Черновики реальности

Настоящие курортные романы заканчиваются не расставанием, а исчезновением. Всё остальное — просто сувениры из отпуска.

      Я Виола — 27 лет, писательница с творческим кризисом. Мне прописали антидепрессанты с кодовым названием «солнечный луч». Приехала в санаторий за счастьем.       А нашла себя в зеркале пятилетней давности.

***

      Я вышла из такси, и горячий летний воздух обнял меня, пропитанный ароматом нагретой хвои и свежескошенной травы. Солнце слепило, заставляя прищуриться, но даже сквозь ресницы я разглядела его — белоснежный санаторий, будто сошедший с открытки советских времён. Широкие окна сверкали, отражая безоблачное небо, а по стенам вились побеги дикого винограда, создавая живую рамку вокруг этого уютного великолепия.       Чемодан мягко постукивал по плитке дорожки, пока я шла к входу. Где-то вдалеке слышался смех, плеск воды — наверное, фонтан или бассейн. Ветерок шевелил подол моего платья, и я на секунду остановилась, закрыла глаза, вдохнула полной грудью. — Первый раз у нас? — окликнул меня администратор, выглянув из-за стойки.       Я кивнула, ещё не выпуская ручку чемодана, и оглядела холл: высокие потолки, светлые стены, старинные часы с маятником. Сквозь распахнутые двери веранды виднелись шезлонги и зонтики — там, наверное, пьют кофе по утрам, думала я. — Добро пожаловать, — улыбнулся мужчина и протянул ключ.       Он был тяжёлый, настоящий, не пластиковая карточка. Я сжала его в ладони и вдруг почувствовала: вот оно. Место, где что-то изменится. Хотя бы я сама.       Я получила первое предупреждение, уже поднимаясь наверх: — Не посещайте номер 143, — сказал администратор, слишком быстро улыбаясь. — Там проходит ремонт.       Мои брови чуть приподнялись и я кивнула головой, но сама стала вглядываться в номера, ища свой и не совсем…       Я толкнула дверь ключом — скрипнула, но покорно поддалась. И вот он, мой временный уголок: просторный, залитый солнцем, с высокими потолками, которые сразу делают пространство воздушным.       Стены выкрашены в теплый молочный оттенок, а по полу разбегаются дубовые доски, чуть поскрипывающие под ногами. У окна — кровать с белоснежным покрывалом, уютно заправленным «конвертом». Подушки пухлые, словно только что из химчистки, и я уже представляю, как зароюсь в них вечером, когда устану от процедур и прогулок.       Напротив — старомодный деревянный шкаф с резными ручками. Он слегка пахнет лавандой, будто его специально подготовили к моему приезду. Рядом тумбочка с кружевной салфеткой и настольной лампой под абажуром в цветочек. На подоконнике — герань в глиняном горшке, её алые соцветия яркими пятнами горят на фоне зелени за окном.       Ах, да, окно! Широкое, почти во всю стену, с тонкими белыми шторами, которые колышутся от сквозняка. Из него видно сосны, уходящие вниз по склону, и кусочек моря — синеву, мерцающую между стволами. На подоконнике лежит раскрытая книга (я воткнула в неё засушенную веточку вместо закладки).       В углу приютился маленький столик с зеркалом — трюмо, как у бабушки в деревне. Я машинально поправляю в нём волосы, замечая, как солнечный зайчик играет в стекле. Над изголовьем кровати висит картина: небрежный акварельный пейзаж, скорее всего местный. Горы, озеро, ничего особенного… но почему-то успокаивает.       И главное — тишина. Только ветер в кронах за окном, да где-то вдали смех из коридора. Комната будто говорит: «Отдыхай. Ты дома».       Я скидываю туфли, чувствуя прохладу пола под босыми ногами, и бросаюсь на кровать. Покрывало пахнет свежестью, а матрас мягко прогибается, принимая меня. Вот он, мой островок на три недели… и, кажется, я уже влюбляюсь.

***

      Вечером я вышла, чтобы осмотреться и насладиться атмосферой на равне со свежим воздухом. Тогда-то я и светила его: мужчина сидел на краю бассейна в шортах, читал книгу, на его плечах располагалось полотенце, закрывающее торс. Почему-то его облик привлёк меня. На его шее висел кулон, а в его руках была книга «Солярис» в первом издании. Но на страницах не было текста, что показалось странным. Я прошла ближе, замечая, что часы на его руке не ходят. Возможно, какая-то реликвия, раз он не прощается с ними. Я и не заметила, как подошла ближе, дав себя заметить. Он поднял взгляд от книги на меня и на его лице воцарилась приятная улыбка, будто мы уже знали друг друга. — Владислав Рейнер. А вы? — чуть с немецким акцентом и вопросом в голосе начал он наше знакомство. — Виолетта. Можно просто Виола. Вы здесь надолго? — спросила я тихо, любезно. — Навсегда, — ответил он так обыденно, что застал меня врасплох.       Я приняла его слова за шутку и неловко улыбнулась, стараясь поддержать беседу. Мы говорили кротко, он будто знал все мои ответы на вопросы. По крайней мере, мне так казалось. Странное чувство дежавю преследовало.       Ночью я прогуливалась и не смогла себя остановить от того, чтобы заглянуть в регистрационную книгу. Мои глаза быстро нашли его имя в строках. Дата заезда сильно отличалась от моей. Тут говорилось, что он заехал сюда целых двадцать лет назад. Это не могло не удивить, ведь в его глазах не было ни на мёка на морщины.

***

      Курорт жил по странным правилам, которые я держала в голове, раздумывая. В меню никогда не было рыбы, хотя отель стоял у моря. Гости избегали зеркал, а по утрам на пляже находили пепельные круги — будто кто-то танцевал босиком на углях. Это не могла не создавать вопросов.       Так на третий день, когда я сидела на шезлонге и смотрела в даль, Владислав, сидевший рядом сделал тихое заявление: — Это не курорт, Виола. Это чистилище.       Заявление поставило меня в ступор. Он снял со своей шеи кулон и раскрыл. В нём была девушка, крайне похожая на меня, но такая другая. — Мы уже любили друг друга. В прошлом сезоне, — улыбнулся он так же, будто знал меня всю жизнь. — В это сложно поверить, — я неловко отвела взгляд, но чувствовала какое-то наивное для меня доверие.       Такие слова от него звучали безумно. Хотя, может, это какое-то экзотическое признание в любви? Кто знает... Но его следующие речи заинтриговали. — Зайди в номер 143, там ты найдёшь ответы, я уверен.       Я тихо поморгала глазами и проследила за ним, когда он уходил в даль. Сердце неприятно заныло, будто не желало отпускать его… снова.       Так путь привёл меня к заветному номеру 143. Я не желала отступать так просто и всё происходящее напоминало какой-то запутанный сюжет романа, но я знала, что это реально и хотела разобраться. Не терпелось узнать концовку.       Я спокойно открыла дверь запретного номера и она поддалась, хоть и не сразу, будто нехотя, скипя петлями, проржавевшими от времени. Когда я переступила порог, в нос ударил запах старой бумаги, воска и чего-то сладковато-гнилого, словно здесь годами не открывали окон.       Комната была погружена в полумрак, несмотря на яркий день за окном — стекла покрывал густой слой пыли, сквозь который пробивались лишь тусклые солнечные лучи. Они выхватывали из темноты облупившиеся обои с едва уловимым узором — когда-то здесь были золотые виноградные лозы, но теперь лишь жалкие остатки позолоты торчали из-под слоя копоти.       Потолок проседал в одном углу, словно под тяжестью невидимого груза, а по стенам тянулись трещины — тонкие, как паутина, но глубокие, будто комнату пытались разорвать изнутри.       Воздух был густым, как сироп, каждый вдох обжигал лёгкие. В ушах стоял тихий шёпот — не язык, а шелест страниц, скрип пера, чьи-то последние слова перед исчезновением. И самое страшное — комната словно узнала меня.       Следов ремонта, о котором говорил администратор, видно не было. Зато меня привлекли вещи, хранящиеся тут. Там было моё платье с меткой «Виолетта Л., сезон 2019». Взгляд упал на фото Владислава с моей копией и это всё вызывало небольшой тремор по телу. Рука скользила по пыльным тумбам и остановилась на дневнике с последней записью:       «Они стирают нас, как черновики. Но любовь — единственное, что возвращается. Найди меня в следующем сезоне.»       Как только я прочла содержимое — зеркало треснуло. А из расщелины между стёклами выполз пепельный муравей. Я дрогнула и побежала прочь, желай найти Владислава.

***

      В санатории его не было, тогда выбежала из здания и обнаружила его фигуру на краю скалы. — Каждый год они дают нам шанс, — крикнул он. — Но если ты вспомнишь всё — нас сотрут!       Тяжело дыша, я подбежала ближе. Сердце билось быстрее. Как я могла не вспомнить? Есть ли из такой ситуации выход? Я обернулась на санаторий и администратор появился перед нами слишком внезапно. — Госпожа Ланская, вам пора на процедуры, — его голос звучал буднично.       В его руке был шприц с «солнечным светом», который мне прописали. Но я уже не хотела возвращаться. Моя рука будто бы неосознанно взяла тёплую руку Владислава. Я смотрела на него с надеждой, стоя на краю скалы, даже не замечая пепел, который стал застилать наши ноги. Внизу бурлило море, будто ждало чего-то, с шумом билось о скалы, шипя.       Оно не просто волновалось – оно жаждало.       Седые волны, вздыбленные ветром, с рёвом бросались на чёрные скалы, разбивались вдребезги, но не сдавались. Пена, как ярость, клубилась у подножия утёсов, шипела, исчезала – и снова нарастала. Море дышало тяжко, грудью, полной гнева и тоски, а его солёное дыхание висело в воздухе, обжигая губы.       А скалы молчали. Чёрные, мокрые от брызг, они принимали удары, не дрогнув. В их трещинах – ракушки, приросшие намертво, будто последние свидетели битвы, длящейся веками. И когда волна откатывала, на мгновение обнажая скользкие камни, казалось, что скалы шептали что-то впритирку с водой – но море не слушало. Оно уже копило новую силу, уже замахивалось, уже неслось вперёд с глухим стоном.       Море знало, что мы здесь. Я сделала шаг назад, Владислав ещё ближе, обнимая.       И мы упали в море.

***

      Меня выбросило на берег в тридцати километрах от санатория. Владислава не было рядом. Холод. Первое, что пронзило сознание — леденящий холод, въедающийся в кости. Я не чувствовала тела, только жгучую пустоту в легких и дикий стук сердца, будто пытающегося вырваться из груди.       Отлив оставил меня лежать на берегу. Я перевернулась на спину, и небо ударило по глазам ослепительной синевой. Такой яркой после темноты под водой. Пальцы дрожали, когда я попыталась подняться. Ноги не слушались, подкашивались, но я уперлась ладонями в песок и сделала шаг. Потом еще один.       Я была жива.       Море, выплюнувшее меня, теперь лениво лизало камни у берега, будто и не было того бешеного гнева, что швырнул меня со скал. Но я помнила. Помнила, как ветер выл в ушах, как темная вода стремительно приближалась, как тело ударилось о поверхность, и мир взорвался болью и пузырями воздуха...       Волны катились одна за одной, белые гребешки пены сверкали на солнце. Красиво. Спокойно. Как будто ничего и не случилось. В кармане — ключ от 307-го номера, а газеты пишут:       «Таинственное исчезновение гостей элитного места»       Вернувшись домой, я покупаю билет на следующий сезон. Потому что знаю — он ждёт. Что-то изменилось. Теперь я помню, а значит, выбраться из санатория нам удастся.       А пепельные муравьи уже точат мои сны, забирая воспоминания.