Дар Афродиты

Звонкий смех разрезает тишину с силой брошенного во врага лезвия. Юнги оборачивается, пытаясь найти источник звука, и натыкается взглядом на стайку юных жриц. Он видит четверых — все ладненькие, стройненькие, в полупрозрачных одеждах, которые совершенно не скрывают изящества идеальных тел. Он невольно облизывается, пробегая взглядом по блестящей бронзовой коже, и думает: «Как хороши дети Афродиты». А потом появляется пятая жрица. Самая красивая. Она приковывает к себе взгляд не только Юнги, но и всех находящихся на площади случайных людей. Её движения мягки и плавны. Талия тонка, бёдра налиты сочной силой, а острые ключицы блестят от золотой краски. Стоит жрице повернуться, и Юнги замечает явное отличие от других. Она не столь… худая? Или же дело в практически отсутствующей груди? Юнги засматривается, пытаясь понять, что именно не так с этой жрицей, когда к нему подходит давний друг. — В этом году в храм приняли всех, кто отмечен взглядом Афродиты, — Чонгук складывает руки на груди и тоже смотрит на суетящихся жриц. Те застыли рядом с цветами и теперь выбирают, какие бы купить, чтобы сплести украшения на голову. — Всех? — Да, всех, — Чонгук хмыкает, а, осознав, что Юнги слишком очарован изгибом поясницы той-самой-пятой жрицы, добавляет: — Ну, и женщин, и мужчин. Сам понимаешь, что когда Афродита благословляет кого-то, то у этого человека нет иного пути, как стать жрицей. О, Юнги знает об этом. Даже мужчины, попавшие под взор самой любвеобильной из богинь, пусть и остаются внешне сложенными, как мужчины, в некоторых частях тела всё же напоминают женщин. Юнги это никогда не смущало, но и не сказать, что он когда-либо знакомился со столь одарёнными людьми лично. Взгляд, ни на миг не отлипающий от привлёкшей его внимание жрицы, наконец заканчивает блуждать по статному телу, и теперь очевидно как день: это мужчина. Бёдра более мощные, а талия, пусть и невероятно тонка, всё же крепка — такую не страшно сжимать с силой и присущей Юнги жадностью. Его интерес становится только сильнее. Хочется подойти и познакомиться, но правила таковы, что инициировать общение могут только жрицы. Надежды на то, что хоть одна из них соизволит поговорить с мистием, чья работа заключается в том, чтобы убивать по заказу, практически нет. — Я слышал, что Верховной Жрице требуется помощь, — словно прочитав мысли, вкрадчиво делится Чонгук. Его голос кажется совершенно незаинтересованным, но хитрые нотки то и дело мелькают между слов. — Уж не знаю, подойдёт ли для такой работы мистий, но, возможно, это даст тебе повод познакомиться со жрицами. — Ты лучше меня знаешь, что они не заговорят… — Просто покажись им, пусть они хотя бы заметят тебя. Как-никак у мистия слишком мало поводов появляться в храме, а когда ты придёшь — внимание каждой жрицы будет приковано к тебе. Юнги очерчивает взглядом изгиб наклонившейся жрицы. Полупрозрачное белоснежное одеяние совершенно не скрывает мягкой впадинки между ног — они всегда ходят без белья, но собравшиеся складки скрывают самое интересное. В груди зарождается клокочущий звук, который приходится проглотить, чтобы не распугать всех вокруг. Он сам только вернулся с задания. Всё ещё грязный, не вымывшийся, потный, со следами крови на груди. Костяшки рук сбиты, а бровь рассечена. Не самый лучший вид, чтобы знакомиться со жрицами, но… когда та самая оборачивается и её медовые глаза встречаются с глазами Юнги — в них мелькает интерес, сопоставимый по силе с первобытным огнём. — Она точно подойдёт к тебе, — Чонгук тоже замечает их переглядывания. — Иди так, многим жрицам нравится… внешняя животность. — Ты назвал меня животным? Чонгук хмыкает и с силой толкает Юнги в плечо, понукая идти за жрицами. Те закончили с цветами и сейчас двигаются в сторону храма. Та, пятая, время от времени оглядывается, словно хочет убедиться, что мистий не сбежал. Её подруги-жрицы хихикают и явно подтрунивают. Юнги не мастер читать по губам, но нетрудно догадаться, что их шутливые речи попадают прямо в цель — жрица с мужской фигурой то и дело краснеет, время от времени вздрагивая. Но оборачиваться не перестаёт. Юнги позволяет жрицам зайти в храм первыми, выжидает пару минут и идёт сразу к Верховной. Джин, одетый ничуть не целомудреннее своих послушниц, стоит около куста с розами и что-то прытко записывает в свиток. Получается у него не слишком хорошо — перо то и дело пронзает бумагу, а буквы то подпрыгивают, то скукоживаются, не оставляя и шанса быть прочитанными. — Я слышал, что в храме не помешает помощь мистия? — без неуместной прелюдии начинает Юнги. — Ох уж эти слухи, — Джин недовольно цокает и разворачивается, чтобы продолжить гневную речь, но осекается. Они знакомы. — Ах, это ты. Что же, тогда да, и правда помощь не помешает. — Другому отказал бы? — Смотря кто этот другой, — прикрыв ладошкой рот, хихикает Джин. — Порой я и кузнецу могу разрешить зайти в храм. Чимин! Юнги втайне надеется, что это имя именно той, пятой жрицы, и когда из глубины храма выбегает именно она… Улыбка непроизвольно растекается по лицу, а во рту собирается слюна. Рассматривать практически нагое тело вблизи, прикрытое лишь прозрачной тканью, намного удобнее. Он замечает и тёмные ареолы сосков на груди — она всё же не совсем мужская, мягкая плоть чуть выступает вперёд, маня потрогать; и плотные, сочные бёдра, между которыми скрывается аккуратная киска; и пухлые, просящие поцелуев губы. — Да, Верховная Жрица? — Чимин вскользь смотрит на Джина, сразу же переключаясь на Юнги. Жрица откровенно вздрагивает, стискивая ножки, когда замечает алчный взгляд на своём теле. — Ты хотел собрать лечебные травы у озера, верно? — Джин с любопытством смотрит на них, понимая больше, чем озвучено. — Это мистий Юнги. Он с радостью сопроводит тебя… куда скажешь. И сделает всё, что ты попросишь. Можешь не торопиться и насладиться его помощью во всех смыслах. — Спасибо, Верховная Жрица, — с придыханием благодарит Чимин, а потом ловко хватает Юнги за руку и тянет за собой. Его маленькие пальчики практически утопают в огромной ладони. — Следуй за мной, мистий. Они суетливо пересекают территорию храма, по пути хватая пару корзинок — одна из них сразу оказывается в руках Юнги, — а потом выходят на незаметную тропинку. Он пытается припомнить, куда та ведёт, и перебирает в голове варианты, о чём следует разговаривать со жрицами. Ни одной умной мысли не приходит. Всё, о чём Юнги способен думать — это о блестящих от естественной смазки бёдрах Чимина. Ткани недостаточно, чтобы скрыть реакцию тела, и хуже лишь то, что в какой-то момент она прилипает к низу ягодиц. Это стоит исправить, верно? — Куда мы так торопимся? — Юнги удерживает Чимина на месте и совершенно бесстыдно проводит пальцами под тканью, ощупывая пухлую попку. Задевает подушечками край горячей, влажной киски и с силой ведёт по щели, не проникая внутрь. — Разве Верховная Жрица не разрешила нам… собирать травы весь день? — Разрешила, — Чимин распахивает свой хорошенький ротик и подаётся назад, буквально усаживаясь на пальцы Юнги. — Только вот, мистий, тебе стоит помыться, поэтому мы идём на озеро, но там… вскоре там может быть слишком людно, и нам не помешает успеть занять самое укромное местечко. — Не стоит собирать лекарственные травы грязными, — соглашается Юнги. Ему невыносимо сложно отстраниться от горячей промежности, но, нырнув напоследок глубже в нежное нутро, он убирает пальцы. — Тогда не буду мешать, жрица. Веди. Чимину требуется несколько мгновений, чтобы собраться с силами и продолжить путь. Его бёдра становятся ещё более влажными, а Юнги никак не может перестать думать о том, чем они займутся. Мало какая жрица соглашается заняться сексом сразу — это получают лишь те, в ком прекрасные дети Афродиты уверены до конца, но они точно не против ласк. Пылких, бесстыдных, развратных касаний, которые удовлетворяют не меньше проникновений. — Тут, — Чимин заводит в чащу, и сначала хочется спросить: а где же озеро? Но потом они делают последние шаги и оказываются в неприметном, действительно укромном уголке. Природное углубление подходит как нельзя лучше для того, что они задумали. — Раздевайся, мистий. Чимин отпускает руку Юнги и, повернувшись спиной к озеру, плавно заходит в воду. Не снимает одежду, которая и так ничего не скрывает, а позволяет ей облепить сочные формы. Юнги залипает на то, как белоснежная ткань прилипает к ножкам, а потом и к мягкому, подтянутому животику. Не в силах устоять, он торопливо скидывает броню. Не сказать, что его тело было скрыто — один несчастный наплечник да плотные штаны, подтянутые поясом. Носить рубахи — бесполезное занятие: вечно пачкаются или рвутся, так что он предпочитает быть полуголым. Пусть и не столь откровенно, как любят жрицы. Штаны неприметной кучей падают в одну из корзин, взятых из храма. Юнги замечает голодный взгляд Чимина, прилипший к паху — да, член уже налился силой, но вверх не торчит, скованный тяжестью собственного веса. Толстый, длинный — определённо стыдиться нечего. Жрица румянится, хихикает и, развернувшись, игриво заходит дальше в воду. Окунается и, поднявшись, даёт рассмотреть себя во всей красе. Мокрая ткань облепляет ещё откровеннее, чем сухая обнажает. — Ну же, мистий, не заставляй меня ждать. — Может, мне нравится, когда ты суетишься? — Юнги плавно заходит следом, внутренне ожидая, что вода будет холодной, но нет. Температура идеальная. — Ты тогда становишься похож на взъерошенную птичку, Чимин. Я могу называть тебя по имени? — Конечно, Юнги, — терпение Чимина слишком коротко, потому что, не выдержав его медленного шага — тянет на себя, схватив за руку. Теперь они в центре озерца, но даже на самой глубине вода достаёт лишь до середины талии. — Я суечусь, потому что не совсем уверен, что хочу сделать. — Не уверен? — Ты первый, кто мне понравился настолько, что я попросил Верховную Жрицу позвать меня, если в храм придёт мистий, — Чимин хихикает, проводя ладошкой по широкой груди Юнги и опускаясь ниже, под воду, пока пальцы не смыкаются вокруг члена. — Ты знал меня? — Нет, — движения Чимина неуверенные, но целенаправленные. Пальчики ловко перебирают ствол, взвешивают его, оглаживают то головку, то яички. — Я увидел тебя на площади несколько дней назад и по одежде понял, что ты мистий. Я не смог подойти тогда, а потом… потом ты пропал? — Я отправился выполнять заказ. — Но я всё равно попросил Верховную звать меня каждый раз, когда в храм приходит мистий, в скромной надежде, что однажды появишься ты, — Чимин трепетно прижимается к груди Юнги, не выпуская член из захвата. Его касания столь невинны и милы, что это заводит. — И вот ты появился. — Боги к нам благосклонны, — бормочет Юнги, прежде чем опустить ладонь на шею Чимина и притянуть для поцелуя. Глубокого, жадного, ненасытного. Такого поцелуя, что жрица сразу же несдержанно стонет, вздрагивая в ответ на движения языка, и теряет хватку на члене. Чимин хватается за плечи и порывисто льнёт ближе, толкаясь пахом в пах в инстинктивной потребности утолить зуд между ног. Юнги готов взять юную неопытную жрицу прямо здесь, в озере, но тогда их встречи могут закончиться, а этого он хочет меньше всего. Поэтому, хоть он и подхватывает Чимина под мокрые бёдра, усаживаясь на каменный уступ, на член не насаживает. Опускает горячую киску рядом с напряжённым стволом, продолжая целовать. Юнги вылизывает рот Чимина, оглаживая ладонями плавные изгибы тела. Действительно хватает — крепко, сильно, грубо сминая кожу; скользит под ткань, надавливает на ямочки Венеры на пояснице и раздвигает пальцами половинки ягодиц. Он трогает везде, где только может, наслаждаясь, как совершенно покорно жрица готова отдать всего себя, лишь бы получить внимание мистия. — Я покажу тебе, что делать, — мурчит Юнги, перехватывая тонкие запястья Чимина и направляя руки между их телами. — Готов довериться мне, Чимин? — Да, — Чимин судорожно выдыхает и возвращает пальчики на член. Ощупывает ствол, действуя намного увереннее: скользит подушечками по выпирающим венкам, трогает стык с яйцами и, подчиняясь безмолвным указаниям, смыкает в кольцо под головкой. — Вот так? — Именно, — Юнги убеждается, что Чимин понял, и скользит ладонью между его подрагивающих бёдер. Нащупывает мокрую, пульсирующую щель и оглаживает её. Без спешки, без грубого проникновения — пока что он просто наслаждается мягкостью складочек и жаром дырочки. — Сожми посильнее, Чимини, и не бойся сделать больно. Не сможешь. — Х-хоро-ох-шо. Вода вокруг них хлюпает в такт движениям. Юнги использует звук, чтобы подобрать правильный ритм. Он всё ещё лишь трогает нежную киску: толкается кончиком в налившуюся возбуждением бусинку клитора, с давлением ведёт по щели до дырочки — кружит вокруг, но не проникает. Ему нравится чувствовать, как нетерпеливо ёрзает Чимин в тщетной попытке насадиться на пальцы и упрямо продолжает надрачивать член. Чимин — явно один из лучших учеников Афродиты, потому что, когда Юнги всё же толкается внутрь — высоко вскрикивает, вытягивается, замирает на миг, а потом возобновляет дрожащее движение ладошек на стволе. Стискивает так сильно, как только может — и пальцы, и киску. — Умничка, юная жрица, — бархатное мурчание Юнги, способное напугать любого врага, сейчас призвано лишь для одного — утешить Чимина. — Сможешь двигаться сам? Приподнимаешься на пальце и опускаешься, одновременно работая ладонями. — Д-да… — Разве не прекрасно? Тебе не кажется, будто это мой член находится внутри? Распирает, наполняет твой прекрасный невинный цветочек, и вынуждает течь. Чимин надсадно всхлипывает, кусая губы, но продолжает двигаться. Плавно, вальяжно. Он покачивается всем телом, откровенно наслаждаясь происходящим. Юнги гулко рычит, пуская звук мурашками по бронзовой, местами покрытой золотой краской, коже. — Было бы слишком неправильно преступить через все законы вашего храма, да? — Юнги невесомо целует ключицу. — Поэтому мы воспользуемся другими дарами тел. Я покажу тебе, Чимини, что именно ты сможешь получить, если в конечном итоге выберешь меня. — Я уже в-выбрал тебя. — Не торопись, — Юнги зарывается лицом в сгиб его шеи. Вдыхает сладковатый цветочный аромат и прикрывает глаза. Ему приятно чувствовать вес тела на себе, нравится осознавать, что маленькая, нетерпеливая жрица пытается сделать всё сама, чтобы удовлетворить их обоих. И он не будет мешать. Ещё пару движений. Пусть Чимин попрыгает на пальцах, привыкнет к плотному чувству проникновения, а потом… Когда наступает «потом» — Юнги ломает намеченный ритм и резко вгоняет пальцы в жаркое, влажное нутро. Он добавляет второй палец, одновременно вскидывая таз, скользя между дрожащими ладонями Чимина. — Ах! Свободной рукой Юнги скользит по талии выше, пока не добирается до приподнявшейся из-за возбуждения груди. Она миниатюрная, но это не мешает сжать плотную кожу и стиснуть пальцами сосок. Оттянуть. Растереть чувствительную кожу вокруг. Вжать вставшую бусину как можно глубже в мягкую грудь. А потом опустить на неё раскрытый рот. Обхватить зубами. Прикусить. Пососать. — Ах! Это! Юн-нги! — Чимин взвизгивает, ёрзая на пальцах и пытаясь подстроиться под заданный мистием темп. Он подскакивает — высоко, до самых кончиков — а потом опускается до сочного влажного шлепка. Они частично находятся в воде, но та совершенно не мешает развратно сходиться и расходиться двум телам. — Ох-х-х… Чимин скулит, вертит бёдрами и порывисто стискивает член ладошками. Ему словно хочется отпустить скользкий ствол, но не может себе позволить разорвать столь близкое единение. Юнги тихо хмыкает, ускоряя движение пальцев. Он хочет быть внутри. Хочет вбиваться в развратную киску, разрушить её, наполнить семенем, а потом задержаться до тех пор, пока член опять не нальётся возбуждением. Столь порочные мысли вынуждают действовать на грани возможностей — мышцы на руках вздуваются, бёдра напрягаются, а зубы плотно стискиваются на груди, оставляя первую яркую отметину. — Я! Мне! Ах! Чимин задыхается, теряется в словах, путается в звуках, и срывается на крик, пугающий мирно сидящих на деревьях птиц, когда кончает, заливая пальцы Юнги естественной смазкой. Вязкая, липкая, она быстро растворяется в воде, оставляя лишь воспоминание о первом оргазме трепыхающейся жрицы. — А ты? — Чимин поглаживает всё ещё твёрдый член, растерянно моргая. — Мне... что мне сделать? — У меня есть идея, — хмыкает Юнги и меняет их позицию. Ставит Чимина коленями на каменный выступ, откидывает мокрую ткань одеяния жрицы в сторону, и вбивается членом между бёдер. — Сожми ножки. — Т-так? — Чимин неловко напрягает ляжки, позволяя члену плотно осесть в ложбинке под промежностью. — Ах... т-так жарко... — Сможешь потечь для меня ещё больше? — Юнги скользит пальцами одной руки к киске, чтобы вернуть их внутрь, а второй стягивает ткань с груди и обхватывает её, принимаясь мять. — Сможешь показать, в чём дар Афродиты? Такой мягкий, чувствительный, трепетно-нежный, Чимини. Стоило мне впервые тебя увидеть и больше ни на кого не смог смотреть. Юнги покрывает спину Чимина маленькими поцелуями, неторопливо толкаясь между бёдер. Нащупывает пальцами обжигающую дырочку киски и плавно проникает в неё, подстраиваясь под собственный темп. Сложно оторваться от кого-то настолько невероятно чувствительного, реагирующего на каждое движение — дрожащего, скулящего и отчаянно скребущего пальчиками по камням. — Мы же не хотим, чтобы твоя кожа огрубела, да? — Юнги приподнимает Чимина и теперь буквально насаживает на член, вбиваясь в узкую щель между ляжками. — Ты создан для наслаждения, для любования, для красоты, моя сладкая жрица. Не думай ни о чём другом, кроме меня и цепляйся тоже — только за меня. Договорились? Чимин невнятно всхлипывает. Обшаривает руками пространство вокруг, пока не стискивает запястья Юнги. Жрица откидывает голову назад, в тщетной попытке растечься на надёжном плече. Он весь напряжён: от макушки до пят — натянут, вытянут как струна. Юнги с наслаждением играет на идеальном теле, перебирая пальцами по коже и будоража нежные местечки. Делать нечто подобное, продолжая удерживать Чимина на весу сложно, но приноровившись… Юнги вскидывает бёдра, толкаясь под киской, проскальзывая по ней в единственном желании — излиться на бронзовую кожу. Он не вынимает пальцы из гудящей промежности, наполняя лишь на одну фалангу. Этого очевидно мало, иначе Чимин не пытался бы насадиться, а он ёрзает, пыхтит, пробует опуститься глубже. Такой ненасытный, впервые попробовавший член. Юнги не сможет его ни отпустить, ни отдать кому-то другому. Рыкнув и прикусив голое плечо Чимина, он ритмично вбивается между бёдер, не видя ничего перед глазами. Их застилает алая пелена, а в уши заливается лишь один звук — мелодичные стоны Чимина. Сладкие и напоминающие звон колокольчика. Такие очевидно божественные, что Юнги не сдерживается, когда тело напрягается, яйца подпрыгивают, а из члена выстреливает плотная струя спермы. На пальцах же вновь появляется вязкая смазка. — Да, именно так, — бормочет Юнги, удерживая Чимина на весу, пока его тело содрогается от второго оргазма. — Понравилось? — Д-да… Они плавно опускаются в кажущуюся теперь прохладной воду. Чимин осоловело смотрит по сторонам, не в силах собраться, поэтому Юнги берёт на себя обязанности поухаживать. Смывает с них пот, остатки семени и даже омывает лица. Он смотрит на раскрасневшуюся очаровательную мордашку жрицы, но думает, что хочет нырнуть между бёдер и вылизать их. Вкусить запретный плод Афродиты и насладиться неповторимым вкусом. Чуть позже он обязательно это сделает, а сейчас… Сейчас они медленно целуются обнимаясь. Чимин обхватывает руками шею. Льнёт всё так же тесно — не оставляя меж их телами хоть немного пространства — и шумно сопит, когда они выбираются на берег. — Ах, ну теперь мне надо на солнце, — цокает Чимин, собирая мокрую ткань и насилу выжимая её. Поборовшись какое-то время с одеждой не снимая её, он тяжело вздыхает и окончательно оголяется. — Помоги мне мистий, ты очевидно сильнее. — А твоя нагота заставляет хотеть меня не покидать это озеро. Чимин хихикает и проказливо показывает кончик языка. Они определённо могли бы продолжить, но, стоит признать, паузы помогают сохранить напряжение в зарождающихся отношениях точно так же, как и близость. Порой, расставание даже наоборот укрепляет потребность сближаться. Юнги выдыхает, усмиряя разум, и забирает ткань, по ошибке называемую одеждой. Тонкий шифон легко скручивается, позволяя выжать из себя воду. Приходится даже контролировать силу, чтобы не порвать хрупкий материал. Сделав всё, что требовала жрица — он возвращает тогу обратно. — Прошу, — и теперь Юнги любуется, как Чимин вновь пытается скрыть бронзовую кожу. — Не то, чтобы есть разница, жрица. — Считаешь, что я могу ходить по городу голым? — лукаво спрашивает Чимин. — Так мы сохраняем видимость приличия, но остаёмся верными заповедям Афродиты. — И каковы её заповеди? — Да любой муж может любоваться дарами Афродиты — её верными детьми, созданными для услады взора, — пропевает Чимин, прокручиваясь вокруг своей оси. — Обратил бы ты на меня внимание, гуляй я по городу голым? Захотел бы узнать или же просто воспользоваться, а, мистий? Юнги нехотя должен признать правоту Чимина. Его привлекла мнимая нагота, скрываемая лёгкой тканью. Захотелось сорвать одежду, прильнуть поцелуями к коже, ощутить… причастность. А будь любая из жриц сразу голой — она казалась бы такой же доступной, как и любая девушка из красного переулка. — Сложно спорить с тобой, Чимин, — с улыбкой роняет Юнги и нехотя одевается сам. Натягивает штаны, защёлкивает наплечник. — Так что там по поводу трав? — Я покажу свою любимую поляну, — Чимин хватает Юнги за руку и уверенно тянет за собой. И в этот раз они действительно только собирают травы. Зато в другой, когда Чимин невзначай просит помочь понести вёдра с водой, они застревают у колодца совершенно по непристойной причине. Юнги опускается на колени, закидывает стройные ножки себе на плечи и жадно вжимается лицом в текущую промежность. Они не на главной площади, не среди толпы, но сюда в любой момент могут прийти. И что они увидят? Увидят, как Чимин сидит на краю колодца и выгибается, позволяя себя вылизывать. Его небольшая грудь часто вздымается, а соски торчат так крепко, что приподнимают полупрозрачную ткань. Маленькие ладошки вплетаются в спутанные волосы, то оттягивая за прядки назад, то наоборот — вдавливая в сочную киску. Услышат звонкий голос жрицы, переливающийся подобно самому тонкому пению птиц. Стоны, редкие вскрики и судорожное тяжёлое дыхание, срывающееся с распахнутого рта. Юнги понравилось зацеловывать пухлые губки, кусать их, толкаться языком между, как сейчас, он проникает в мокрую дырочку. Он оглаживает щель пальцами, рядом с интенсивно работающим языком, но спускается ниже, меж плюшевых ягодиц, потому что второй вход не даёт ему покоя так же, как и первый. Шире раздвигает бёдра Чимина, приподнимает попку, подтягивает ближе к себе, и плавно толкается внутрь, выбивая особенно голосистый крик. — Ах! Т-там! — Чимин крупно вздрагивает, сжимаясь обеими дырочками, но очевидно пытается расслабиться. Мышцы, стискивающие язык и пальцы, словно играются с Юнги: то плотно сдавливают, то наоборот — становятся мягче, рассыпаясь перед напором. — М-м-м… д-да, мистий, д-а-а… Юнги порыкивает, довольный тем, что смог удивить свою маленькую жрицу, и напирает на всю промежность. Соскальзывает языком к пальцу, мажа рядом, а потом возвращается поцелуями к киске. Втягивает увеличивающийся бугорок клитора, принимаясь посасывать и растирать самым кончиком рядом, стимулируя новый всплеск выделения смазки. Чимин течёт так, что низ лица, шеи и часть груди уже полностью мокрые — белёсые, переливающиеся на солнце следы не оставляют место воображению. Всем будет ясно, чем они занимались и именно это толкает Юнги действовать напористее. Он грубо обхватывает мягкие плюшевые складочки, вылизывая каждую. Удостоверившись, что на короткое мгновение они будут мокрыми лишь от его слюны — толкается языком внутрь. Палец в попке тоже не замирает в неловкой неуверенности. Юнги ритмично вбивается между тугими мышцами, точно зная, что как у мужчины, пусть и попавшем под взор Афродиты, у Чимина тут есть особенное, отвечающее за наслаждение место. Юнги обласкивает гладкие стеночки, пока не натыкается на искомое. — Юнги! — Чимин подпрыгивает на месте, изливаясь ему на лицо очередной порцией вязкой смазки. Не понятно — кончает жрица или же просто течёт от пронизывающего тело удовольствия — Юнги всё равно не останавливается. — Ты такой мокрый, — Юнги с сочным звуком всасывает киску, нехотя отстраняясь, чтобы полюбоваться раскинувшейся перед ним картиной. — Ты невероятно красивый. — Все д-дети Афродиты красивые. — Ты особенный, Чимин, — в попку толкается второй палец, от чего по коже Чимина проскальзывает ворох мурашек, а кожа бёдер сотрясается от дрожи. — Твоё тело идеально: всё от милых розовых пяточек до грешно распахнутого рта. Посмотри на тебя кто сейчас увидел бы истинный лик богини, потому что ты само совершенство. Бронзовая, обласканная лучами кожа, полные, напоминающие персик губы, и, конечно же, раскрывающийся для моего рта самый сладкий плод любви. Юнги возвращается к киске, размашисто толкаясь в горячую дырочку языком. Собирает сочные соки и жадно глотает. Это лучше любого нектара. Никакой приторной сладости. Чимин пряный, с лёгкой кислинкой, оседающей в горле, и утоляющий жажду лучше любой воды. Невыносимо сильно хочется оказаться внутри. Вбиться по яйца, ощутить, как Чимин умеет принимать в себя толстый длинный ствол, и рьяно вгонять, чтобы в ответ ловить скулящие звуки. Но пока что… пока что в Чимине двигаются только пальцы — ритмично, быстро, без устали. Юнги использует вторую руку, чтобы трахать сразу две дырочки, наполнять их и представлять — там мог бы быть член. Между ног так тяжело, что практически больно. Яйца гудят, тянут вниз, а головка неприятно трётся о шов на штанах. Юнги знает, как это исправить, но ещё рано. Рано… Впрочем, ничего на свете его не остановит от возможности снова использовать полные бёдра на своё усмотрение. Окропить их семенем и потом размазывать по коже белые пятна. Рыкнув, Юнги обратно вжимается в хлюпающую киску и теперь целенаправленно вылизывает, чтобы заставить Чимина кончить. Он действует грубо, несдержанно, позволяя почувствовать всю природную нетерпеливость. Освобождает одну руку и сгребает ножку чуть выше коленки. Натягивает промежность на лицо. Практически не может дышать, но дышит — соками жрицы — и вгрызается в мягкие губки. Последствия не заставляют себя ждать. — Ах! — Изогнувшись дугой, сжав задницей пальцы, Чимин кончает на Юнги, покрывая собой даже волосы, вынуждая тёмные прядки слипнуться. — Ах, мистий… — Мы не закончили, жрица, — со смешком роняет Юнги, поднимаясь с колен. Он подхватывает и переворачивает Чимина, как и в прошлый раз, на озере. Рывком стягивает штаны и ловко вбивается между ног. — Помнишь, что мы уже делали? — Т-такое не забыть, — Чимин тяжело дышит, едва ли связывая больше трёх слов, но покорно стискивает бёдра, позволяя вбиваться между ними. — Ты ненасытный, Юнги. — Что ещё будет, когда мы дойдём до конца. Чимин в ответ только стонет. Он упирается руками в край колодца, на котором сидел и давал себя есть, как самый лакомый плод на свете, а теперь пытается не рухнуть от обрушившегося желания. Юнги жадно впивается поцелуями в изящную спинку, ощупывает ладонями талию и бока, пока не сгребает грудь. Недовольно рыкнув — мешается ткань — он срывает её и прижимается к обнажённому телу. Мнёт, тискает и сдавливает. Оттягивает соски, щипает их и слушает-слушает-слушает переливчатый звон. — Громче, жрица, тебя ещё не все слышат. Чимин отчаянно краснеет от кончиков ушей и дальше — румянец перетекает на покатые плечики, расцветает лепестками между лопаток и оседает где-то на пояснице. Юнги уже не видно, что там — всё его естество рвётся достигнуть желанного финала. Он вгоняет член в мокрую щёлочку, прокатываясь по всей промежности и толкаясь под конец в не уменьшающийся клитор. Каждый рывок рождает новый, неповторимый, звук, слетающий со рта Чимина. — Тебе хотелось бы, чтобы нас застукали? — прорываясь сквозь стоны и шлепки, спрашивает Юнги. — Мне бы очень. Как бы все любовались твоим колышущимся телом не в силах отвести взгляда от румяных щёчек и приоткрытых губ. Они бы не видели, как сильно распухла твоя киска, но додумывали бы, да? Какая она красная, горящая, блестящая от смазки. Всемогущие боги простили бы меня, расскажи я каждому насколько ты идеально сложен, дитя Афродиты. Юнги понимает, что уже близок к концу, потому что движения становятся хаотичными. Рывки всё такие же ритмичные, но теперь он то ускоряется, то замедляется. Ножки Чимина сомкнуты достаточно плотно и только поэтому нет ощущения, что вокруг члена неприятно пусто. Головка всё равно раз за разом вылетает наружу, проскальзывая по клитору, но весь ствол находится в плотной хватке влажных нижних губок. Они готовы принять в себя всю длину и даже раскрываются, заманивая нарушить внутреннее решение, но Юнги упрям. Плотно стиснув зубы на плече Чимина, он вбивается, игнорируя всё вокруг, пока не изливается на стену колодца. Несколько капель пачкают полупрозрачную одежду, часть оседает на ножках, но большая — выплёскивается на камень. Юнги по инерции толкается ещё пару раз, наслаждаясь дрожью ладного тела, и только когда ножки слабо подкашиваются — ловит жрицу на руки. — Совсем ослаб? — Юнги с интересом смотрит на поплывшую мордашку, испытывая крайнюю степень удовлетворения. — Чимини? — Всё хорошо, Юнги, — Чимин насилу открывает глазки и мутно смотрит, не в силах сфокусироваться, — всё хорошо… ох. Юнги сыто облизывается. Ему нравится видеть, насколько разбитым от удовольствия может быть Чимин. Полюбовавшись ещё немного, он с сожалением усаживает жрицу на колодец, чуть дальше того места, где они сорвались, и первым делом приводит их в порядок. Набирает воды и смывает следы семени на теле, ополаскивает лица, игнорируя слипшиеся волосы, а потом набирает вёдра уже для дела. — Я не смогу идти, мистий, — стыдливо опустив взгляд, говорит Чимин. — Отнеси сначала вёдра, а потом вернись за мной? — Зачем? — Юнги хмыкает. Ведра два, и они скреплены дугой. — Я и так справлюсь. Заметив непонимающий взгляд Чимина, он решает не объяснять, а показать. Подхватывает жрицу под колени и усаживает на одну руку — сразу же чувствуя, как маленькие пальчики впиваются в спину. А на втором плече размещает дугу с вёдрами. Не тяжелее, чем драться с кабаном, донимающим поселение. — Ох, — Чимин судорожно стискивает бёдра, но сквозь ткань всё равно просачивается новая влага, оставляя на коже Юнги пятно. Маленькая жрица возбуждается из-за чужой силы? — Невероятно. — Ты лёгкий как пушинка, — со смешком отвечает Юнги и даже невысоко подкидывает Чимина на руке. — Тебя никогда не носили на руках? — Не было никого, у кого я бы хотел оказаться на руках, — поправляет Чимин. Он старается не ёрзать в крепкой хватке Юнги, но всё равно мелко подрагивает, не в силах справиться с накрывшим возбуждением от демонстрации силы. Юнги это веселит. Они проходят мимо парочки зевак, которые смотрят на них, открыв рты, и неспешно добираются до храма. Юнги готов носить Чимина так хоть каждый день, если в конечном счёте будет за это получать сладкий поцелуй. Ненасытный, жадный поцелуй и попытки утащить куда-то вглубь храма. Юнги — дурак, потому что не соглашается. Он не прочь разложить Чимина в покоях храма на шёлковых простынях. Ему нравится мысль о том, как утром солнечный свет пробьётся сквозь деревянный узор на окнах и создаст красивый рисунок на нагой коже. Он заводится, стоит только подумать, как все остальные жрицы будут подслушивать и пытаться подсмотреть за их сексом. Но куда больше Юнги возбуждается от осознания, что Чимин привязывается. Влюбляется. Не то чтобы сам Юнги не влюбляется. Он очарован Чимином. Его улыбкой, заливистым смехом и, конечно же, извивающимся телом. Будь то пальцы или язык — жрица охотно отдаётся, умоляя не заканчивать слишком быстро, утаскивая на следующий раунд. Юнги уверен — ещё немного, и его силой возьмут, оседлают и прокатятся до самого Рима, стискивая киской член. Юнги чувствует эту ненасытную потребность в каждом стоне, цепляющихся в плечи пальчиках, взгляде. Чимин не смотрит укоризненно, нет. Он смотрит пьяно. Растекается на прихваченном пледе, чтобы не теряться в траве, и раздвигает ноги, приглашая внутрь. Юнги же припадает в очередном ласкающем поцелуе. Вылизывает, трахает пальцами, заставляет кончить только попкой и вновь доносит до храма, укладывая спать. — Это выглядит как пытка, — качая головой, выдаёт непрошенное мнение Чонгук. — Почему ты просто не возьмёшь жрицу? — Потому что я хочу её на всю жизнь. А чтобы связать свою жизнь со жрицей, мало удовлетворять её похотливые желания. Необходимо просить о праве сопровождать дочь Афродиты до самой старости. Юнги никогда не чувствовал себя настолько готовым смотреть только на одного человека. На Чимина. Он хочет убедиться, что это не из-за зависимости от стонов и выгибающегося навстречу тела. И убеждается, когда каждый раз после очередного влажного оргазма не сбегает, а остаётся, чтобы позаботиться. Моет кожу, поправляет одежду, носит на руках. Юнги дарит подарки, выполняя заказы теперь лишь с одной целью — осыпать Чимина драгоценностями. — Ох, мистий… — и вот на одно, особенно ценное украшение, Чимин смотрит со слезами на глазах. — Это… — Это моё предложение тебе, — без страха говорит Юнги. — С этого дня и навек. Украшение на самом деле не вычурное, просто оно парное: браслеты для Юнги и коллар — узкое ожерелье, напоминающее ошейник, — для Чимина. Таковы традиции. Если кто-то желает связать свою жизнь с дочерью Афродиты, он должен принести именно такой дар. Не выкованный, не купленный, а добытый в пещере богини, куда Юнги ушёл три дня назад и вот — вернулся с признанием на руках. — Да, — выдыхает Чимин, — да. Юнги смотрит, как Чимин перебирает маленькими пальчиками по украшению, изучает металл, трогает камушки, а потом, прерывисто выдохнув, робко протягивает вперёд. И просит. Так трепетно, покорно, влюблённо: — Надень, Юнги. Юнги с благоговением принимает ожерелье обратно и аккуратно застёгивает на шее. Он чувствует лёгкую дрожь, скользнувшую по телу Чимина, видит расширившиеся зрачки и совершенно не удивляется, когда в следующее мгновение его хватают за шкирку и тащат в личные покои. Они проносятся по коридорам храма, игнорируя любопытные взгляды других жриц, и закрываются в комнате. Юнги не успевает осмотреться — его сразу же толкают на кровать и седлают. Заждавшийся, обезумевший от похоти Чимин прижимается намокшей киской к твёрдому члену. Он не спешит стягивать штаны, потирается сквозь ткань, размазывая вязкий сок по одежде. Оставляя пятна. Помечая. — Стоит ли мне бояться? — лукаво спрашивает Юнги, со шлепком опуская ладони на бёдра. Он в ответ видит пусть и поплывший, но сохранивший в себе остатки разума, вопросительный взгляд Чимина и добавляет: — Ты выглядишь жадным и дорвавшимся до члена. Должно ли меня это пугать? Чимин с силой проезжается по стволу, надавливая промежностью так, что из глаз готовы посыпаться искры. Не больно — ощутимо. Юнги готов поклясться, что чувствует каждый изгиб нуждающейся в грубом проникновении киски. — Возможно, — с придыханием роняет Чимин, продолжая прокатываться по паху и разбрызгивая влажную смазку в стороны. — Не затяни ты с тем, чтобы взять меня — сейчас не переживал бы, что произойдет в священной комнате жрицы, а уже вбивался бы в моё лоно. — И чего же мне стоит опасаться? — с нарастающим интересом спрашивает Юнги, на что Чимин наклоняется, замирая в сантиметре от его рта и жарко выдыхает: — Возможно, я не выпущу тебя из комнаты до самого рассвета. Возможно, мы останемся тут на весь день и продолжим увлеченно ласкать друг друга. Возможно, я выдою из тебя все соки. — Вот как? — Юнги открыто посмеивается. Он видит в глазах Чимина нотку стыда, поэтому подаётся вперёд, касается сухих губ влажным языком и говорит: — Возможно, всё это лучше оставить на меня? Такая сладкая малышка как ты горазда лишь болтать. Чимин краснеет, заминается и неловко отворачивается. Этого хватает, чтобы Юнги вернул инициативу в свои руки. Он властно обхватывает Чимина поперек талии и меняет их местами. Застигнутая врасплох, удивленная, растерянная жрица оказывается уложенная на лопатки. Юнги нависает сверху, голодно проскальзывая взглядом от распахнутого ротика по тяжело вздымающейся груди к истекающей киске. На такого Чимина хочется напасть. Такого Чимина хочется поглотить. Юнги припадает к губам жадным поцелуем, толкается языком внутрь, одновременно с этим срывая полупрозрачное одеяние. Оно им не пригодится. Как и не пригодится его одежда. Им пора, наконец-то, быть абсолютно голыми. Он напирает на жаркий рот, вылизывает язык Чимина и щекочет чувствительное нёбо, вынуждая раздразнённую жрицу трепетать. Нежное тело извивается, подчиняясь уверенным движениям ладоней Юнги — они словно впервые касаются. Так не хочется торопиться и в то же время — хочется взять уже совершенно точно свою жрицу. Выбить из Чимина стоны не обходительными ласками, а животной страстью, которая рвется наружу. Юнги ведь тоже было не легче. Он сдерживался всё это время, вынуждал останавливаться, пусть и наслаждался каждым мигом, которые они проводили вместе. Ни одно воспоминание не ускользнёт из затуманенного похотью разума, но вылизывать и трахать киску — это две огромные разницы. Поэтому сейчас может позволить себе рычать в поцелуй, прикусывать пухлые губы, терзать их, сминать, подавлять. Чимин не сопротивляется. Распахивает алый ротик, стонет, скулит, выгибается и подставляет нежную шейку для меток. Юнги оставляет яркие засосы, сплетающиеся в алый узор рядом с ожерельем обозначающим их союз. Его. Его жрица. Дикая мысль бьётся в такт пульса, толкая на безумные действия. И, кажется, Чимин совершенно не против. Он зарывается маленькими пальчиками в пряди волос и с силой толкает голову вниз, мимо ноющей груди с торчащими сосками, мимо сжимающегося живота, так и напрашивающегося на пару лишних укусов. Давит до тех пор, пока рот не замирает между плотных бёдер. Юнги отстраняется, лишь для того, чтобы бросить хитрый взгляд вверх и спросить: — Кто-то пристрастился к моему языку? Чимин не огрызается, как втайне надеялся Юнги, а смущенно кивает, отворачиваясь, чтобы ускользнуть от новых поводов для лукавых насмешек. Не то чтобы он планирует насмехаться, но это определённо забавно — то, как Чимин жаждет получить язык между ног. Вскидывает киску в приветливо распахнутый рот. Пропускает острый кончик внутрь. Протяжно стонет, прогибаясь в пояснице. Сладкий пряный вкус моментально оседает на языке, проскальзывая по глотке в желудок. Юнги сегодня не ел, поэтому не отказывается от столь лакомого десерта. Жадно причмокивает, собирая столько смазки, сколько даёт истекающая щёлочка, и нехотя отстраняется. Уделять всё время пустующим дырочкам, как Юнги делает обычно, в этот раз не входит в его планы. Их цель в другом. В ненасытном, животном, безумно дерзком сексе. Оставив смазанный поцелуй прямо в центре мокрой щели, Юнги приподнимается. Влюблённо осматривает раскинувшегося на постели Чимина и властно обхватывает бёдра, сдавливает, сминает кожу и рывком раздвигает их. Он ждал этого так долго, что уже практически не верит, что это происходит на самом деле. — Я так много раз вылизывал твою киску, что её рисунок отпечатался на моих губах, — не сдерживаясь, говорит Юнги, опуская тяжёлую головку на центр промежности. Пошлёпывает по ней, лениво скользит сверху вниз, под конец упираясь в тугую дырочку. — Она такая сладкая, мягкая, невероятно приятная на вкус, но мне почти жаль вбиваться в неё членом. Ведь тогда наш вкус смешается, и ты будешь… горчить. — Эт-то приятная, ах, горечь? — Чимин дрожит, тяжело дышит и судорожно цепляется ладошками за простыни. Он не знает, чего ждать, не может представить насколько приятно принимать в себя нечто больше трёх пальцев и теснящегося рядом языка. — Приятно, Юнги? — Божественно приятно, Чимини. Юнги наваливается сверху и ловит тревожно сжатые губы Чимина в поцелуй. Сгребает два запястья одной рукой и заводит их над головой с растрепавшимися волосами. Это не так уж необходимо, но кажется правильным контролировать каждый миг влажного проникновения. Подхватив поясницу, приподняв её, Юнги осторожно толкается. Он уверен, что достаточно растянул и подготовил Чимина за эти недели, уверен, что стоит заполнить маленькую киску до конца — и жрица расслабится, рассыплется, отдастся на волю страсти, но пока что… Пока что Юнги осторожничает. Мягко покачивает тазом, постепенно вгоняя член всё глубже и глубже. Он сходит с ума от тугости мышц, смято стонет в рот Чимину от жара девственного лона, облегчённо выдыхает, достигнув конца. Яйца шлёпают о край ягодиц, обозначая начало их слияния. — Ах, Юнги… Юнги-Юнги-Юнги… — Да, моя жрица? — Юнги всматривается в напряжённое лицо Чимина. Видит сведённые брови, изломленные с непривычки губы и алые щёки. Красный оттенок возбуждения раскрашивает очаровательную мордашку художественными мазками, вынуждая задержать взгляд. Залюбоваться. — Н-не медли… м-м-м… — Ты так прекрасен, — выдыхает Юнги, делая первый, пробный толчок. Он ловит в ответ сладкий, протяжный стон. — Ты так хорош, Чимини. Очаровательный, раскрасневшийся, нуждающийся. Твоё тело извивается в моих руках и умоляет быть с тобой грубым. Властным. Ненасытным. Юнги говорит и ускоряется. Отпускает дрожащие руки, чтобы подтянуть Чимина за бёдра и чуть приподнять их — так намного удобнее вбиваться. Так можно видеть колышущуюся на каждый толчок маленькую грудь. Так можно задавать правильный темп и любоваться раскрывающейся для члена киской. Юнги утробно рычит и этот звук оседает на коже Чимина крупными мурашками, провоцируя дрожать, извиваться и пытаться неумело подмахивать. Член, вбивающийся до сочных шлепков, приподнимает своими толчками хрупкое тело, вынуждая подпрыгивать на матрасе. — О тебе следует слагать легенды, Чимини, — Юнги смотрит как неряшливо ладошки пытаются ухватиться за спутанные простыни и раз за разом терпят неудачу, — тебе стоит возносить молитвы. Маленькая, богоподобная жрица, отдавшая мистию свою невинность. Я мог бы развязать ради тебя войну. — Т-ты мог бы, ах, — Чимин соглашается, но Юнги не видит во взгляде и капли разума. Только расплавленное золото похоти. От понимания, до какого состояния он доводит свою жрицу, по груди, под кожей, растекается жар, а мышцы напрягаются, желая выслужиться по полной. Напряжённые руки удобнее перехватывают полные бёдра, чтобы натягивать киску на член. Ритмично. Сильно. Безжалостно. Юнги слушает, как скулёж Чимина срывается на вскрик, и только сильнее напирает. Подаётся вперёд, подавляет собой и вжимается лицом в грудь. Прикусывает мягкую плоть, рывками добираясь до стоящих сосков. Втягивает в рот то одну, то вторую бусинку, продолжая сминать извивающееся тело. Чимин подставляется под каждое ласкающее движение сильных ладоней. Выкручивается, чтобы получить касание в каждом маленьком, скрытом местечке. Приподнимается, от чего правильно подаётся навстречу неумолимо движущемуся члену, и стонет, чувствуя давление на впадинки Венеры на пояснице. Они пылко сплетаются в едином танце, забывая про весь оставшийся мир. Слышат ли их другие жрицы? Юнги надеется, что да. Подсматривают ли они сквозь деревянные ставни? Юнги верит, что да. Истекают ли они, любуясь тем, как Чимин отдаётся, пропадая под напором животной страсти? Юнги знает, что да. Он ненасытно прикусывает тонкий сгиб шеи, срывается и оставляет цепочку засосов на груди. Мнёт сочные бёдра, вдавливая пальцы ровно с той силой, с которой оставляются синяки, но не причиняется боль. О, он знает, что Чимин будет пестрить порочными метками и каждый, кто увидит их на идеальном теле, начнёт завидовать. Не тому, кто именно выебал ладненькую жрицу, а тому, как именно она отдаётся и позволяет себя использовать. Юнги чувствует, что находится на грани. Он вбивается в хлюпающую, обжигающую киску и реагирует на каждое маленькое сокращение, мечтая, чтобы этот миг не кончался. Но они оба слишком долго ждали этого момента, чтобы сейчас бесконечно растягивать удовольствие. Впрочем, Чимин ведь обещал не выпускать его до рассвета? А потом не отпускать и весь день. И всю ночь. И ещё день… Никогда не отпускать — это уже обещает себе Юнги. Низко, хрипло рыкнув, он крепко обхватывает тонкую талию, фиксируя в одном месте. Разогнавшись, вбивается до тех пор, пока не ощущает нарастающую дрожь, волной захлёстывающую содрогающееся тело. Юнги смотрит, как Чимина подкидывает на постели, и ловит его в последний момент, не позволяя больно удариться лопатками о матрас. Прижимает к себе, но не останавливается. Вгоняет член до основания, замирая лишь когда изливается в нежное нутро. Сперма вязко заполняет киску, смешивается с такой же мокрой смазкой Чимина, и густо вытекает на постель. — Ох… Чимин устало опадает, не в силах совладать ни с одной конечностью. Юнги видит подрагивающие пальчики рук, целует трясущуюся грудь, жадно вдыхает запах в сгибе шее. Он нехотя выскальзывает, позволяя им расслабиться после первого раза. Как только они привыкнут, то Юнги будет брать Чимина без передышки, зная, когда настанет момент для паузы — короткой и просто необходимой. — Какой ты сладкий, — Юнги трепетно покрывает маленькими поцелуями плечи и ключицы, спускаясь к животику, — какой нежный… Чимин вяло стонет, не сопротивляясь, когда Юнги принимается вылизывать натруженную промежность. Он мажет широкими мазками, проверяя их общий вкус. И это… неплохо. Действительно немного горьковато, но природная пряность жрицы смягчает грубость спермы. Уставшая киска слабо дёргается на касания, выталкивая из себя остатки смазки пока не опустошается. И после — охотно принимает язык, пропускает максимально глубоко, стискивая гладкими стеночками желанного гостя. Юнги стоит больших усилий отстраниться. — Хочешь пить? — точно зная, что Чимин хочет, спрашивает Юнги. Получив в ответ слабый кивок, он поднимается с постели и со второго раза находит кувшин. Помогает занять устойчивое, сидящее положение, и поит. — Маленькими глотками, сладость. Чимин пьёт, не обращая внимание на стекающую по груди воду. Пожалуй, ему это даже нравится? Струйки прохлады после жаркого слияния порой крайне необходимы. Лишь убедившись, что жрица напилась, Юнги сам припадает к кувшину. Осушает и отставляет в сторону. Смотрит на упавшего на постель Чимина. — Устал? — Немного, — нехотя признаёт Чимин, — но мне понравилось, мистий. Ты явно знаешь толк в том, как удовлетворять. — Возможно. Чимин заливисто хихикает и бьёт Юнги по плечу. Он перекатывается на бок, завлекательно изгибаясь и открывая вид на полную попку. До неё они тоже доберутся. Может, не в эту ночь, но в одну из последующих… Юнги с неугомонным рыком нападает на Чимина, заваливая его на живот и прижимаясь сверху. Оставляет поцелуй между лопатками, на шее, прихватывает кожу под линией волос и скользит ладонями по бокам. Ненавязчиво обхватывает за талию и рывком дёргает вверх, ставя Чимина на колени. Он привычно прижимается членом к намокающей киске, но в этот раз не просит свести ножки. В этот раз — направляет член сразу внутрь хорошо разработанной дырочки, уверенно наполняя до краёв. — Ах, — Чимин прогибается в пояснице, припадая грудью к кровати, — и сколько раз ты возьмёшь меня до ночи, мистий? — Мне считать? — Юнги не спешит набирать темп. Плавно покачивает тазом, вслушиваясь в шлепки меж их телами. — Я могу сбиться. Ты слишком привлекательный и порой… разум предаёт меня. — Тогда мы можем, ах, не отвлекаться на глуп-пости, — выдавливает Чимин. Его дыхание тяжелеет, а тело начинает подрагивать в такт глубоким толчкам. — Это же не так важно — сколько, да? — Да. Юнги всё равно считает, но сбивается на пятом разе, когда Чимин находит в себе силы оседлать член. Жрица подпрыгивает, его грудь подпрыгивает, мысли — скачут и укатываются куда-то в самый дальний, ненужный угол сознания, потому что смотреть и не трогать невозможно. Юнги припадает голодными поцелуями к нагому телу, обласкивает и прикусывает кожу в последних нетронутых местах. Они действительно не отлипают друг от друга до самой ночи, прерываются на короткий сон и продолжают до рассвета. Другие жрицы храма, спасибо им, приносят подносы с едой и водой — ещё одна передышка, перед днём, когда они с Чимином игнорируют обязанности и продолжают купаться в похоти. Будет ли вся их жизнь столь порочной? Юнги практически уверен, что да, ведь Афродита преподносит свой дар лишь самым ненасытным из детей.