызнуться, бросить в него что-нибудь острое и кусачее, что угодно, лишь бы отвоевать хоть немного позиций. Но все, что он может сделать, — это сжать челюсти и отвести взгляд. Он ненавидит его. Ненавидит за то, что он всегда точно знает, как его разобрать, как подтолкнуть к краю и держать там, пока Нам Гю не сломается. «Это поможет тебе немного расслабиться», - продолжает Танос, прислоняясь спиной к раковине с легкостью человека, которому нечего терять. «Ты был таким напряженным с тех пор, как мы сюда приехали». И тут прямо у него на глазах Танос наклоняет свой металлический крест и выпускает на язык очередную таблетку. Нам Гю завороженно наблюдает за происходящим. Как медленно смыкаются его губы вокруг таблетки. Как двигается горло, когда он глотает. Это нелепо. Глупо. Но это самое непристойное, что Нам Гю когда-либо видел. Танос выдыхает, медленно и ровно, позволяя наркотику оседать в его организме. Его ресницы трепещут, язык проводит по внутренней стороне щеки, прежде чем голова откидывается назад, а тело погружается в ощущения, близкие к блаженству. «Так чертовски хорошо...» пробормотал Танос, после чего в его голосе зазвучала низкая, придыхательная усмешка. Нам Гю тяжело сглатывает. Он наблюдает за происходящим в реальном времени. Наркотик просачивается внутрь. Как расширяются зрачки Таноса, поглощая коричневые радужки. Как поднимается и опускается его грудь - глубже, медленнее, спокойнее. Это завораживает. И Нам Гю не может отвести взгляд. Танос тоже это понимает. Но прежде, чем кто-то из них успевает заговорить, солдат снаружи стучит в дверь, резкий звук рассекает воздух. «Еще пять минут!» - приказывает голос. Нам Гю моргает и бросается к двери, пытаясь стряхнуть дымку со своего сознания. Но тут Танос делает движение. Прежде чем Нам Гю успевает среагировать, пальцы обхватывают его запястье. «Мы должны использовать эти минуты с максимальной пользой, ты так не думаешь?» Голос Таноса переходит в шепот у его левого уха. Нам Гю не успевает даже осознать, что это значит, как его затаскивают в одну из кабинок. Дверь захлопывается. И тут... Он ударяется спиной о стену. От удара воздух вырывается из легких, в горле застревает придушенный звук, но он не успевает запротестовать... Потому что внезапно... Рот Таноса прижимается к его рту. Блять. БЛЯТЬ. Сначала сталкиваются зубы, поцелуй грубый, срочный, в нем нет ничего нежного или романтичного. Это хаос, жар и отчаяние, битва неровных дыханий и сталкивающихся губ. Нам Гю требуется секунда, чтобы осознать, что это происходит на самом деле. А может, и нет. Может, это галлюцинация, вызванная наркотиками. Но какая ему разница. Если это так, то он собирается выжать из этого все, что можно. Он хнычет в рот Таноса, когда тот, кажется, читает его мысли: пальцы зарываются в его волосы, обхватывают шею, когда он берет контроль в свои руки. Танос ведет. Он определяет глубину поцелуя, темп, ритм. Он берет, берет и берет - не отдавая, не отпуская. И Нам Гю позволяет ему. Его голова кружится. Он знает, что это наркотик, но это и Танос. Потому что этот ублюдок прижал его к стене так, будто он принадлежит ему, будто он не намерен его отпускать. И потому... Черт возьми. Нам Гю так долго этого хотел. С этим человеком. С этим проклятым, невозможным, сводящим его с ума человеком. «Мммм...» Танос прижимается к его губам, а его рука скользит вниз, к талии Нам Гю. Его ладонь слегка холодит изгиб его бока, но рот теплый, едва он отстраняется, бормоча: «Я знал, что это дерьмо тебя расслабит». Нам Гю задыхается, не зная, куда деть руки. Он нервничает, и у него определенно нет опыта поцелуев с людьми. Но когда Танос наклоняет его подбородок и вводит язык в рот, его тело решает за него. Его пальцы цепляются за футболку Таноса, отчаянно ища чего-то. Что-то, за что можно ухватиться. Что-то, что не даст ему рассыпаться. Что-нибудь, что поможет ему выдержать этот поцелуй, от которого внутри него разгорается жидкий огонь. «Черт, Танос...», - вздыхает он, его голос груб и прерывист между поцелуями. Танос смеется, низко и хрипло, его теплое дыхание скользит по губам Нам Гю. «Повтори это еще раз». Его лоб прижимается к лбу Нам Гю, и, когда Нам Гю открывает глаза, ошеломленный, он видит лишь широко раскрытые зрачки и припухшие от поцелуев губы в нескольких дюймах от своих собственных. «Танос...» - повторяет он, дрожа. «Мммм...» Затем Танос снова наклоняется, впивается зубами в нижнюю губу Нам Гю и целует его сильнее. Как будто хочет поглотить его. Словно единственное, что его язык пробовал за последние дни, — это Нам Гю, и он жаждет большего. Его руки проникают под рубашку Нам Гю, и в тот момент, когда кончики пальцев касаются его кожи, Нам Гю вздрагивает. Это медленное, осознанное прикосновение, исследующее, прощупывающее каждый сантиметр его тела ровными ладонями. Пальцы Таноса слегка изгибаются, пробираясь вверх, к ребрам, надавливая так, что остается тлеющий жар. Дыхание Нам Гю сбивается, спина чуть выгибается, когда Танос наклоняется, еще плотнее прижимая его к стене. Нам Гю пытается сосредоточиться, пытается восстановить контроль, но ощущение кончиков пальцев Таноса, проводящих по его животу, слишком сильно. И тогда рука Таноса с безжалостной уверенностью опускается, проскальзывая за пояс брюк. Медленно. Твердый, уверенный спуск, пока его ладонь не захватывает его задницу. Нам Гю вздрагивает, в горле застревает придушенный звук. Первый инстинкт - напрячься, но другая рука Таноса обхватывает его за шею, втягивая в еще один глубокий, голодный поцелуй, словно он хочет выбить из головы Нам Гю все мысли. И у него получается. В голове у него беспорядок, тепло спиралью закручивается в животе, в груди, везде. Это не может быть реальностью. Он слишком долго этого хотел. И, конечно, это должно произойти здесь, в этом проклятом месте, пока они играют в азартные игры со своими жизнями. Но его телу на все это наплевать. Его пальцы крепко сжимают футболку Таноса, цепляясь за него с чем-то почти жалким. А потом - как будто он знает. Как будто он ждал этого. Танос смещается, и его рука скользит вперед. Смело. Бесстрашно. Ласкает эрекцию Нам гю сквозь одежду. Недолго. Мимолетное прикосновение, дразнящее давление... Но этого достаточно. Достаточно, чтобы реальность Нам Гю разлетелась вдребезги. «Подожди, подожди...» - задыхается Нам Гю, в его голосе звучит что-то первобытное. Танос не отстраняется полностью, но выражение его лица меняется. Его взгляд - темный и ленивый, пронизанный чем-то тяжелым, - окидывает его с легким намеком на отчаяние. «Что?» - спрашивает он, как будто искренне не может понять, что здесь может быть не так. Нам Гю тяжело сглатывает, его горло сжимается. Он оглядывается по сторонам, неопределенно указывая на кабинку, в которой они застряли, на узкие стены, на то, как их дыхание отражается от плитки. «Мы что, серьезно здесь этим занимаемся?» Брови Таноса поднимаются. Он наклоняется и понижает голос, пока его дыхание не коснется губ Нам Гю. «Ну-ну... Кто сказал, что мы собираемся что-то делать?» Нам Гю моргает. Смущенно. А Танос смеется - мягкий, томный, тихий смешок, вибрирующий между ними. Насмешка в его глазах, в том, как он смотрит на него. Будто Нам Гю - наивное маленькое существо. И, черт возьми. Нам Гю хочет толкнуть его. Хочет ударить его. Хочет стереть с его лица это невыносимое, самодовольное выражение. Нам Гю поднимает кулак, но прежде, чем он успевает сделать движение, Танос хватает его за запястье. Не сильно. Хуже того: с абсолютной уверенностью. «Ну же, babe», - бормочет он по-английски, его голос пропитан чистым ядом, сладким и смертоносным. «Ты такой извращенец, Нам Cу. Посмотри на себя». Нам Гю хмурится, отшатывается, но следит за взглядом Таноса. И тут он видит его. Черт. Его стояк откровенно выделяется на фоне штанов. Его живот опускается. По шее разливается жар, по лицу расползается ядерный румянец. Он пытается отступить, пытается сохранить контроль над собой. Но это невозможно, когда Танос так смотрит на него. Как будто он уже победил. Как будто он действительно жаждет Нам Гю. «...Заткнись», - заикается Нам Гю, но в его голосе нет ни малейшего укора. Танос облизывает губы, медленно и лениво проводя языком по краю зубов. «Не буду», - бормочет он. «Это слишком весело». Нам Гю хочет его ненавидеть. Отчаянно. Но, черт возьми, если это не заводит его еще больше. Дыхание Нам Гю сбивается, спина слегка выгибается, когда Танос перекладывает свой вес на него, еще больше прижимая его к холодной стене и своему телу. Он пытается сосредоточиться, но кончики пальцев Таноса снова пробираются под футболку, на живот, и разум теряет смысл. Прикосновения медленные, твердые, они плавно спускаются вниз, пока пальцы не погружаются в его пах, захватывая его без колебаний. Резкий толчок удовольствия пронзает позвоночник Нам Гю, дыхание перехватывает, в горле замирает гортанный звук. Танос двигает кулаком. Медленный, мучительный удар. Вверх. Вниз. Нам Гю задыхается, его голова откидывается назад, пока основание черепа не ударяется о стену кабинки. Из него вырывается рваный вздох, резкий и неровный. Прежде чем он успевает запротестовать, Танос наклоняется к нему и приникает губами к горлу, а затем прикусывает изгиб шеи - достаточно сильно, чтобы Нам Гю подавил стон. «Знаешь...» Танос прижимается к его коже, его голос глубокий, грубый, пронизанный чем-то, что заставляет Нам Гю дрожать. «Я знаю, как ты смотришь на меня. Всегда смотришь. Всегда следишь. Неужели ты думал, что я не замечу?» Нам Гю зажмуривает глаза, унижение жжет ему кожу. «И все же, - продолжает Танос, в его тоне звучит насмешка и вызов, - ты ведешь себя так, словно ты неприкасаемый... тогда как со мной ты можешь вести себя только так». Танос ухмыляется ему в шею, усиливая хватку, нежно поглаживая, заставляя дыхание Нам Гю сбиваться на что-то неловко нуждающееся. Разочарование проникает в Нам Гю - горячее, жгучее, опутанное чем-то, чему он отказывается дать название. Он хочет дать отпор, сказать что-то - что угодно, - что спасет то, что осталось от его достоинства. Но вместо того, чтобы оттолкнуть его вместо того, чтобы прекратить это, он притягивает Таноса ближе и целует его, с большим голодом, чем он когда-либо осмелился бы признать. Их рты сталкиваются с ужасающей силой, и вдруг Танос оказывается застигнутым врасплох. Нам Гю чувствует это - легкую заминку в его дыхании, то, как на полсекунды напрягается его тело, прежде чем раствориться в нем, и стонет в его губах. А потом рука Нам Гю скользит ниже. Его ладонь прижимается к твердой, пульсирующей длине Таноса сквозь одежду. «Блять...» Танос шипит сквозь стиснутые зубы, и Нам Гю едва удается ухмыльнуться. «Похоже, я здесь не единственный отчаявшийся, придурок». Танос рычит во все горло. «Заткнись, мать твою». Его глаза темнеют, в них появляется что-то бритвенно-острое и дикое, прежде чем он толкнет Нам Гю спиной к стене. От удара по позвоночнику проходит резкая дрожь, но он не жалуется. У него нет шанса. В следующее мгновение Танос вцепляется пальцами в пояс и одним движением спускает штаны. Холодный воздух ударяет в кожу, и Нам Гю вздрагивает. Но прежде, чем он успевает осознать происходящее, он слышит безошибочный звук растегивающейся молнии. Кофта падает на пол. Танос спускает штаны, движения его торопливы, нетерпеливы. И вдруг - тепло. Голая кожа к голой коже. Пульс Нам Гю подскакивает. Он задыхается, и придушенный стон срывается с его губ при первом, обжигающем прикосновении их членов друг к другу. Это слишком сильно. Слишком реально. Первый удар - медленный, дразнящий, словно он проверяет, сколько они смогут выдержать, сколько времени пройдет, прежде чем они полностью распадутся. Но Нам Гю не терпит. Его бедра двигаются инстинктивно, толкаясь вперед, в погоне за трением, в погоне за жаром, в погоне за всем, что Танос готов ему дать. Дыхание Таноса замирает у его уха, грубое и неровное. Нам Гю едва хватает сил открыть глаза, едва хватает смелости встретить его взгляд, потому что если он это сделает, если увидит выражение лица Таноса, то точно потеряет рассудок. Поэтому вместо этого он хватает его за рубашку и снова целует. Их губы сталкиваются, грязные, отчаянные. Танос стонет ему в рот, и звук вибрирует в Нам Гю, как ударная волна, пока не отдается в их членах. Его руки сжимают шею Таноса, пальцы впиваются в кожу. Жар между ними невыносим, удушлив, всепоглощающий дикий огонь, грозящий поглотить его целиком. Ритм становится бешеным. Их тела движутся синхронно, стремясь к разрядке. Нам Гю чувствует, что разрывается на части, его кожа горит везде, где Танос прикасается к нему. Танос задыхается, прижимаясь к его рту, его голос звучит грубо и надрывно: «Скажи мне, Нам Гю... если мы дойдем до конца... ты убьешь меня...?» Нам Гю едва успевает переварить вопрос. Как и то, что Танос наконец-то сказал правильно его гребаное имя. В голове у него сплошная дымка, а тело - сплошные ощущения, балансирующие на грани беспамятства. И с последним клочком сознания, оставшимся у него - разрываясь между действием наркотика и непреодолимым удовольствием от прикосновений Таноса, - он качает головой, яростно отрицая. «Я никогда не смогу». Давление внутри него наконец-то спадает. Его оргазм взрывается за его глазами вспышкой раскаленных добела звезд, и он слышит, как жар его кульминации разливается между ними, смешивая их вместе. Через секунду Танос следует за ним, его тело напрягается, и гортанный стон вырывается из губ Нам Гю. Он чувствует, как его тепло разливается между ними, липкое, обжигающее, оставляя их обоих бездыханными и дрожащими. На мгновение все, что осталось, — это звук их неровного дыхания. А потом снаружи кабинки раздается голос. «Время вышло! Убирайтесь к чертовой матери, сейчас же!» Танос напрягается. Что-то темное мелькнуло на его лице. Он отступает назад, поправляя одежду с раздражающим отсутствием срочности. Нам Гю все еще пытается перевести дыхание, все еще пытается уцепиться за то немногое, что у него осталось от здравомыслия, когда чувствует на себе взгляд Таноса. Ублюдок слегка приседает, наклоняется ближе... и ухмыляется. «Good boy», - говорит Танос с сильным английским акцентом. И с этими словами он выходит из кабинки, оставляя Нам Гю наедине с тяжестью того, что только что произошло, все еще пылающей на его коже.