Постучись в мою башню

Антон готов поклясться, что этого дома здесь раньше не было. Не то чтобы за пять лет жизни в Москве он выучил все здания хотя бы в своём районе, но и топографическим кретином не был. Улица точно была знакомая, вон за тем углом пряталась детская площадка, где он иногда, если не чувствовалось осуждающих взглядов от компании бабулек у соседнего подъезда и, конечно, не было самих детей, любил посидеть на качелях с сигареткой, думая обо всём и ни о чём сразу, а слева от неё — его дом, милый дом. Пока что съёмный, но вполне уютный и тёплый и уж точно выгодно отличающийся от общаги, в которой он жил во время учёбы, где постоянно отключали то воду, то электричество, а тараканам давали имена, словно членам семьи. Тем более, он бы не смог не заметить такой странный дом. Тут не то что до уюта и тепла далеко — до нормальности хотя бы. Узкий, но длинный, стены выложены камнем, словно имитируя кладку средневековых башен, крыша плоская, как будто срубленная топором огромного дровосека, из-за чего кажется, что её вообще нет, а все видимые глазу двери отсутствуют. Широкие прямоугольники окон имеются только на верхнем уровне — навскидку это где-то второй-третий этаж обычной панельки. В одной из комнат горит свет, намекая на то, что странное жилище обитаемо, но Антон не может себе представить человека, добровольно поселившегося бы в таком сооружении. Он обошёл его со всех сторон, но никакого входа так и не нашёл. Может, дверь спрятана? Или внутри есть люк, который ведёт под землю и выводит наверх где-то в другом месте? Антон смотрел достаточно сериалов, чтобы легко себе подобное представить, но главный вопрос остаётся неизменным — откуда здесь эта подозрительная конструкция? Или, может, Димкино самодельное пиво было крепче, чем ему показалось. Может, он сейчас благополучно спит в своей кроватке и видит необычный сон? Это больше походит на правду, чем телепортировавшийся в стандартный спальный район дом-башня. Успокоенный этой версией, он решает, что в таком случае можно изучить здание тщательнее. Раз это сон, то и ответственность брать не страшно, а в случае опасности он просто проснётся, словно за секунду до падения, перевернётся на другой бок и уснёт снова, видя на этот раз что-нибудь более приятное — например, щенков лабрадоров, гоняющихся за бабочками. Он как раз решает, с какой стороны начать прощупывать стены, чтобы найти тайный вход, который наверняка как-нибудь хитро замаскирован, когда в одном из освещённых окон неожиданно появляется силуэт. Антон видит его и сразу же вспоминает все сказки, которые мама читала ему в детстве, а ещё чётче — картинки с тех заветных затёртых страниц, поэтому кажется правильным задрать голову и крикнуть: — Рапунцель, скинь косу! Он шутит и не ждёт реакции на свои слова, даже с учётом того, что это его сон, но окно распахивается. Сначала Антону кажется, что там и правда принцесса, однако потом он понимает, что это вовсе не девушка, но парень примерно его возраста, а то, что он принял за пышные рукава платья, принадлежит расшитому серебряными звёздами синему халату. Когда Антон переводит взгляд на лицо незнакомца, его рот сам по себе раскрывается — таких красивых людей ему ещё не доводилось встречать. Даже Киллиан Мёрфи на его фоне кажется бледным и невзрачным, а он был самым настоящим крашем Антона не один год. Густые тёмные кудри до плеч, светлая кожа с вкраплениями родинок, яркие голубые глаза, улыбающиеся мягкие губы — парень в окне выглядит как ожившая мечта. Видимо, подсознание Антона слишком устало от его одиночества и решило хотя бы во сне найти ему пару, а чтобы не мелочиться выбрало сразу самого идеального в мире человека. Правда, долго любоваться сей неземной красотой не выходит. Улыбка незнакомца исчезает, как только он рассматривает Антона внимательнее. Потом это дивное видение открывает рот и говорит недовольным тоном: — Ты кто? — Конь в пальто, — плоско шутит Антон, дезориентированный чужой красотой, мигом теряя всю свою славу мастера импровизационного юмора. Хорошо, что Димки рядом нет, он бы от него открестился сразу же и больше в команду никогда не брал. Незнакомцу шутка тоже очевидно не заходит. Он хмурится ещё сильнее, оглядывает улицу, словно надеется увидеть на ней кого-то ещё, кроме несмешного Антона, потом очевидно вынужденно возвращает внимание обратно к нему. — А где принц? — Зачем тебе принц? Ты разве принцесса? Это вырывается само как реакция на стресс и на то, что незнакомец смотрит на него как на неожиданно заговорившего коня. Даже нет, не коня, а жука, застрявшего у этого коня под грязной подковой. И жук тот явно не волшебный и милый, а какой-нибудь навозник. Антону, честно говоря, обидно, пусть это и сон. У незнакомца тем временем брови уже срослись в единую волосяную линию, и он, видимо, разочарованный умственными способностями Антона ещё больше, чем его шутками и внешним видом, спрашивает снова: — Кто ты? — Антон. — Гондон. И окно закрывается. Антон пару секунд хлопает ресницами, но так и не взлетает, чтобы подняться на уровень захлопнувшегося окна и высказать красивому хаму всё, что он о нём думает. Сон, начавшийся так весело, больше ему не нравится. Расстроенный больше, чем готов признать, он отказывается от идеи изучить странный дом. Зачем? Чтобы его высокомерный обитатель смерил Антона очередным не впечатлённым взглядом? Спасибо, Антона много раз отшивали и в реальности, не хватало ещё унижений во сне. Колокольчик хренов. Антон не придумывает ничего лучше, чем пойти домой. Немного надеется, что на пути вырастет ещё что-нибудь интересное и отвлечёт его от уныния, но, как назло, улица совершенно обычная, прямо как в реальности. Всё скучно, серо и уныло. Даже качели заняты, так что Антон топает домой, принимает душ, доедает холодную вчерашнюю пиццу, ленясь её разогревать, и ложится спать. Ему снится тот незнакомец из странного дома, но в этом сне в квадрате он смеётся и тянет к Антону руки. Утром оба сна теряют чёткость и эмоциональный окрас, так что Антон ненавидит ранний подъём и толпу людей в метро в той же степени, что и обычно. До обеда он сражается с желанием уснуть, после — с накопившимися задачами, и в целом рабочий день проходит продуктивно, Стас даже хвалит его, что случается примерно раз в год. По пути от метро он заходит в магазин за сосисками и сигаретами, отхватывает по акции макароны и, довольный, топает домой. За углом магазина встречает собаку, которая смотрит на него грустными глазами, и скармливает ей половину своих сосисок, тщательно очищая каждую от целлофана. Скормил бы все, ему не жалко, но кто знает, когда она ела последний раз, а довести её до тошноты совсем не хочется. Ему всегда становится печально, когда он видит бездомных животных. В детстве он даже фантазировал о том, как вырастет и построит для них приют, но пока удаётся только подкармливать по возможности. Он напоминает себе, что лучше что-то маленькое, но доброе, чем огромное ничего, оглядывает чёрно-белую собаку ещё раз, мысленно призывая её вернуться сюда завтра в это же время, и уходит. Когда метров через сто до его ушей доносятся странные завывания, он всё ещё думает о собаке, поэтому логично предполагает, что это снова страдает кто-то с четырьмя лапами и самым чудесным носиком. Он идёт на звук, готовый спасать животинку, попавшую в беду, но видит вчерашний дом из сна. Или это снова тот дом, но из сна уже сегодняшнего? Антон путается в размышлениях. Он уснул на работе? Или уже вернулся и отрубился перед ноутбуком? Антон решает, что это не имеет значения, а вот что имеет, так это то, что ужасные завывания — это, оказывается, пение того самого невоспитанного красавчика. Тот высунулся из окна и самозабвенно тянет гласные в чём-то, что Антон не опознаёт ни как одну из существующих в мире песен. Больше похоже на плохие стихи без ритма, исполняемые человеком без слуха и голоса. Честно говоря, он удивлён, что никто ещё не пришёл сюда и не закидал певца гнилыми помидорами за такой концерт. Хотя если это его сон, наверное, он сам не хотел видеть других людей поблизости — Антон тот ещё затворник, его бы воля, он бы наружу выходил раз в месяц при самом лучшем раскладе. Другой вопрос, почему здесь кто-то так отвратительно поёт? Это в наказание за то, что в универе он хотел научиться сочинять музыку, но так и не решился? Тогда оно слишком суровое, потому что чем ближе он подходит, тем кошмарнее звучит чужой голос. Впрочем, как только парень замечает Антона, то петь прекращает — спасибо Вселенной за маленькие радости. Хотя взамен на его лице снова появляется такое выражение, которое иначе чем презрительным и не назовёшь, так что с этой точки зрения лучше бы пел дальше — от такого хотя бы самооценка не страдала, только уши. — Опять ты? Что тебе нужно? — Насладиться твоим разжижающим мозг пением. Незнакомец морщится так, словно его по лицу ударили сырой рыбой. — Запал на меня, что ли? Забудь, тебе здесь ничего не светит. — Как это ничего? А солнце из твоей жопы? Довольный собой, Антон не дожидается очередного едкого ответа и уходит домой. Сегодня он не пал жертвой чужой красоты, не растерялся и дал отпор, а это повод устроить сосисочную вечеринку. И это он, если что, про ужин. Сосиски во сне оказываются ещё вкуснее, чем в реальности, но любимый чай заканчивается так же быстро, хотя Антон колдует над ним не меньше минуты, по-всякому призывая увеличиться в объёме или хотя бы не исчезать. Увы, даже в таких снах не всё идеально. Когда он видит этот дом в третий раз, то просто проходит мимо, не рассматривая и не проверяя, чем занят его жилец. В четвёртый незнакомец из окна его окликает, но, во-первых, «эй, ты» очень мало похоже на вежливую попытку привлечь внимание, а во-вторых Антон просто не хочет с ним разговаривать. Что бы подсознание ни пыталось ему передать через эти сны, затея явно провалилась. В пятый раз в него прилетает кусок какой-то деревяшки, брошенный из окна. Не сильно больно, но довольно оскорбительно как факт. Антон подходит ближе и не сдерживает своего негодования. — Слышь, голубоглазый, блять. Тот с видом уязвлённого монарха складывает руки на груди. — У меня вообще-то имя есть. Ах, какие мы нежные. — Которое ты мне не назвал, невоспитанный мудак. Антон ждёт очередного оскорбления, чтобы снова уйти, не оглядываясь, и, судя по его лицу, незнакомец от подобного еле удерживается. Но в итоге проглатывает все свои комментарии и говорит другое. — Арсений. Что ж, это уже прогресс. Очень заметно, что этому Арсению некомфортно быть вежливым. Словно он то ли не привык общаться с кем-то в принципе, то ли обычно он командует, а люди слушаются, и Антон задаётся вопросом, сколько он вообще живёт в этом доме. Или откуда его в него занесло. — Чего же тебе надобно, Арсений? — Если судить с точки зрения исторических закономерностей, то выбор, конечно, не очевиден. Я долго сомневался, потому что компетенция оставляет желать лучшего, и при других вводных я бы даже не рассматривал такого кандидата, но обстоятельства диктуют свои условия. Возможно… На середине этого монолога ни о чём Антон перестаёт слушать. Арсений как будто не ведёт к цели, а отдаляется от неё всеми возможными способами. Вместо того, чтобы чётко и ясно ответить на вопрос, он пускается в разглагольствования на отвлечённые темы, но ведь это не Антон до него доебался, он сам его позвал посредством лёгкого, но членовредительства, и что в итоге? Он решил заговорить его до смерти? Такие нынче пытки в этом сонном королевстве? Утомившись слушать, Антон решает действовать на опережение и перебивает Арсения на середине фразы беспардонным: — Если я тебя поцелую, ты расколдуешься? Тот, прерванный в середине своей вдохновленной речи, загружается не сразу, словно старый компьютер, и сначала только тихо уточняет: — Из кого? — Из козла вонючего. Взгляд Арсения из растерянного тут же становится возмущённым. — Почему вонючего, я час назад ванну принимал! — Из розовой воды с лепестками цветов? Арсений отводит взгляд, и Антону уже всё ясно, хотя тот пытается спасти ситуацию. — Обычная тут вода… Потом до него, кажется, доходит остальной смысл предложения, и Арсений вскидывает голову. — Подожди, поцелуешь? Фу! Да кто тебе позволит? Щёки его при этом краснеют так ярко, что Антону с земли видно. Словно два закатных солнца встретились под голубыми небесами его глаз. Так, стоп. Отставить фантазии, вспомнить любопытную реакцию и дипломатично выведать, означает ли она то, что, Антон думает, она означает. — Арсений, ты сколько в своей башне уже сидишь? — Не менее шести лет. — И ты ни разу, ну… Антон не знает, почему и сам начинает смущаться. Он же спец! Король поцелуев! Гроза губ и языков обоих полов! Ну, ладно, не гроза, а то звучит так, словно он поцелуйный маньяк. Просто Антон любит целоваться с правильными людьми и не стесняется об этом говорить. Не то что некоторые. — Что? — Сосался, говорю, с кем-нибудь? Арсений молча закрывает окно и в следующие два сна в окне не показывается. Сам Антон, честно говоря, в замешательстве. У него никогда не было таких снов, чтобы из них можно было снять целый сезон сериала. Он вспоминает один фильм, в котором девушка постоянно проживала один и тот же день снова и снова, умирая в конце, и как в один из них она ходила голая по улице, ведь знала, что завтра никто об этом не вспомнит. Мысль кажется любопытной, идея — заманчивой, хотя представляет он почему-то шокированного его наготой Арсения, а не кого-нибудь другого, но ещё он понимает, что вряд ли сможет расслабиться. Да и его дни всё-таки разные, они не повторяют друг друга. Например, в прошлый понедельник Стас его похвалил, а сегодня сказал, что у Антона галлюцинации — из-за того, что он предположил, что Олеся и Макс встречаются. Но Стас, конечно, не основное мерило разнообразия его дней. Вчера, например, он виделся с Димкой, позавчера — созванивался с мамой и обещал приехать на майские. Антон, может, и затворник-интроверт немножко, но его дни похожи на дни сурка только в особенно меланхоличные периоды, а сейчас у него всё стабильно. Да и не покушается на него никто, как в том фильме, только Арсений однажды, но вряд ли тот действительно пытался его убить. Тогда, получается, это не ужасы? И голым ходить не стоит, как и совершать что-то экстремальное или способное в перспективе иметь слишком большие последствия. Его и в целом не тянет экспериментировать, просто дышится в этих похожих на реальность снах чуть легче, как будто и правда с плеч сброшена огромная часть ответственности. Но зачем здесь Арсений? Как раз он-то присутствует в каждом сновидении, пусть иногда и лишь фоново. Антон должен его освободить? И правда поцеловать? Превратить в нормального человека? Или наоборот? Если от поцелуя с Антоном он превратится в лягушку, это будет уморительно. Ладно, Антон преувеличивает. Несмотря на очевидно мерзкий характер, Арсений… не оставляет его равнодушным. Романтичная часть души представляет, как он спасает Арсения, тот счастливо бросается ему на шею, и они живут долго и счастливо, а практичная всё-таки умирает от любопытства — чего Арсений от него хотел? Шёлковых нитей, чтобы сплести лестницу вниз? Так Антон может принести стремянку, она у него на балконе стоит, осталась от прошлых жильцов. Но, памятуя прошлый игнор, сам он к Арсению не идёт, с тем явно работает другая тактика. Поэтому Антон ходит мимо, стараясь даже не смотреть в сторону дома, и в один из вечеров это срабатывает — Арсений снова зовёт его, только теперь по имени вместо «эй, ты». — Антон! Антон изображает удивление, мол, кто это там его зовёт, а сам старательно чеканит шаг, чтобы не ускориться. Подойдя ближе, не удерживается от шпильки: — Снежная Королева растаяла? — Ты путаешь со Снегурочкой. — Тебе, конечно, виднее. Ты же всё-таки Рапунцель? Или, я не знаю, Арспунцель? Арсений его потуги в придумывание прикольных имён игнорирует. — Так ты мне поможешь? — С чем? Ты так и не озвучил. — Приведи ко мне принца! Запрос, конечно, восхитительный. Антон Шастун, заводчик чистокровных принцев, всегда к вашим услугам. Вам какого мальчика? Гладковыбритого брюнета с шизофренией в роду или пятого в очереди на престол, но зато с собственным островом? Вам весь список огласить или сойдёт первый попавшийся? — Зачем тебе принц? — Чтобы спас меня. — А чего ты сам не спасёшься? Тут же не так и высоко, третий этаж максимум. Лицо Арсения выражает такое праведное возмущение, что его хоть сейчас в палату мер и весов. — В смысле, сам? Меня должны спасти. — Кто, принц? — Да. — А если он не прискачет, ты всю жизнь здесь проведёшь? Ни секунды размышлений, ни грамма сомнений. — Да. Антон искренне не понимает, что творится у Арсения в голове. Он бы хотел в ней очутиться, но боится, что заблудился бы и потерялся там навсегда в первую же секунду. — Почему? Потому что тебе так сказали? — Потому что это правильно. Ладно, тут, кажется, не достучаться. Но есть вопрос поважнее. — Но где я-то найду принца? У нас в стране они не водятся. Это Арсению в Англию бы с такими базовыми потребностями. Интересно, если Антон будет об этом думать, Арсений переместится в Лондон? Эта мысль вызывает прилив грусти: никуда он его отпускать не хочет, пусть здесь остаётся. Даже если снова петь будет. — Пожалуйста, Антон. Ты — моя последняя надежда. Вот играет же, хитрец, брови трагично свёл, губы практически дрожат, ладонь к сердцу прижата… А Антон — что? Правильно, ведётся. — Хорошо, я поищу. Арсений на радостях посылает ему воздушный поцелуй. Антон вздыхает, но мысленно ловит его и складывает в кармашек. Пообещать — легко, но как это обещание исполнить, Антон не имеет ни малейшего понятия. Даже если опустить тот факт, что он чувствует себя сводником. Или хозяином борделя, ищущим для своего сладкого мальчика клиентов. Брр. Он уже не уверен, что всё происходящее — это сны, и от этого порученное ему дело ощущается ещё невозможнее. Вдобавок подкрадывается подленькая мысль о том, что он не хочет, чтобы кто-то другой приближался к Арсению. За эти недели тот стал для него кем-то особенным, независимо от того, во снах всё происходит или нет. Не то чтобы Антон хочет видеть его запертым в доме-башне и дальше, нет, он бы попробовал спасти его сам, но Арсений его кандидатуру даже не рассматривал, а самому напроситься представляется самоубийственным шагом. Они вроде как стали нормально общаться, но это не значит, что Арсений не изрубит его самолюбие в щепки при первом же шаге за очерченные границы. Остаётся смириться с ролью посредника и, так как доброта в Антоне неискоренима, помочь узнику выбраться. Хотя принцев у него, разумеется, нет. Тут уже как ни старайся, но за принцем Гарри не полетишь. Зато у Антона есть знакомые и коллеги, которые кажутся адекватными, и, возможно, один из них сможет абсолютно по-дружески вызволить Арсения и уйти в закат. Принц — это ведь условный титул, в сказках иначе быть не могло, но в современных реалиях вполне может подойти условный менеджер или экономист. После мозгового штурма Антон составляет список потенциальных кандидатов и разрабатывает приблизительный план: каждого из них звать в гости выпить пива, а по пути подводить к дому. Дальше он не знает, что делать, но, как оказывается впоследствии, дом, или, скорее, сам Арсений манит их и без повода, так что как только они появляются рядом, то спешат на его голос, как заколдованные. Первым на ум ему приходит Абрамов из экономистов. Антон точно знает, что тот любит историю и мушкетёров, потому что на каждый корпоратив он приходит в шапке с пером, так что, может быть, он заценит и эту сказку, а также поможет дописать её счастливый финал. Однако, к великому сожалению и тайному злорадству Антона, за которое он себя немножко стыдит, очень быстро выясняется, что найти кандидатов — это лишь полдела, ведь Арсения не устраивает ни один из них. Абрамов уходит, облитый водой из графина. Когда Антон спрашивает, что случилось, Арсений отвечает, что тот намекнул на его избыточный вес. Игорь Джабраилов получает от ворот поворот за скабрезные шуточки. Артёма Гауса Арсений обвиняет в чрезмерной быстроте, Димку — в неумении читать по губам. Стаса он, не мудрствуя лукаво, закидывает сырыми яйцами. Потом объясняет удивлённому Шастуну, что тот требовал показать ему голую ножку, и Антон так возмущается, что даже ждёт на следующий день вызова в кабинет к начальству, чтобы высказать ему пару ласковых, но выясняется любопытная деталь: никто из отвергнутых кандидатов, кажется, не помнит о том, что было накануне, поэтому Антон снова начинает склоняться к идее, что всё происходит во сне. Все эти свиданки проходят быстро — Арсений с кавалерами не сходится буквально спустя пару фраз, и остальное время они с Антоном болтают. Больше говорит Антон, потому что Арсений оказывается очень любопытным и задаёт ему кучу вопросов. Антон отвечает, ведь интерес Арсения искренне воодушевляет, но, осознав в какой-то момент, что он уже рассказал ему слишком много информации о себе, включая парочку стыдных историй времён студенчества, а сам Арсений кроме имени так о себе ничего и не сообщил, Антон включает в себе журналиста. На языке Шастуна это означает отмахиваться от заданного ему вопроса и закидывать собеседника собственными до тех пор, пока тот не попросит пощады и не согласится ответить хотя бы на один из них. Арсений не говорит о родителях или своём детстве. Как здесь оказался и где был раньше тоже остаётся тайной. Зато Антон выясняет, что приготовленные блюда просто появляются на его столе, когда Арсений голоден, а вещи сами становятся чистыми. У него есть вода, электричество и целая библиотека, которая периодически обновляется. Он рисует, поёт, танцует и иногда пишет стихи. В одной из комнат этого странного дома у него есть настоящий сад, в котором он любит гулять, но почему-то там нет ни одной птицы, и этого Арсению не хватает. Вообще он рассказывает о своих буднях бодро и с юмором, но Антон чувствует в нём колоссальное одиночество, настолько безграничное, что его собственное на этом фоне кажется лишь тенью. Поэтому несмотря на своё противоречивое отношение ко всей ситуации в целом, он искренне желает Арсению выбраться из башни, будь она материальной или существующей лишь в его голове. Беда в том, что все, кого он приводит, Арсению по-прежнему не нравятся. Когда в один из дней Стахович убегает прочь от башни с содержимым мусорного ведра на голове, Антон вздыхает и садится на землю. Он устал, и если завтра проснётся с утра измотанным, то это будет целиком и полностью вина Арсения. — Арс, они правда все настолько ужасны? Арсений оскорбляется. — Ты думаешь, человек, который с порога заявляет, что его у подъезда ждут толпы девочек, заслуживает моего внимания? Это я уже не акцентирую внимание на том, как следом он добавил, что каждая из них завидует его члену. Не зря Антон чувствовал в улыбочках Стаховича какую-то подлость. Хорошо, что он так и не привёл его к себе в дом. — Нет, конечно, нет. Просто я больше не знаю, кого сюда звать. Может, ты попробуешь сам? — Я не могу. Этот спор был у них уже с десяток раз, но Антон пытается снова. — Пока ты торчишь в этом странном доме, вокруг проходит жизнь. — Но я здесь тоже не мёртвый, если ты не заметил. Антон заметил. Иногда ему кажется, что каждый взгляд на Арсения заставляет его замечать в нём что-то новое и прекрасное, а с тех пор, как он получил временный пропуск в его чудесную голову, где всё непонятно, симпатия и вовсе стала набирать обороты с космической скоростью. Он старается не думать о том, что будет дальше, чтобы не расстраиваться раньше времени, ведь однажды всё так или иначе закончится. — Ты знаешь, сколько вокруг невероятного? И приятного? Столько возможностей и мест, которые можно посетить. — Ты же сам говорил, что кроме работы и дома почти нигде не бываешь. Так себе реклама оживлённой социальной жизни, если честно. Справедливо, хотя и обидно. — Но это тоже — жизнь. Слушать музыку по дороге на работу, отбивая ритм пальцами по бедру. Поздравлять коллегу с Днём рождения и есть домашний торт, запивая кофе три в одном. Смотреть с Димкой футбол, радоваться, если твоя команда побеждает, и грустить, если нет. Встречать рассвет на балконе после долгой и мрачной бессонной ночи и чувствовать надежду. Ждать чего-то очень долго, не верить в то, что оно случится, и получить лучшим в мире подарком. Счастье, простое и исконное, оно же вот здесь, в моменте. В том, что ты здоров, сыт, тебе есть, куда возвращаться, есть, что открывать, куда поехать, чем впечатлиться. У тебя там безопасно, да, но разве тебе не скучно? Не одиноко? Арсений задумывается — Антон хотел бы это сложное лицо себе на заставку телефона — потом уточняет: — Ты что-то предлагаешь? — Ты мне доверяешь? Антон понимает, что этот вопрос между ними немного неуместен. Они слишком мало знакомы для того, чтобы… — Да. Охуеть. — Тогда прыгай. Это же мой сон, хочет он добавить, ты мог бы прыгнуть без страховки и не повредить ничего, но поверит ли Арсений? Да и вдруг способность не умереть распространяется только на автора сна? Он не хочет рисковать Арсением. Тем более, вдруг это всё-таки его реальность с примесью неожиданного волшебства. Поэтому Антон лишь добавляет уверенное: — Я тебя поймаю. Арсений ничего не отвечает, только смотрит так, словно способен забраться в его мысли и прочесть их все до единой. Антон бы, в общем-то, не удивился, поэтому старательно транслирует готовность поймать и сберечь. Что бы там Арсений ни увидел в его голове или на его лице, это работает. Держась за раму, он вылезает из окна. Сначала садится на подоконник, свесив ноги в мягких тапочках вниз. На нём тот же халат, что и в их первую встречу, и в проёме окна он выглядит сказочной птицей, которая прилетела из другого мира. Он высокий, а с такими длиннющими ногами кажется, что он может просто шагнуть и легко очутиться на земле. Антон немножко залипает на них, но тут же возвращает внимание их обладателю, потому что на лице у того — беспокойство. Антона посещает странная мысль о том, что Арсений боится не столько прыгать, сколько покидать башню, а потом ему становится не до размышлений — Арсений отпускает подоконник и спикирует вниз. Антон ловит его, чуть покачивается при столкновении, но обхватывает руками и ставит на землю. Арсений цепляется за него так, словно спрыгнул с самой высокой горы, но, наверное, это логично, если ты много лет провёл в одном помещении. Антон неосознанно поглаживает его по спине, стараясь успокоить, потом пытается разрядить обстановку очередной шутейкой. — Теперь я должен тебя поцеловать? Он шутит, но Арсений смотрит серьёзно, что-то изучает на его лице, а потом кивает. Его глаза вблизи немного дезориентируют — большие, красивые, немного печальные, но с уже загорающимся в середине зрачка любопытством. Да и сам он, о чудо, живой, тёплый и пахнет жасмином. Антон хочет его поцеловать больше жизни, но он обязан уточнить. — Ты точно этого хочешь? Арсений улыбается так, как ещё ни разу ему не улыбался — кокетливо и соблазнительно, и командует: — Целуй. Антон наклоняется медленно, хотя откуда-то точно знает, что никто из них не передумает. Просто ему хочется прочувствовать этот особенный момент целиком и, если кроме него ничего больше между ними не будет, запомнить его навсегда в полной мере. Арсений в его руках вздрагивает, когда Антон касается уголка его губ своими. Не вырывается, но застывает, словно не уверен, что делать дальше. Хотя почему словно, он ведь действительно никогда раньше не целовался. Антон целует его щёку, скулу, закрытые веки с дрожащими ресницами — нежности к этому смелому котёнку в нём столько, что она расплёскивается без сожалений. С Арсением хочется быть бережным, ласковым максимально, таким, каким не был ни с кем и никогда. Он возвращается к губам и касается их осторожно. Просто контакт, просто мягкость, разделённая на двоих, впитавшаяся под кожу. Руки тем временем осторожно касаются его шеи и прогоняют появившихся мурашек. Поцелуй практически целомудренный, но приятный до ужаса, и отрываться не хочется совсем, хотя Антон знает, что надо. Удаётся не сразу, но он всё же разрывает контакт их губ и спрашивает: — Порядок? Арсений с розовыми щеками и влажными губами — это то, от чего сердце Антона начинает биться в два раза быстрее, словно предлагая ему не тормозить и хватать этого невероятного в охапку и никогда не отпускать. — Да. Поцелуй меня ещё раз. Антон готов слушаться и повиноваться. Он перемещает одну руку на румяную щёку Арсения, гладит её большим пальцем, а сам целует его снова. Захватывает нижнюю губу Арсения между своих, мимолётно касается её языком, отчего Арсений опять вздрагивает, но уже иначе, повторяет тот же фокус с верхней губой. Потом аккуратно толкается языком между ними — и те раскрываются. Антон теряется в жаре и сладости его рта, в том, как Арсений пытается повторять за ним все движения, и это неумело, но безумно мило и чувственно. Он ощущает пальцы Арсения в своих волосах, их прижатые друг к другу тела, ловит тихие звуки, издаваемые Арсением, своими губами, и вот сейчас, кажется, он и правда смог бы взлететь. Но внезапно всё исчезает. Остаётся только Антон на своей смятой после сна кровати и темнота раннего утра, смазывающая очертания предметов в комнате. Губы горят, пальцы сжимают воздух, кажется, он даже до сих пор слышит запах Арсения. Никогда раньше он так резко не пробуждался от этих снов, и недоброе предчувствие поднимает его на ноги, заставляет одеться в первые попавшиеся джинсы и толстовку и отправиться на улицу. Он не ждёт лифта, торопливо спускаясь по лестнице, не смотрит по сторонам, шагая нервно и быстро, но в какой-то момент этого оказывается недостаточно, и Антон бежит. Сейчас, вот сейчас, за этим поворотом он увидит сначала сам дом, потом — заветное окно, а после — и самого Арсения. Его Арсения. Но дома нет. Просто пустое пространство на стыке двух улиц, которым оно и было раньше. С неровным асфальтом, пробивающейся сквозь него травой и обёрткой из-под чипсов, которую гоняет ветер. Антон обходит ближайшие дворы, пока рассвет не раскрашивает небо в розовый. Растерянный и сбитый с толку, он возвращается домой, собирается на работу и проводит день в напряжённом ожидании. Но вечером ничего не меняется — улица по-прежнему пуста. Он ждёт ночь, но дом не появляется и там, как, собственно, и Арсений. Ни в первую, ни в десятую, ни даже через месяц. Антон пробует всё — пьёт ромашковый чай, читает сказки и смотрит мультфильмы про Рапунцель перед сном, медитирует, записывает всё, что касается Арсения, в специальный блокнот. Даже говорит об этом с Димкой, немного сглаживая углы, но ничего не помогает ни забыть, ни вернуть. Антон тоскует. Может, всё это действительно происходило во сне, но чувства Антона вполне реальны. Он скучает по Арсению так сильно, что иногда чувствует себя разломанным ровно посередине, и что бы он ни делал, сшить края заново не получается — между ними сквозит холодная, мучительная грусть. Антон едет в гости к маме, но даже там, в безопасности и любви, он слышит зудящую внутри пустоту, и он не уверен, что когда-нибудь снова сможет почувствовать себя целым.

***

Он идёт на работу, когда видит его. Это точно Арсений — его неземные глаза, подвижные руки, изгиб мягких губ Антон узнает везде. Хотя одежда на нём другая, непривычная — широкие джинсы, свободная рубашка, а двигается он уверенно и плавно. Он разговаривает с кем-то по телефону, смеясь и сияя так откровенно, что тянет прикрыть глаза, и Антон останавливается, забывая, куда шёл до этого. Раньше он думал, что самое плохое — это никогда не встретить Арсения снова. Теперь понимает, что гораздо страшнее другое — что Арсений его не узнает. Что всё, что было между ними, действительно существовало лишь во сне и ни на каком уровне не проникло в реальную жизнь. Что самые сильные чувства, которые он когда-либо испытывал, адресованы кому-то ненастоящему и никогда не получат отклика. Арсений замолкает, когда замечает Антона. Конечно, когда кто-то стоит посреди дороги и пялится на тебя, любой почувствует тревогу. Антон хочет отвернуться, хочет уйти, но не может. Арсений всё приближается. Сейчас он поравняется с ним и торопливо пройдёт мимо, чтобы потом оглянуться и проверить, не идёт ли подозрительный незнакомец следом. А Антон так и будет стоять здесь один, сжимая кожу на запястье в попытке проснуться, но не просыпаясь. Стягивая края души, но лишь делая себе больнее. Три шага. Два. Один. — Антон?