Чего ты хочешь?

      Как только Сынмин появляется в дверях студии, Чанбин бьёт себя по лбу.       – Опять? Мы это уже проходили!       Чан поднимает голову, рассматривая спокойное, усталое после многочасовых репетиций лицо, скрытое знакомой кепкой. В последнее время Сынмин пристрастился таскать его вещи, утопая в толстовках, о которых сам Чан уже и не помнил, натягивая футболки при любой удобной возможности и, конечно, подворовывая запас черных маек. По мнению мемберов, ему слишком многое прощалось, но сам Чан находил такую новую привычку слишком сексуальной.       Сынмин молча ставит рюкзак на диван и равнодушно пожимает плечами.       – Хочу еще раз один момент послушать.       Чанбин слишком наигранно взмахивает руками, сгребая куртку и телефон.       – Ебитесь с этим вдвоем. – Краснеет. – В смысле не ебитесь... Сами разберётесь. Я домой.       Усмехаясь, Чан снова переключается на записанные дорожки. Он давно привык работать, окруженный шумом, спорами и недовольством. Едва ли небольшая стычка могла отвлечь.       Когда дверь закрывается и щёлкает замок, через пару секунд на плечи ложатся чужие руки, приятно разминая шею и плечи.       – Ты давно к физиотерапевту не ходил. – Голос Сынмин льется мягко и успокаивающе. – Мышцы забились.       – Не успел еще. Хочешь составить мой список дел?       Пальцы аккуратно чешут за ухом, и Чан чувствует себя тающим мороженым, прикрывая глаза от приятных мурашек, бегающих по телу. Ради такой награды стоило горбатиться всю неделю. Их расписания пересекались только на общих занятиях и репетициях, так что они успевали только изредка обменяться поцелуями, спеша дальше. Да и уставали слишком для чего-то большего.       – Вообще-то я могу. Если тебе это поможет.       – Сынмин-персональный помощник, – он задумчиво озвучивает пришедшую идею и хмыкает. – Мне будет достаточно твоих напоминаний. Особенно, если ты будешь вот так приходить, беся Чанбина.       – Перебесится, – Чан буквально слышит, как Сынмин морщит нос. – Я же ему не сказал, что Феликс не ночует дома больше, чем два раза за неделю.       – Справедливо.       Когда подушечки разминают задеревенелую шею, Чан урчит и расслабляется еще сильнее от осознания, что массаж ему делает именно Сынмин. Конечно, тот же Феликс заботливо мнет разные части тела участников, даже если не просят. Но тут другое.       Чан не знает, как назвать их нынешние отношения. Сначала они просто игрались как две собаки при знакомстве – дразнили друг друга, Чан таскал Сынмина из угла в угол, пока тот истошно орал. Потом они притерлись и захотелось чего-то другого. Чану точно захотелось. Тепла, ласки и отзывчивого тела рядом. И он мог выбрать любого. Мог, но странное чувство потянуло к Сынмину, а тот возьми и согласись.       Они не встречались. Не было каких-то классических свиданий, скорее совместные перекусы и много работы. И многочисленные способы снять напряжение, где только возможно, и чтобы никто не заметил. Впрочем, это не мешало Сынмину, особенно в поездках или туре, изредка вытаскивать Чана вместе подышать свежим воздухом. А в последнее время саркастические шутки все больше смешивались с аккуратной заботой в непонятный коктейль чувств, волнующих душу не хуже предстоящего камбека.       – Зачем вообще это разделение? – ворчит Чан, горько вздыхая.       За спиной слышится смешок.       – Что Чонин тебе надоел? Или слишком часто на нас жалуется?       – Да просто… – Чан нервно дергает ногой. – Как будто сейчас это уже не так нужно.       – Скажи это, глядя Минхо в глаза, он тебя в кимпаб скрутит.       – Они бы и так жили вместе. – Он приоткрывает глаза и запрокидывает голову. – А мы?       Он знает, что Сынмин не любит такие разговоры. Чан и сам редко касался темы новых квартир. Они как-то быстро и давно договорились, что вполне комфортно могут видеться, не живя вместе, подстраиваясь друг под друга. Это никак не мешало ни личной жизни, ни работе, ни внезапно возникающим желаниям. Чан представлял себе, что они – не айдолы и просто ценят пространство, избирательно ночуя друг у друга после особенно жарких ночей.       Чан бы и не против съехаться. Сейчас просто момент был не самый удачный, да и ему казалось, что Сынмин привык к нажитому местечку, обустраивая собственный быт. Они оба слишком ценили комфорт и уважали чужие границы. Но иногда дурные мысли лезли в голову.       – Ты опять не ел? – умело меняет тему Сынмин. Он в этом деле успел наработать опыта побольше Чана.       – Доделывали треки, прости.       – Тебе перед собой надо извиняться. И перед своей спиной. Домой кресло так и не купил? Я даже ссылку скидывал.       Теперь он звучит, как беспокойная мама, которая спрашивает, чем ты питался за день, почему не убрал кровать и вообще не заботишься о себе. Это могло надоедать и бесить, но у Чана слова вызвали скорее улыбку. Ему нравилось, что Сынмин о нем беспокоится – по-своему неловко, иногда нарочито, но от такого все равно становится тепло на душе.       – Прости, Сынмин-а, – жалобно протягивает он. – Времени совсем нет.       Руки исчезают с плеч, оставляя неприятный холод и пустоту. Но тут же отодвигают стул подальше, пока Сынмин низко наклоняется, почти касаясь чужого лба, и шепчет так тихо, внутри все переворачивается:       – Ты же... еще работаешь?       – Хотел кое-какие хвосты по сведению закрыть.       – Я... могу помочь?       Чан узнает этот тон – выучил наизусть. Жаль до сих пор мысли не умеет читать. Он точно не предполагает, чего хочет Сынмин, но просто доверяется, падая в темноту его глаз, где уже пляшут дьявольские огоньки.       – Да. Если хочешь.       – За тем и пришёл.       Абсолютная честность обезоруживает. Еще несколько минут назад он отчитывал Чана, а сейчас мурлыкает и облизывается диким котом. Двойственность завораживала и манила.       – Подушку не забудь подложить.       Сынмин быстро обходит кресло, берет ближайшую подушку и возвращается, устраиваясь на чужих коленях. Медовая кожа вблизи кажется еще слаще. Он ерзает, словно специально и лениво целует, покусывая нижнюю губу.       – Не знаю, что ты задумал, – вдыхает Чан, краснея. – Но можно без рта. Ты же... бережешь голос.       – Я сам решу. – Упрямый. – Просто не отвлекайся, а то мы тут до утра застрянем.       Сынмин сжимает чужое бедро и наклоняется вплотную, чтобы снова томно поцеловать. Вкус мятной пасты заставляет издать смешок – подготовился. Он прикусывает шею, залезая рукой под футболку и сжимая соски, и вот Чан уже откровенно стонет в его рот.       Довольный собой, Сынмин оставляет пару поцелуев и спускается на пол, подкладывая под колени ту самую подушку. От одной мысли, что сейчас он сидит между ног Чана, почему-то особенно остро коротит. Словно сейчас может зайти кто-то из стаффа обсудить внесение последних изменений, не замечая прятавшегося под рабочем столом Сынмина, который туда явно залез не людей попугать. А заняться чем поинтереснее.       Чан слегка приподнимается, помогая стянуть с себя штаны вместе с бельём и довольно выдыхает. Сынмин хихикает и трется щекой о член, облизывая текущую головку. Чан не заметил, когда успел так возбудиться. Он тянется погладить по щеке, но Сынмин брыкается как своенравный жеребец.       – Не отвлекайся, я все сделаю.       Чан переводит взгляд на экран и вводит пароль. Он с трудом подавляет зарождающийся в груди стон, чувствуя чужие губы на бедре, чуть ниже живота. Не думать, как старательно Сынмин вылизывает его, чуть ли не утыкаясь носом в мошонку, языком доходя до колечка ануса, довольно… проблематично.       Когда член погружается в чужой тёплый рот, Чан вздрагивает и, прокашлявшись, упорно щелкает мышью, пересматривая записанный материал. Он вообще открыл в себе новую способность – иногда после секса он становится плодотворнее. Особенно, если они быстро отсосут друг другу в душевой или гримерке. После его накрывал особый прилив сил, сподвигающий на новые свершения. Сынмин не просто сносил голову, он еще и туда закидывал мысли и идеи, осознанно или нет. И Чан знал, что на одном сексе они бы долго не продержались – их связывало нечто большее. Стоило бы об этом поговорить, но они затыкали друг друга быстрее, чем успевали вспомнить об этой теме.       Чан запрещает себе опускать глаза даже на секунду, потому что, увидев большие, просящие глаза и губы, обхватывающие его член, он не сдержится и трахнет рот Сынмина. Яростно, быстро, без контроля. А у них все еще есть расписание и работа. И он сам велел беречь горло. Изредка слышно, как Сынмин тяжело дышит и пыхтит, стараясь вообще не двигаться. Он будто переносит свое терпение во все сферы жизни. Буквально.       Если спроси Чана, как прошли последние полчаса, он едва ли что-то ответит. Он честно проработал некоторые моменты, которые планировал закончить, всеми силами не обращая внимание, как чужое дыхание щекочет лобок, как пальцы сжимают бедра. Как, черт возьми, прекрасен теплый рот Сынмина. Как хочется толкнуться, создать хоть какое-то движение, чтобы облегчить пульсирующее возбуждение. Чан хватается за последние ниточки разума, чувствуя себя скорее запутавшейся мухой в паутине хитрого хищника. Но он и рад в нее попасть, только не может нормально насладиться сладкой ловушкой.       – Я закончил.       – Правда? – Сынмин выпускает член изо рта с таким пошлым хлюпаньем, что Чан уже ни в чем не уверен. – А мне кажется, еще нет.       Он вытирает рот и остервенело обхватывает ладонью блестящий от слюны член.       – Блять, Сынминни... – не сдерживаясь, стонет Чан и машинально двигает бёдрами навстречу.       – Я же обещал о тебе позаботиться, хён.       Лицо его раскраснелось, шея мокрая, а волосы забавно растрепались. И он все еще выглядит как самый греховный сон – бешеный и сносящий голову. Сынмин прищуривается и активнее двигает уже двумя ладонями, создавая сладостное трение. Чан окончательно теряется, отпуская контроль и скулит, царапая ручки кресла. Ему хватает пары минут и миллиона прикосновений, чтобы громко кончить на самые блядски красивые руки в мире с именем Сынмина на устах.       Тот же очень быстро успокаивается и, словно очнувшись от наваждения, кряхтя, встает, чтобы достать салфетки. В свойственной ему спокойной манере вытирает дочиста сначала разнеженного Чана, а потом и себя. Чан бы не удивился, если бы он сейчас попрощался и пошел домой, но вместо этого Сынмин снова залезает к нему на колени и утыкается носом в шею.       – Так хочется меня оседлать? – насмешливо спрашивает Чан, когда в в голове перестаёт вибрировать от накатившего оргазма, а дыхание выравнивается. Он гладит Сынмина, лениво целуя влажные, розовые щеки, линию подбородка, переходя к распухшим губами.       – А тебе так хочется вылизать мой рот после того, как я облизал твой член?       Словно в подтверждении слов, Чан упрямо сминает чужие губы, толкаясь языком внутрь. Сынмин с удовольствием отвечает, прижимаясь сильнее. Кажется, воздух вокруг искрит, и еще немного, и вся техника выключится от перенапряжения.       – Как тебе идея поехать ко мне и нормально поесть? – хрипло предлагает Сынмин, нехотя отрываясь. – Или хотя бы чай попить.       – Почему к тебе?       – Ты все прослушал. – Сынмин щелкает его по носу, снова превращаясь в веселого провокатора. Но продолжает мягче. – Я купил твой любимый чай. И постирал простыни с тем порошком, что ты советовал.       – Тогда согласен.

***

      Больше страстного Сынмина, Чан любит вот такой образ – домашний, без макияжа и напускной вежливости. Естественный. Расслабленный. Спокойно расставляющий тарелки и контейнеры с заказанной едой. Когда Чан попытался помочь, он слегка ударил его по локтю.       – Сиди смирно. Я сам.       Чан хихикает, но руки убирает. Они засели на небольшой кухне совместной квартиры Сынмина и Феликса. Ночь уже заявила свои права, заботливо укутав город в темно-звездный кокон. На улице кипела жизнь, а они просто неспешно ели, наслаждаясь каждым вкусным кусочком мяса с овощами и рисом. Тишину прерывали лишь скрип стульев, стук палочек и их дыхание. Такие моменты всегда приносили Чану абсолютную радость, и потом он бережно хранил их в памяти. От сытного ужина он довольно жмурится и потягивается.       – Спасибо. Мне это было нужно.       – Ты про согревание члена или еду? – абсолютно серьезно интересуется Сынмин. Холодный чай попадает не в то горло, и Чан закашливается, прикрывая рот. – Только не умирай, пожалуйста.       – Ну раз ты просишь, я буду жить вечно.       Странно есть, когда вокруг не беснуются другие, перекрикивая друг друга в споре или обсуждая, кто куда успел сходить и посмотреть в свободный день. Странно есть не одному, когда быстро впихиваешь в себя абсолютно неострую лапшу, чтобы скорее вернуться к работе. Странно, когда колени двух людей соприкасаются, а они этого даже не замечают.       – Будешь? – Сынмин протягивает рыбный пирожок, а Чан, как самый послушный, хороший мальчик тянется к угощению и кусает. Вкусно. И уютно. Впервые за долгое время он никуда не спешит. Да и не собирается.       – Иногда мне кажется, что было бы проще съехаться.       Чан замирает, прислушиваясь, не показалось ли ему?       – Ты же не любишь видеть меня утром, – произносит он осторожно, внимательно рассматривая Сынмина. – И режим у нас разный.       – Я бы смирился с этой участью.       Смирился неприятно мажет, заставляя содрогнуться. То, чего Чан уж точно собирался избежать – чтобы их отношения превратились в привычку, обычную серую рутину. Ему хватало борьбы за островок яркого счастья, не покрытого напрягающими обязательствами и стрессом. А Сынмин был светом. Его спасением из пучины рабочих дней и непрекращающихся мыслей о прошлом и будущем.       Чан аккуратно касается чужого плеча, не сильно надавливая.       – Люди живут вместе не чтобы терпеть друг друга. А потому что они хотят быть вместе. Буквально. Делить разные моменты, завтракать, ужинать.       – Заботиться, – продолжает Сынмин.       – Заботиться, да. И съезжаются, когда оба к этому готовы и осознают все риски и последствия. Ну… – Он вдруг смущается. – Если мы говорим именно о партнерах.       – Я понял.       – А я нет. – Чан упрямо мотает головой, не отводя взгляда. – Мы же этот вопрос не обсуждали.       Сынмин как-то обиженно косится, скрещивая ноги, и смотрит в пустую тарелку. Он часто так выключается из разговора, не мигая, и нужно аккуратно коснуться локтя или пощелкать перед лицом, чтобы вернуть его обратно.       – Я бы с тобой просто так не спал. Думал, это и так понятно, – выпаливает он быстро, проглатывая окончания слов.       Сынмин умеет обезоружить всего парой фраз. Ему порой не нужны длинные монологи, он бьет напрямую. Может, конечно, вертеться как уж на сковородке, когда просто нет желания говорить вслух, но если нужно – стрелы летят в цель.       Сынмин натягивает рукава домашней толстовки – он всегда так делал, когда пытался спрятаться в своем уголке, собирая мысли воедино. Чан пытается завлечь его в объятья, но тот бодает его в плечо.       – Сынмин…       – Теперь я чувствую себя неловко. Пришел в студию, согревал твой член, потом довел до яркого оргазма. Я вообще собирался именно о переезде поговорить. Точнее… – Он кривится, сжимаясь в комок. – Я думал пожить совсем один. Да и я в целом живу, потому что Феликс пропадает с Чанбином по делам любовным, ты пропадаешь с Чанбином по делам рабочим.       Его прорвало, словно плотину и Сынмин не мог остановиться. Все говорил и говорил, выстреливая в воздух наболевшими моментами.       – Но потом я решил, что мы могли бы и вместе, – заканчивает он неуверенно и прячет взгляд.       – Ты правда хочешь? – осторожно спрашивает Чан, убирая темные пряди, невзначай касаясь родинки на ухе.       – Ты знаешь, я бы не стал говорить вслух, если бы не был уверен. Да, ты продолжишь сидеть в студии допоздна, поздно просыпаться. Я продолжу вставать рано и чистить зубы сто раз за день. Мы останемся при своем. Зато тебе будет к кому возвращаться домой.       Домой. Чан не всегда задумывался, какой смысл вкладывает в это слово. Дом – это Австралия, где его ждет семья, Берри, жаркое солнце и лижущий пятки океан. Дом – это его личная комната, обставленная с особым вниманием, где он может сбросить маску и быть собой. В его планах домом будет место, где можно собрать друзей. Теплое, родное место.       И Сынмин тоже стал своеобразным домом. Потому что он вот так поздно мог покормить, занести еду в студию, пожелать здоровья, если Чан приболел, позволить выплакаться, если нужно. Он позволял ему быть слабым, снять груз вечной ответственности. Чан осторожно обнимает его, вдыхая любимый аромат. Ему не хочется терять их близость, не хочется причинять Сынмину боль.       – Хочешь, я буду называть тебя своим парнем?       – Господи, Чан! – возмущается Сынмин, ладонью хлопая по его бедру.       – Если попросишь, я могу. Приходить к тебе могу. Проводить время чаще могу, – он шепчет сокровенно, не позволяя Сынмину отстраниться даже на сантиметр. – Если тебе будет комфортно жить со мной, я подумаю, что можно сделать. Даже никому необязательно рассказывать. Ну, фанатам.       Сынмин фыркает в чужое плечо и трясется от смеха.       – Тогда придется привирать в Бабле.       – Переживут. Да и не узнают. – Чан быстро целует его в висок. – И лучше не молчать, а все говорить, помнишь?       – Тебя от музыки не отвлечешь лишний раз, – жалуется тот и тычет под ребра. – Не буду же я это спрашивать во время секса.       – Эй, мы часто говорим во время секса!       – Не смей мне так предложение сделать. – Чан почти вскрикивает от притворного шока. – Ладно, шучу, шучу.       Они не загадывают далеко на будущее, точно не зная, что случится потом. Но сейчас они, два перфекциониста, преданных своему делу, есть друг у друга. Чтобы поддерживать. Чтобы помогать. Чтобы заботиться.       – Спасибо, что рассказал.       Сынмин завозился, как настоящий щенок, и положил подбородок на плечо.       – Люблю тебя.       Этих слов достаточно, чтобы жить дальше. Спокойно и без тревоги. Чан уверен, что потом они еще поговорят. Даже если Сынмин вдруг передумает, испугается своих предложений, он не оттолкнет и все еще будет прижимать к себе. Потому что он ему нужен как воздух.       – Как думаешь, Феликс будет громко кричать, если мы разворошим его кровать? – загадочно рокочет Чан, прикусывая Сынминову мочку уха.       – Это еще одна причина переехать. Иначе он меня сам выкинет с вещами.       – Он не такой жестокий.       – Ты забыл, какой Феликс в гневе, – прыскает Сынмин и ойкает, когда чужие ладони сжимают ягодицы, торопливо бормоча: – Надо помыть тарелки! Чан! Меня правда из дома попрут!       Но Чан его уже не слушает, а привычно закидывает на плечо, чтобы унести куда подальше, запереться от всего мира и залюбить до вспышек без глаз и новых, диких стонов. Это то, чего ему сейчас хочется.