Точки восприятия

Лес.

Я никогда не был уверен в том, что Сфинкс взаправду пойдёт за мной следом. Быть может, я никогда в это и не верил всерьёз. Что-то мне намекало на несбыточность. В молчании стен я мог различить этот сухой шелест и шёпот, который мне внушал простое смирние с действительностью. С тем фактом, что я не всесилен и не могу повлиять на чей-то выбор, как бы сильно мне не хотелось. Честно сказать, на Другой Стороне Дома я привык чувствовать себя тем, кто может влиять на реальность. Но оставалось единственное, что мне не подвластно — воля людей. Я мирился. Ещё задолго до того, как Сфинкс озвучил свой отказ вслух. Я смирился с его отказом раньше, чем столкнулся с ним лицом к лицу. И это меня утешало. Благодаря этому меня не ранило, хотя вполне могло. Могло показаться, что в стенах Дома я стал неуязвимым, но это была лишь напускная бравада. Всё ещё оставались вещи, способные приносить боль. Я знал, хорошо знал, что будет в итоге. Но всё равно почему-то приятно было иногда размышлять о том, как всё может "радужно" закончиться. В моменты, когда я утопал в пучине этих приятных осознанных грёз, я прятал лицо в колени. Мне было хорошо и мысли теплили нутро. Но вместе с тем жутко и необъяснимо хотелось плакать. Когда я сидел подле него, тыкался грязным лицом в плечо и, закрыв глаза, молча замирал, я думал о том же. Воображал себе лучший исход. Представлял, что однажды этот человек, с которым я по воле судьбы возился с самого детства, в ответ на мой вопрос о том, хочет ли он уйти вместе со мной или остаться, скажет, конечно: "С тобой, куда ж ещё-то?" Правда, фраза эта и все другие ей подобные плохо поддавались представлению. Не получалось их мысленно озвучить уже изученным мною досконально голосом Сфинкса. Потому на самой фразе моё внимание не заострялось. Скорее я просто думал о её смысле. О твёрдом согласии. Я не был мечтателем или человеком, которому свойственно сбегать от правды. Но в отношении Сфинкса я до конца питал какие-то надежды, пусть и очень хлипкие, размытые и смазанные. Лес тоже невольно готовился к его появлению. На него, кажется, влияли мои мысли, они его меняли и искажали, подстраивали под себя. Я не сразу осознал, что стал таким образом готовить почву. Я настроил Лес, его тонкие струны, на свою мелодию надежды. И Лес готовился принять в себя кого-то чужого, того, кто изначально не был его ребёнком. Ветви и листья, иглы и сучья, травы, цветы, лужи, реки, болота, дупла и ямы, корни и даже ветер — всё это стало шептать несколько более сдержанно, заминаясь, подбирая правильный тон и раздумывая над каждым звуком или движением. Лес, со всеми его обитателями, погрузился в раздумья, стал взвешивать всё и обдумывать, тревожась. А меня поражала эта проницательность. Но я молча благодарил за неё. Дом тоже был немного не в себе. Он порой странно жужжал, как пчелиный улей, будто был очень озабочен, метался в предвкушении и нервничал. А иногда он замолкал и томился в невыносимом для него ожидании. Я почти чувствовал, как Дом стал изо дня в день чуть крепче обнимать Сфинкса своими стенами, тревожно вцепляться в него, намереваясь увести за собой, укрыть, уберечь. Он заботился и дорожил, проявляя это едва заметно. И меня это успокаивало. Казалось, Дом точно не отпустит от себя такого любимого им ребёнка. Дом обнимал и меня. Через эти объятия он дарил какую-то твердую веру, на которой я мог стоять прочно, расправив плечи и подняв голову. Тоску навевали только сны. Я смотрел чужие, но, кажется, Дом дарил мне и мои собственные. Плоды моей мечты — бесплотные проклятия. Призраки, которых не поймать за хвост. Я видел в них, как на Изнанке. Этого уже могло бы быть более, чем достаточно. Но ещё... Я наконец-то мог поймать улыбку. Она была больше пугающей, чем красивой. Скорее всего я нарисовал её, отталкиваясь от застаревших и уже припавших пылью воспоминаний с самых кончиков пальцев. Когда Лось позволил мне её пощупать. И тем не менее, улыбка из сна была до болезненного живой. И принадлежала, конечно, Сфинксу. Я не знал этого наверняка, но догадывался. В этих снах мы были разными: и большими, и маленькими, иногда одновременно и мне трудно было сказать, каких нас я вижу. Но это были мы без сомнений. И каждый раз я просыпался со странной мыслью. С мыслью о том, что этот человек, который стал обитателем моих снов, конечно же, не может никуда деться. Он улыбался мне. И всё это не просто так, конечно же. Меня ничто не мучило и не терзало до самого конца. В тот злополучный день, когда все мы были заключены в плен столовой, мало что поменялось на самом деле. Я сам заранее сказал себе слова утешения, хоть и сделал вид, что адресовал их Сфинксу. "Всё однажды заканчивается" — кажется, так я сказал, уже толком не помню. Но это было правдой. И после таких слов я уже не мог ни на что остро реагировать. Ими я словно отвёл беду. И даже потом, после удара кулаком о стол, после долгой и вдумчивой прогулки, а точнее будет сказать пробежки по Лесу, когда я сбил лапы в кровь, измотался во всех смыслах, сбил всё кипящее и бурлящее, выпустил, избавился, когда Лес меня пожевал и выплюнул, как резиновый башмак — я не мучился уже. Всё это прошло. Стремительно и скоротечно. Я помнил, как проживал, но казалось, что это было всё-таки не со мной, а с кем-то другим. С кем-то, кого я просто знал слишком хорошо. До настороженности и мурашек по телу хорошо. Может быть, я даже не успел должным образом осмыслить правду. Но вплоть до последней минуты я кормился томлением и ждал. Потому, наверное, и был спокоен. По правде говоря, когда мы разговаривали с ним о принятом решении, когда я слушал его попытки объяснить мне и донести, почему он выбрал именно Наружность, мне казалось, что я разочаровываюсь. Не потому, что Сфинкс меня бросал и, как сказали бы многие, "предавал". А потому что в моём восприятии он с каждым словом делался глупее и глупее. В плоть до того, что мне очень быстро это надоело и страшно захотелось чтобы он просто замолчал. Он стал для меня человеком, имеющим силу, но не пользующимся ею. То есть глупцом. Тем, у кого перед носом распахнутая дверь, а долбится он своим лбом без устали в кирпичную стену, окропляя её слезами, кровью и умоляя разверзнуться. Все его доводы казались мне бредом полоумного. Неужели кто-то в здравом уме предпочтёт жизнь в истертом, сером, умирающем и пожирающем самого себя мирке, вместо того, чтобы со спокойной душой уйти в место, которое тебе поддаётся и играет по твоим правилам. Не смешно. Пятеро ходоков на весь Дом, и у четверых из них находятся вещи поважнее, чем использовать свои силы: у одного любовь, у второго вина, у третьего приключения, у четвёртого, вон, ненависть. Ненависть к Изнанке. Ненависть до гроба. Я тогда спросил про Русалку уже почти что для галочки. Я знал, что он мне не поверит, даже если я ему подробно и во всех деталях выложу, откуда, как, когда и зачем она появилась. Покажи я хоть скорлупу от яйца — он не поверил бы мне. Пятеро ходоков, и все разлетаются в разные стороны, как шарики на бильярдном столе. Поди собери их потом. Не смешно. Но тогда я поймал себя на том, что засмеялся. Хотя мне не было смешно, я не мог остановиться. И хорошо, что Сфинкс этого уже не видел. Он бы подумал, что у меня припадок на почве потрясения. А его улыбки, вспыхивающие, как лампочки, в моих снах, всё озлобленнее скалились после того разговора. В конце концов я так на них насмотрелся, что мог с абсолютной точностью рисовать в голове форму каждого зуба в отдельности. Меня только одно смущало: почему мне не снились злые улыбки Помпея, которому бы положено с мстительными намереньями нарочно тревожить мой сон, или кого-нибудь ещё, кому я укоротил век; а снились улыбки Сфинкса? В прочем, удивляться долго мне не пришлось, вскоре всё действительно закончилось. Но, уйдя в Изнанку, я долго не мог справиться с чувством, будто забыл взять с собой что-то важное. Хотя я не забыл. Я просто не смог. И не то чтобы я не мог жить без того, чего мне недоставало. Как раз вполне мог и довольно неплохо получалось. Но было чувство, что всё могло быть на мелкую долю лучше. На каплю. Но лучше. Надо было отдать должное Лесу. Он, со своей дикой и необузданной природой, со своим неукротимым нравом и любовью к свободе, на краткий промежуток стал покладистым, пытаясь угодить. И всё равно ведь не помогло. Но старания Леса были для меня более, чем ценны. Я валяюсь в густой сырой траве. Почти прячусь в ней: со стороны меня даже не заметно, пусть это и не специально. Я смотрю на себя глазами леса. Знаю, что я там, лежу в зарослях, но не вижу. Я смотрю в небо. Я проваливаюсь в него с жалостливым треском стекла. Мне что-то колет во все бока. Я не закрываю глаза. Смотрю, пока не складываю из звёзд собственное отражение. На Изнанке я вижу. И от долгого пребывания в ней я забываю, что когда-то вообще был слепым. Парадокс: я Слепой, но уже не слепой. Имело бы смысл поменять кличку. Если бы клички вообще имели смысл сами по себе. Я лежу с острой болью в боку. Будто мне туда тычется осколок неба. И вроде хочется вскочить и, как раньше, пробежать через густую чащу, собрать лапами все кочки и лужицы, распугать всю невинную живность, завыть, откинув голову, прямо в движении. И быть. Просто быть, как я был раньше. Но я продолжаю лежать в мертвой позе хладнокровного, внимая боли и пытаясь с ней во что-то поиграть. В игру, у которой не было бы ни смыла, ни правил, ни воспитательного значения. Но боль играть не умеет. Она только болит. Ветер резким порывом взрывается надо мной и завывает раненной дичью, смахнув всю траву в одну сторону, а вместе с ней мои волосы. Я хмурюсь. Чую недоброе. Небо звенит и трещит тревогой, разрываясь воплями диких птиц, которых тоже потревожил этот внезапный удар ветра. Лес кренится надо мной и скрипит обеспокоенно, будто пытаясь встряхнуть меня за плечо, привлечь мое внимание, предупредить. Я поднимаюсь на нечеловечески длинных конечностях. Не понимаю, откуда успели взяться тучи, гром, молния и дождь. Но всё это какого-то черта сваливается на меня одновременно. Что-то не так, но я не понимаю что, а потому ползу медленно и вдумчиво. Чую запах Сфинкса. Отчётливо и однозначно, но всё равно туманно. Словно бы и не здесь. Запах отстоявшийся, дряблый, как трухлявый пень, словно эхо откуда-то из прошлого. Но явился он слишком внезапно. И этот дух в своей потертости кажется слишком свежим и живым. Я долго соображаю, что вообще творится. Постыдно долго. И боль в боку никак не вяжется с потоком мыслей и догадок. Я её даже не замечаю толком, пока меня окончательно не окунает в просветление, как котёнка в ведро с ледяной водой. По спине бегут мурашки, я сжимаю зубы и таращусь вникуда, словно опять потерял зрение. Щупаю длинными пальцами бок, двигаясь вверх. Считаю рёбра. Пересчитываю. Не досчитался одного. Он что, серьёзно стащил у меня ребро чтобы вырастить себе ещё одно маленькое нечто в том же духе? На самом деле, конечно, понимаю, что не в ребре дело. Умыкнул из другого круга. Но на мне это не сказаться не могло. И упало на меня проказой. В виде боли в боку и потери одной из жизней. Которых у меня и без того ограниченное количество. — Спасибо тебе, Сфинкс! Огромное нечеловеческое. Надеюсь, тебе будет ещё веселее в твоей Наружности с личным и беспомощным мной прямо под боком! — нашупываю шишку в траве и кидаю её куда-то в небо. Я не злюсь. Скорее просто негодую. А если я тоже пойду выклянчивать себе перо и вытаскивать всяких Кузнечиков из других кругов? Приятно ему будет, интересно? Может у него и не в боку заболит от такого. Падаю обратно в траву и истекаю мыслями, которые смывает и уносит с собой прохладный дождь. Знаю, что мстить мне незачем, потому как он и так намучится с этой затеей знатно. Гром сотрясает Лес, а молния безжалостно кромсает массивное небо. Не будь погода столь скверной, я бы ждал появления Лорда, но этот эльф в ненастье предпочтёт спрятаться дома и греться в лучах своего личного вечного огня, который не перестанет пышить для него жаром. Уж об этом я усведомлён. Ничего мне не нужно на самом деле. Я мысленно последний раз сочувствую Сфинксу и его опрометчивому поступку, а потом забываю, как о нём думать. Переключаюсь на вспышки молний, стук капель дождя о траву, ветви и листья, порывы ветра и раскаты грома. Слушаю эту песню, пока не задрёмываю. И всё-таки могло быть немного лучше. Но что толку терзаться, когда не в силах ничего изменить?

***

Наружность.

Смотрю пристально в отражение зеркала, ничего не чувствуя. Вспоминаю людей, которых когда-то знал и в какой-то степени любил, собираю по частям их портреты, зная, что мозг стёр мелкие черты, но не привычки. Один из тех людей обвешивался зеркалами и бесконечно долго в них глядел, словно мог разгадать тайну бытия, другой шугался, подобно маленькому котёнку. Никого из них больше не увижу, но не могу сказать, что скучаю конкретно по ним. Тоска больше распространяется на эмоции, на то, что происходило в Доме, на то, как там было всё просто. Когда я был моложе, то верил, что в зеркалах таится магия, способная раскрыть характер человека. С возрастом понял – ничего подобного в куске стекла нет. Оно становится волшебным благодаря глазам людей, их самокритике, страху обнаружить в своём отражении морщины, шрамы или иные изъяны, от которых принято избавляться. Я слышу топот детских ног по кафелю, про себя отмечаю, что нужно напомнить сыну о необходимости надевать тапочки. А он дёргает меня за штанину, привстав на носки, и говорит: — Почитаешь мне? — Я же читал тебе вчера. — Мне интересно, что будет дальше. — Нужно быть терпеливее. — Зачем, если я могу попросить тебя, и ты сделаешь? Умный мальчик. Я, действительно, всё для него сделаю, как делал это Слепой для меня, для всей Четвёртой, воспоминания о которой накатывают на меня время от времени, селят в душе тоску и глупую ностальгию. Она сорняком прорастает в сердце, потому я вынужден срезать её, топтать ногами и вновь возвращаться в настоящее. Там меня нетерпеливо ждёт сын, переминающийся с ноги на ногу, не отпускающий мою штанину, хлопающий длинными ресницами. Если бы не длина волос, он мог бы ещё больше напоминать моего Слепого, оставшегося где-то там: далеко, на развалинах Дома, служившего для нас, больных и отчаявшихся, спасением. Сын дёргает штанину, изо всех сил привлекает моё внимание, и я решаюсь всё же сжалиться над этим неугомонным ребёнком, которому будто слишком тесно в этом мире. Беру его за руку, разжимая протез, глажу вторым по коротким чёрным, словно грязь из-под ногтей, волосам, улыбаюсь, пусть и знаю, что это не будет увидено. Просто для себя. Мальчишка громко топает босой ногой, отвлекая от мыслей и напоминания о том, что сказка всё ещё не прочитана. Не особо люблю читать вслух, но эти книжки – один из самых тесных моментов близости с сыном, когда он котёнком жмётся ко мне под бок, внимательно слушая слова, а я стараюсь осторожно переворачивать страницы, чтобы шелест от них не был слишком громким и не резал острый слух моего сына, для которого уши — один из основных способов познавать мир. Жаль, что пока медицина не способна «подарить» моему ребёнку зрение. И снова тихий, но требовательный голос: — Пойдём. — Сейчас. Приходится подчиниться и напомнить себе, что необходимо ценить подобные моменты, пока они не канули во времени, не растворились в нём, не остались пылью воспоминаний о лучших днях, которые в силу глупости не ценились. Не повторю свою ошибку с Домом, с тем, что не могу воспроизвести голоса тех, кем когда-то невероятно дорожил. В детской комнате пахнет конфетами, кассетами с музыкой и странной лёгкостью, на какую в Доме не было и намёка. Смотрю, как сын залезает в кровать, натягивает тяжёлое одеяло до шеи, наклоняет голову на бок и ждёт. Беру книгу с тумбочки, сажусь на край кровати и пытаюсь понять, почему позволяю ребёнку манипулировать мной. Когда-то я мог спорить с вожаком стаи, критиковать его решения, а теперь не могу нормально отказать слепому мальчишке. Тот смешно морщит нос, хлопает глазами и, вынув тонкую руку из-под одеяла, беспомощно касается моего протеза, намекая, что ждёт, когда я начну читать и прекращу тяготить его ожиданием, не подогревающим предвкушения. Усмехаюсь, открываю страницу, уцепившись за закладку смешной формы (выбирал сын), открываю на нужной странице и принимаюсь читать, стараясь играть с интонацией, чтобы сын пришёл в искренний восторг. Читаю «Волшебника страны Оз», понимая, что моя дорога, вымощенная жёлтым кирпичом, давно разбита и заросла, туда уже не вернуться. Мне нет места больше в Доме, что режет по сердцу, пусть я и знаю, что никогда бы не смог снова полюбить Дом с тем же трепетом, какой возникал раньше. В то время я был юн и наивен, а ещё, можно сказать, в какой-то степени искренне влюблён в человека, с которым изначально был обречён расстаться. Слепой. Мальчишка с тонкими руками и диким образом жизни, ставший вожаком не из-за безграничной физической силы, а из-за внутренней. Он мне сперва не нравился, однако с годами я понял, что уже никогда не найду никого, кого смог бы огреть той же любовью. Нет, у меня остаётся сын, до боли похожий на Слепого, но чувства к этому ребёнку совершенно иные. Мы с ним изначально не на равных, я знаю, что мой долг – защищать сына, предостеречь его от ошибок моей истинной любви. Не могу таковой называть Русалку, она сейчас с высоты опыта кажется просто юношеским помешательством, внезапным интересом, возникающим у многих парней, подсознательно стремящихся воссоздать образ нормальности. Русалка должна была показать мне, что таковым я могу быть даже в Доме, но правда оказалась такой, что та несуществующая девушка – не более, чем обыкновенная красивая картинка. Если сейчас я могу уверенно объяснить, за что полюбил Волка или Слепого, то за что полюбил Русалку – нет. В голове всплывает смазанный образ чего-то красивого, но не более. Наверное, расскажу об этом сыну, когда он станет постарше. Я мог бы бояться того, что перепутаю его со Слепым, захочу склонить его к тому, что у нас с ним было, но знаю, что того никогда не случится. Мой сын воспринимался продолжением любимого мной человека. Того, кого я оставил. В некоторой степени безгранично и горько сожалею об этом, порой лежу и представляю, что было бы, если бы я тогда не покинул Дом, позволил бы ему затянуть меня в свои вечные круги. Тогда же ничего дельного в голову не приходит: пустота, белый шум, расплывчатые образы меня молодого и немного Слепого, но ничего конкретного. Потому что Дом бы не смог меня принять, укрыть и снова стать для меня отдельным миром со своим сводом правил. Они не писаны чужим. А я теперь чужой, как бы маленькая часть меня не мечтала бы об обратном. Она рвётся к Слепому, чтобы прижаться к нему и никогда более не расставаться. Помню, как он пах землёй, пылью и потом. Мне нравилось вдыхать это, представлять, как расслабленный Слепой подобно коту бродит по улице, по тем закоулкам, о коих никому более неизвестно. Даже я не мог прикоснуться к ним, они оставались для меня тайной. Такой приятной тайной, о которой можно думать без сожаления или горечи, а с лёгким флёром не то ностальгии, не то простого тепла. На большее не имел права претендовать, пусть и какая-то моя часть и мечтала стать единым целым со Слепым, изучив его вдоль и поперёк. Сейчас думаю, что никому бы не удалось настолько досконально узнать этого человека, сумевшего отделиться от всего людского и сблизиться с природой. Многие из Дома сбегали по ночам, бродили по пустырям, но не от любви к деревьям или другим растениям, а от желания избавиться от общества и побыть в одиночестве хотя бы на несколько часов. Слепой же любил саму природу, наверное, стремился стать её частью, потому прекрасно понимал, чего хотела земля и кого она была готова принять. Мой сын тоже любит природу, но опасается погружаться в неё. Иногда мы гуляем по парку, бродим, крепко держась за руки, и не разговариваем. Сын довольно прислушивается к пению птиц, к шелесту травы и иногда сообщает мне, что ему удаётся «выцепить» странный звук, словно где-то в далеке скрепят стены старого-старого Дома. В такие моменты я не могу не улыбаться, не вспоминать место, которое взрастило во мне личность. Иногда порываюсь попросить сына провести меня на этот скрип, чтобы снова хотя бы раз увидеть Дом. Приходится себя отдёргивать: прошлое обязано остаться в прошлом и не перемешиваться с настоящим во имя баланса. Сын вдруг касается меня, привлекает внимание, «сморит» в душу наивным щенячьим взглядом, немного поджимает губы: — Почему у тебя дрожит голос? — Он не дрожит. — Я не вижу, но хорошо слышу. Не могу не улыбнуться, не опустить голову в понимании, что мой сын уже достаточно внимателен и смел, чтобы оспаривать мои слова. Дерзость людям вроде нас может служить своеобразным костылём, помогающим двигаться по дороге, предназначенной для здоровых людей, не думающих о том, как тяжело может быть тем, кто немного отличается. Снова голос сына: — Тебе грустно? — Немного, я просто кое-кого вспомнил. — Этот «кто-то» умер? — Можно и так сказать. — А ты знаешь, что нельзя плакать по ушедшим? — И почему же? — Потому что мёртвые тонут в наших слезах. Немного хмурюсь, рассматриваю лицо сына, пытаюсь понять, откуда он знает это. Наверное, стоит сменить детский сад, чтобы моего мальчика не погружали в грустную правду жизни слишком рано. Да, это обязательно однажды произойдёт, но я собираюсь приложить все усилия, чтобы оттянуть этот тоскливый момент. Спрашиваю прямо: — Откуда ты такие страсти знаешь? — Не знаю. Просто знаю, и всё. Тебе нельзя плакать по тому человеку. Он не скажет спасибо, ты просто снова заставишь его страдать. — В каком это смысле «снова»? — Не знаю, просто чувствую, что ты когда-то сделал кому-то очень больно. А ты сам говорил мне, что нельзя заставлять других страдать. — Как часто ты говоришь «не знаю». — Потому что просто чувствую. Закатываю глаза, но смягчаюсь, треплю волосы сына, дают тому прижаться ко мне и с горечью понимаю, что из-за меня страдал Слепой. Конечно, то было вполне очевидно, но мне нравилось впадать в отрицание и обелять себя. А теперь получено подтверждение от того, кто является продолжением Слепого, кто не обладает его знаниями, его характером, его привычками, но остаточные чувства вроде обиды и тоски по-прежнему бродят в сердце. Зачем-то выдавливаю из себя: — Прости меня. — Но за что? — Не знаю, но чувствую, что должен перед тобой извиниться. Сын оторопело хлопает глазами, но не отталкивает, не отвечает: просто крепче обнимает, утыкается носом мне в туловище, немного дрожит, словно отпуская обиду, что годами колупала сердце и не объясняла своего происхождения. Книга перестаёт волновать сына, он просто ластится, немного мычит, глотая слёзы, внезапно подступившие к его глазам. Мне самому становится тошно. Не помню, чтобы Слепой был настолько ласковым и зависимым от меня. Может быть, и был, просто скрывал это от меня. Или сильным и безопасным человеком для него был некто старше – Лось. Наверное, мой сын относится ко мне так же, как Слепой – к Лосю. Только я, в отличие от последнего, никогда не оставлю своего ребёнка. Сын всё же шумно всхлипывает, я целую его в макушку, не прошу успокоиться, позволяя выплеснуть непонятные для него эмоции. Он сжимает меня крепче, издаёт забавные булькающие звуки, но не отпускает. Я стараюсь его убаюкать, продолжаю одними губами извиняться, ощущая, что делаю нечто правильное, необходимое для следующего этапа. Внезапно сын, вытерев потёкший нос рукой, спрашивает: — А ты… ты меня не оставишь? — Не дождёшься. Ты мой сын, я буду защищать тебя от всего мира до тех пор, пока ты мне это позволишь. Ты не останешься один. — А если… если у тебя будет шанс уйти куда-то? — Я возьму тебя с собой. — А если мне так будет плохо? — Я обязательно что-то придумаю, чтобы мы оба остались счастливы. Этого оказывается достаточно, чтобы сын немного унялся, прекратил отчаянно скулить. Он просто жмётся, ластится и прикрывает раскрасневшиеся глаза. Неуклюже глажу протезом его по волосам, стараюсь оказать максимальную поддержку. Не знаю, насколько это помогает, но сын всё тише и тише хлюпает носом, пока вовсе не смолкает. Считаю нужным добавить: — Мы оба обязательно будем счастливы, милый. И, наверное, сын мне больше верит, чем нет. По крайней мере, вскоре он засыпает у меня на «руках», я его укладываю в кровать, немного рассматриваю, подмечаю отличные от Слепого черты и снова и снова обещаю себе уберечь этого ребёнка от жестокости и неверных решений. Возможно, это отдаёт максимализмом, не простительным в мои годы, но отказаться от него, как и от переживаний за сына я не могу. И не хочу в какой-то степени. Я должен быть рядом, должен стать тем, кем не смог стать для Слепого – опорой.