Pick me up at six

      Чжун Хи проснулась в один момент, пока игроки доедали выданную им стрепню. Пот заползал по вискам, сбившийся вдох рвался из груди, а в горле оставался солоноватый привкус пюре, несъеденного час назад. Тень сна ещё держала её за щиколотки. Она медленно приподнялась, обняв живот ладонями — как будто могла таким жестом оградить того, кто внутри, от кошмаров снаружи.       — Нельзя тебе волноваться, деточка, — раздалось сбоку, хрипло и с легкой усмешкой.       Старуха в рубашке с чужого плеча, держала в пальцах кружку с чем-то теплым и, должно быть, горьким. Номер 149 на груди почти стерся.       — Малыш всё чувствует. Всё скоро закончится.       Она положила руку на плечо Чжун, потом аккуратно — на округлившийся живот, как будто вновь принимала роды, как делала всю жизнь. Они знали что срок уже близится и жизнь становилась всё более невыносимой под гормонами.       — Вот уже скоро. Мы встретимся у нас дома. Обязательно. Я жду вас как гостей, — добавила она чуть тише.       Чжун ничего не ответила. Просто кивнула, сжала губы.       Рядом уже стояла Хён Джу — босая, с растрёпанными волосами, в тени казавшаяся моложе, чем была. Её рука нашла руку Чжун — и осталась там. Поглаживала большим пальцем костяшки, медленно, будто заклиная тревогу.       — Это только сон, — тихо сказала она. — Ты проснулась, и всё остальное останется там.       Она наклонилась ближе, щекой почти касаясь лба Чжун.       — Обещаю, кошмар скоро закончится.       Чжун, всё ещё дрожа, посмотрела на неё снизу вверх, словно ища утешения в лице, которое тоже слишком многое пережило.       — Заберёшь меня в шесть утра? — прошептала она. — До того как мне испортит настроение этот… — она не договорила, но Хён поняла. Он.       — Обязательно, — ответила та. — Не думай о плохом.       Молча посидели. Где-то вдалеке скрипнула железная дверь, и обе вздрогнули, опасаясь, что это вновь явились люди в масках.       — Ты видела рассвет в Канныне? — вдруг спросила Хён.       — Нет, — покачала головой Чжун.       — Тогда я обязательно тебе его покажу, — выдохнула Хён, с силой сжав её пальцы, будто сама хотела зацепиться за это обещание. Хоть за что-нибудь, что будет после. …это называлось игрой в прятки, но на деле всё напоминало настоящую охоту.       «Овцы» в синих комбинезонах — слабые игроки.       «Волки» — в красном — охотники.       Пространство было лабиринтом: коридоры без окон, закрытые комнаты, лестницы, тупики, странные зеркала. В каждой двери — замок. У овец были ключи, у волков — время и оружие.       Оглушительный сигнал. Свет мигнул, и всё началось.       Хён Джу схватила Чжун Хи за руку и потащила за собой. Позади бабушка-акушерка, тяжело дыша, ковыляла за ними, зажав в кулаке ключ.       — Сюда! Быстрее! — крикнула Хён, почти волоча беременную.       Комната, щелчок — ключ подошёл. За спиной раздался приближающийся топот, будто волки уже чуют их запах.       Они захлопнули дверь. Дышали часто, как мыши в норе. Комната была пуста, кроме двух дверей — в противоположных концах.       Они бежали. От комнаты к комнате.       Позади — крики ужаса. Кто-то из овец пойман. Кто-то не успел. Кто-то крикнул и замолчал. А в их ушах — стук крови и отчётливое: бежать, бежать, бежать.       Они наткнулись на решётку. Один ключ не подошёл. Второй — тоже. Бабуля, дрожащими пальцами, вставила третий. Щелчок. Дверь пошла вверх. И в этот момент за спиной раздалось:       — Стоять.       Один из волков. Игрок 120 метнулась вперёд, прикрывая Чжун.       — Беги!       Металл сверкнул раньше, чем он появился целиком. Хён Джу поймала отблеск клинка боковым зрением — и уже разворачивалась, ступня скользнула в сторону, колено амортизировало вес.       Волк бросился резко, по-военному: нож у пояса, короткий выпад снизу-вверх, в печень — чтобы с первого удара. Она отшатнулась, но кончик лезвия всё-таки задел, вскрыл ткань комбинезона и кожу на правом боку. Тёплая кровь сразу залила пояс.       Боль была как сигнал. Хён перехватила его руку. Левая ладонь обхватила запястье, а правая — под локоть, и коротким движением вниз она попыталась выбить оружие. Он не отпустил. Придвинулся вплотную, пнул её в колено, и она потеряла устойчивость.       Они рухнули на пол вместе.       Она зажала его руку между своими предплечьями, навалилась всем телом, уперлась коленом в его грудную клетку, не давая подняться. Он бил её свободной рукой по ребрам, по челюсти — удары глухие, тяжёлые, без техники, но с массой. Лицо дернулось в сторону, губа лопнула. Она сплюнула розоватую слюну, чуть смешавшуюся с кровью, зашипела — и подтянулась ближе.       Лезвие снова пошло вверх. Она перехватила кисть, развернула руку внутрь, так что локтевой сустав пошёл в обратную сторону, и дернула с хрустом. Нож упал.       Он заорал. Как настоящее пойманное животное.       Она не дала ему и секунды: перекатилась вбок, за его спину, как на тренировке. Правая рука обвила его горло, локоть лег в ямку под подбородком. Левая пошла на затылок, захватила затылочную кость, пальцы в волосы.       Он захрипел, инстинктивно стал дёргаться, искать точку опоры, пытаясь ударить её затылком, сбросить, но она уже бессмысленно. Пятки упёрлись в пол.       — Ублюдок, — прошептала она.       И резко дёрнула.       Позвоночник в шее треснул, как сухая ветка. Всё тело волка вздрогнуло. Он обмяк.       Она отпустила.       Лежала несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как руки дрожат — не от страха, а от ярости, от того, что слишком много раз в жизни приходилось защищать себя, доказывать, выживать. Как будто всё внутри потихоньку выливается наружу: адреналин, страх, что-то ещё — старое, ржавое, давно забытое.       И вдруг — резко — вспышка. Грязная. Как лампа в ванной, где облуплены стены.       Женский крик.       Такой близкий, что вздрогнула.       Как эхо внутри черепа.       — Не могу поверить! Что ты за человек? Ты что, хочешь, чтобы тебя звали… она?!       Комната, где стояло бельё на просушке. Запах порошка, влажных окон. Голос, срывающийся на визг. Жена. Та, что знала его с двадцати. Та, что родила дочь. Та, что однажды сжала в пальцах фотографии, где он впервые позволил себе быть собой. Разорвала. Как будто рвала его самого.       — Смотри, что ты сделал! Ты убил его! Моего мужа!       Он тогда стоял, не шевелясь, в униформе, с волосами ещё короткими, с голосом чужим даже себе. Молча. А потом её руки — кулаки — начали стучать по груди, по лицу, по плечам. Не как у врага. Как у умирающей. Он не отбивался.       Как же это произошло?       Дыхание у него было сбитое, будто знал, что сейчас начнётся. Всё в нём уже это знал: по тону голоса, по шагам, по тому, как хлопнула дверь. Она вцепилась пальцами в ворот рубашки, дёрнула вперёд, и ткань, треснув по шву, обнажила его ключицы. Он чуть наклонился вперёд от рывка, не сопротивляясь, словно признал — да, всё это заслужено, всё правильно.       — Ты издеваешься надо мной? — прошипела она, но ответа не ждала.       Первый удар был по лицу — тыльной стороной ладони, с размаху. Голова у него резко дёрнулась в сторону, щеку опалило, как будто плеснули кипятком. Второй удар пришёлся в висок, и он ощутил, как в правом ухе отозвался звон. Он пошатнулся, опёрся плечом о стену, но всё ещё не поднял рук. Только смотрел на неё — не в глаза, а сквозь. Туда, где когда-то была любовь. До этого признания…       Она ударила кулаком — в грудь. Потом ещё. Левое плечо, нижние рёбра, бок. Он сгибался, морщился, но не закрывался. Ни один его жест не был защитным. Он не отталкивал, не уворачивался, только дышал. Каждый удар разрывал страницу общего прошлого, вырывал куски брака, семьи, уважения.       — Ты убил его, — повторила она. И ударила кулаком в челюсть. — Ты убил мужчину, которого я знала. Что скажут другие? Что ты скажешь нашей дочери?       Кровь из рассеченной губы капнула на подбородок. Он сглотнул, чувствуя соль. Хотел бы закричать, объяснить, сказать, что он не мёртв — он просто другой. Но бессмысленно. Всё, что когда-то было мужественным, теперь стало преступным в её глазах.       — Ответь!       Она пнула его ногой — в живот. Он согнулся пополам, упал на колени, одной рукой опёрся о пол, вторая соскользнула по кафелю, пытаясь найти опору. Дыхание сбилось. Он слышал, как она плачет — но это были не слёзы боли. Это был вопль о предательстве, об отчаянии, о невозможности вернуть «того самого».       Она схватила его за волосы, дёрнула голову вверх. Её пальцы впились в корни, в кожу. Глаза встретились. В её — злость, в его — пустота, почти мольба. И вдруг ладонь снова сжалась в кулак — удар прямо в нос, резкий, с прямой подачи. Голову отбросило назад, плечи качнулись, он упал, скользя по стене. Под затылком осталась тёплая влага — кровь, возможно. Или пот. Или всё сразу.       — Ты — не он. Обманул нас, бросил. — Голос её дрожал. — Ты — больше никто. Я не дам тебе видеться с Союн.       Он остался лежать. Не двигался. Не потому что не мог — потому что не хотел.       Она вышла из кухни, не оглядываясь. Слёзы текли по её лицу, по щекам, по шее, исчезая в вырезе кофты. Дверь за ней хлопнула глухо, оставив его в тишине.       Он лежал. Долго. Смотрел на тень от своей руки, вытянутой на полу. Тень, в которой невозможно было разобрать, мужская она или женская.       И вот теперь — труп у ног.       Рука болит. Рот полон крови.       Она смотрит на ладони. Та же кожа. Те же пальцы. Только теперь — это её руки. Никто не имеет права сказать иначе.       — Всё закончилось.       Она не знала, кому именно сказала это: волку, жене, или себе шестилетней, той, что боялась смотреть в зеркало.       Она посмотрела на нож. Не подняла.       Не нужно больше. Она уже знала, что может.

***

      Последняя дверь дрожала в проёме, Хён толкнула её, чувствуя, как кровь стекает по боку, горячая и липкая. За ней — тепло. Не фигуральное, не душевное — настоящее, почти домашнее. Ткань натянута на полу, самодельные покрывала из одежды, странно чистый воздух.       — Вы здесь, — выдохнула она.       Бабушка-акушерка сидела на коленях, в руке у неё окровавленная тряпка. Рядом, обессиленная, лежала Чжун Хи. На её груди — новорождённая, крошечная, сморщенная, с ещё закрытыми веками и дрожащими губами.       — Ребёнок в порядке, — сказала бабушка.       Хён подошла, медленно, будто боялась нарушить этот маленький остров покоя.       — Как её назвали? — спросила она, присаживаясь на корточки. Ладонь дрожала.       — Союн, — прошептала Чжун Хи, с трудом улыбаясь.       Имя кольнуло. Простое. Тёплое. Ничего героического. Просто имя. До боли знакомое имя собственной дочери Хён. Которая уже давно не общается с отцом…       Хён смахнула слезу, самую что ни на есть настоящую. Не спрятанную. Наклонилась, прикоснулась губами ко лбу девочки. Её кожа была горячей, живой, как ответ всему мёртвому, что окружало их.       — Спасибо, — только и смогла сказать она, почти беззвучно.       Но этот момент не продлился.       Где-то совсем рядом раздались крики. Не от боли — от паники. Потом — звуки шагов.       Женщина в пожилом возрасте поднялась резко. Хён уже схватила покрывало, чтобы обернуть ребёнка.       — Их двое, — сказала старуха. — Волки. Приближаются.       — Уводите их, — твёрдо сказала Хён, вставая. — Немедленно. Через ту дверь, в вентиляционный коридор. Держите ребёнка крепко.       — Мы не оставим тебя, — сказала Чжун, хватая её за руку. Пальцы — слабы, но достаточно упрямо вцепились в рукав.       Хён посмотрела на неё. Не как на игрока. Как на единственную, кто всё понял, не спросив.       — Я со всеми разберусь. Вернусь.       Она выпрямилась, уже готовая уходить. Чжун Хи едва слышно бросила ей в спину:       — Ты обещала показать мне рассвет в Канныне…       Хён замерла на долю секунды. Не повернулась.       — Обещала, — тихо ответила она.       И исчезла в коридоре.       Пять минут.       Пять долгих, жгучих минут.       Бабушка дышала тяжело, волоча за собой импровизированную сумку с остатками одежды. Чжун прижимала Союн к груди, лицо её оставалось сухим — но глаза не моргали. Она смотрела в пустоту, как будто также ждала, что Хён вынырнет из неё.       Но вместо шагов — голос.       Из динамиков.       — Игрок номер 120. Ликвидирован.       Новоиспечённая мать зажала рот ладонью, чтобы не закричать. А та сжала плечо молодой матери.       — Всё, — сказала она. — Она… всё сделала.       Коридор тянулся, как змея. Хён Джу бежала, сжимая в руке металлический обломок, найденный в трупе, заменяющий оружие. Боль в боку от старой раны пульсировала с каждым шагом, но она не останавливалась. Её дыхание рвалось — не от страха, от злой решимости: довести до конца, отвлечь на себя.       Она сбивала след. Однако недолго.       Поворот — и сразу удары. Двое.       Они вышли синхронно, красные накидки, лица измазанные в крови. Один ударил по плечу — резкий прыжок, сбоку. Звук треска, будто щёлкнула кость. Она пошатнулась, не успела сгруппироваться — второй удар пришёлся в колено.       Ноги подломились. Она упала, тяжело, с глухим стуком затылком об пол. Оружие вылетело из руки, отскочило далеко. Один из волков подошёл ближе, молча, без пафоса. Прижал её лопатками к полу, второй заломил руки.       Она задыхалась. Лицо в пыли. Попыталась дёрнуться, — в ответ получила удар в живот. Не кулаком. Тяжёлым ботинком. Всё внутри скрутило, изо рта вырвался сдавленный стон. Второй удар — под рёбра. Дыхание исчезло полностью.       Один из них навалился сверху — коленом в грудь. Щелчок в груди. Что-то треснуло внутри. Глаза затуманились. Она хрипела, но даже хрип — беззвучный. Слёзы не от боли — от невозможности дальше что-то сделать.       Удар — в лицо. Потом ещё один. Губа лопнула. Кровь залила подбородок. Зубы впились в внутреннюю сторону щеки.       — Где же твой ключ? — тихо спросил один. Без эмоций. Так обращаются с мясом.       Хён посмотрела в их сторону. Руки больше не слушались, не было сил сопротивляться. Она захрипела — голос рвался. Но не плакала.       Удар в висок. Тишина.       И тогда, когда сознание начало уходить — внезапно всё затихло. Боли как будто уже нет. Только глухой шум, отдалённый. Исчезло всё — стены, лица, пыль. И на этом фоне — чей-то голос.       Тихий. Тёплый.       — Заберёшь меня в шесть?       Хён не открывает глаз. Только чуть дёргаются губы. Будто хочет ответить.       И тогда — последний удар.       Тяжёлый. По затылку.       Тело дёрнулось один раз — и замерло.       А где-то в коридоре младенец в первый раз зашевелится в объятиях матери, и Чжун Хи обнимет её крепче, не понимая, почему вдруг захотелось плакать.       Хён умерла одна.       В теле, которое ненавидела.       В теле, в которое её заперли.       В лабиринте, где никого не волновало, кто она на самом деле.       Но она осталась собой — даже там.       И быть может однажды, на рассвете — кто-то другой скажет маленькой девочке по имени Союн:       «Твоя тётя спасла тебя. И однажды ты увидишь тот рассвет. В Канныне. За неё».