От корней к кронам

Ночь пахла горящим воском, копотью и ладаном — терпко и густо, как само раскаяние. В пустом костёле стоял он один. Лишь шорох ткани да глухой шёпот отскакивали от каменных плит. Колени Индржиха впивались в истёртое подножие алтаря, где Христос, вытянутый в страдании, возводил очи к небесам и, казалось, вглядывался прямо в душу молящегося. Бастард не поднимал головы в покорности и смирении. Пальцы его сцепились в замок так крепко, что кожа на костяшках белела, а сухожилия проступили, как струны. Он молился — едва слышно шепча. — За здравие и благоразумие Яна, — выдохнул Индро. — За Житку, нашу добрую пани. Да дарует ей Бог крупицу радости. За младшего… за Генриха. Не оставь его, Господи. Мужчина замолк, наконец подняв взгляд к витражам и тяжко выдохнул. — И… сохрани ещё одного... Имени не произнёс. Не осмелился. Оно жгло у него груди — горькое, кровное. Его сын. Его грех. Тишина улеглась на плечи — плотная, непроницаемая. Под сводами костёла всё затаилось. Пламя свечей тянулось вверх тонкими иглами — словно души, о которых шепчет мольба, стремясь к небесам и дрожа от одного-единственного, неосторожного вздоха. Когда воззвание иссякло, он услышал шаги. Старческие, тяжелые, будто сама смерть, облаченная в рясу, приближалась к нему из глубины капеллы. Священник обошёл сбоку и коснулся его плеча своей иссохшей ладонью. — Пора. Индржих едва заметно кивнул. Поднялся с колен так медленно. После ночи без сна, ему показалось, что вес собственного тела теперь стал неподъёмным. Кости заныли тугой болью. Рубаха прилипла к спине, отяжелев от пота. Всё в нём гудело. Исповедь давалась с трудом: язык плохо подчинялся воле хозяина. Но вскоре речь обрела силу и наконец полилась. Он говорил о женщинах — слишком многих, случайных, словно их прикосновения были наведённым мороком, а тела — лишь плотью без имени. Теперь они пахли для него лишь тоской. Их имена путались, касания стирались, как гравюры на воске — смытые памятью о других, крепких и сильных руках, что нынче держали его в ночи. О теле своём — жадном до жара, до слияния и забвения. О чувстве вины, въевшемся в кости, как старый недуг: не смытый ни кровью, ни водой, ни молитвой. О дитя, что никогда не будет им признано. О гневе — зверином и хриплом, восстающем с глубин. О ненависти к себе, к слабостям. И о любви. Пришедшей чуть позже. Осторожной, но столь упорно цветущей в груди. «Ты испытал сердце моё…». О мечте — безумной и недопустимой, как ересь, пущенной в корень и уже неистребимой. — Я боюсь того, чего желаю, отче. Священник молчал и внимал ему — терпеливо, как слушают неразумное дитя. Он возложил ладонь на темя бастарда— сухую, тяжёлую, словно пергамент, пропитанный веками. И произнес отпущение с редкой, почти отцовской кротостью, выпадающей человеку лишь раз в жизни. Индржих дрожал, крепко зажмурив веки. Пытался удержать дыхание ровным. Слеза, обидно упрямая, сорвалась и исчезла в его бороде — бесследно, как многое, что он когда-то любил. «Ты испытал сердце моё, посетил меня ночью…» Бастард выдохнул. На краткий обманчивый миг становясь другим человеком. Прощая себя. На алтаре покоилась облатка — тонкая, как лепесток, забытый меж страниц старой книги. Рядом – чаша с густым вином. Индржих принял их обе — с благоговением. Как испивают яд, надеясь на спасение. Он склонился, позволил хлебу лечь на язык. Облатка растаяла, оставив на нёбе сухие крошки. Вино обожгло горло, пробуждая в нем прежний огонь. В глубине капеллы дожидалась каменная бадья. Вода в ней была серой, тусклой, неподвижной — не отражала ни света, ни лица. Индржих медленно опустил в неё руки, Затем — омыл лицо, шею. Холод пробирался под кожу. Капли стекали по скулам, сбивались на подбородке, теряясь в бороде. Он не спешил. Дышал размеренно, позволив воде забрать остатки сегодняшней ночи. Стянул дублет — резко, с усталой гримасой, оставаясь в одной лишь тонкой рубахе. Та липла к телу, обрисовав линию плеч, натяжение мышц, неровности старых шрамов. Паж, бледный смущенный мальчишка, протянул ему свёрток с одеждой. Белая туника — как чистый лист. Чёрные чулки, пахнущие сукном и пылью. И алый пояс, свёрнутый плотными кольцами, подобно пригревшейся змее. Индржих взял его, туго обвив вокруг бёдер. Обмотал тканью ноги, пригладил пальцами складки — каждое движение молитвенно точное. Рассвет просачивался сквозь стекло витражей, как влага. У входа в костёл, под высокими сводами, где свет упирался в полутень, возникли знакомые силуэты. Бастард застыл, не в силах отвести от них взгляда: тяжесть прожитой ночи вернулась и встала у него за спиной. Руки вздрогнули от странного трепета. Он вдохнул — медленно, глубоко, впервые за утро, позволяя воздуху наполнить грудь до предела. Его уже ждали. Радциг стоял под широким раскидом дуба — в полумраке, где листва шепталась между собой. Тень тяжестью ложилась по краям ритуального круга. В руке — обнажённый меч, старый, вытянутый вдоль бедра, словно продолжение тела. Рукоять, потемнела от времени, тускло блестя. Индржих приблизился и опустился на колено. Без спешки. Как человек, наконец достигший рубежа, к которому его вёл каждый жизненный выбор. Холод земли пробирался сквозь ткани. Мелкие камушки впивались в плоть. Но не смотря ни на что, лицо бастарда оставалось спокойным – обманчиво бесстрастным. Лишь сердце билось глухо и сбивчиво, будто пьяный менестрель, позабывший, что музыка требует ритма. Радциг поднял клинок. Остриё неумолимо застыло в воздухе. Где-то за их спинами, в гробовой тишине церкви, обрушилась капля воска.       — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. С сего дня, сею сталью и словом причисляю тебя, Индржих из Скалицы, сын мой, к рыцарскому чину, — произнёс королевский гетман. Клинок лег на левое плечо. — По праву крови, пролитой во имя Короны. К славе чести, что хранит твоё сердце. Затем — на правое. Индржих чувствовал холод металла даже сквозь одежды, принимая прикосновения судьбы. — Pro iustitia. Et pro eis, quos iurasti protegere. Бастард ощущал, как его тело раскрылось – словно долгие годы тесноты спали. Плечи разомкнулись, дыхание стало глубже. Даже голос в голове зазвучал иначе — ниже, увереннее. Каждый мускул знал, для чего он был создан и отзывался. Отец отвёл взгляд. На мгновение затих, словно что-то несказанное ещё держалось в груди. — Будь благоразумен, Индро. Храбрость — великое дело, но она не защитит твоих любимых, если тебя не станет. Со стороны закашлялся Гануш — громко, выразительно, будто пресёк момент, грозивший затянуться. Пауза треснула и он первым зааплодировал. Ян стоял чуть поодаль — и всё же был ближе всех. Его взгляд — тёплый, чуть влажный, пропитанный гордостью, что прорастала из самой чистой любви. Радость — не по-человечески великая — рвалась наружу, грозила разломать шляхетские рёбра. Гануш протянул руку и подхватил Индржиха под локоть. Помогая встать с добродушным напором, каким пес хватает за шкирку щенка. — Гляди, пане Ян, — пробасил мужчина, похлопав Индро по раскрасневшей от переживаний щеке — Сир Индржих на твоей службе! Он коротко рассмеялся, но через миг лицо его посуровело. — Не осрами ни себя, Ян, ни тех, кто теперь под твоею присягой, — бывший опекун наконец отпустил руку Индро, медленно, словно признавая его право на свободу. — И не растрать казну на балы да охоты. А то добрым рыцарям, вроде нашего Индро, нечем будет платить. Ян с лёгкой досадой приподнял брови, — как прежний юнец, утомлённый бесконечными наставлениями. Индро всё еще чувствовал, как его ноги дрожали, не принимая груз новой тяжести. Имени. «Сир». Слово, что, как он знал, отныне станет и бременнем, и щитом. «Ты испытал меня — и не нашёл во мне зла…» Бастард обернулся — взгляд на миг задержался на отце, усталом и строгом. И, не дождавшись благословения, поддался тихому, детскому порыву, что ещё тлел в глубине. Индро шагнул и обнял — крепко, обеими руками, молча. Радциг растерянно приобнял в ответ, не зная, куда верно деть руки. Объятие вышло кратким, но тёплым. Индржих отступил на полшага. Быстро, почти суетливо, поправил тунику, разгладил складки, стараясь уложить в себе все бурлящие чувства. Перед глазами вдруг всплыли непрошенные детские воспоминания: Радциг — во главе кавалькады, сверкавший в солнце, подобно полированной меди,— проезжал по рыночной площади Скалицы. Пан казался ему выше самого неба — недосягаемым, знатным, будто вылепленным из совершенно иной материи. И Индржих — тогда ещё мальчишка — тянулся, мечтал стать похожим. Достойным. Минули годы. И вот он стоял перед Радцигом, чувствовал, что наконец-то приблизился. Вырос. Поднялся из тьмы, туда, где мог без стыда и страха смотреть отцу прямо в глаза. Он выдохнул, улыбнувшись. И в тот же миг — легчайшее прикосновение, едва ощутимый локоть коснулся его руки. Ян уже стоял рядом, словно был здесь всегда. Индржих задержал на нем взгляд – всё смотрел, пока Ян, не толкнул его в бок. Движение было едва заметным со стороны, но точным, с лёгким упрёком. Бастард кашлянул, отвёл глаза, чувствуя, как щёки предательски наливаются жаром. Загляделся. — Неужели вы не задержитесь на турнир? Радциг качнул головой. Рука его, уже покоящаяся на навершии меча, сжалась чуть крепче. — Увы, сынок. Рад, что удалось выкроить хоть сей день. Но Король ждет... и тягот по горло. Паны простились без громких слов — крепким рукопожатием да добрым взглядом. А затем — тронулись в путь. Покинув Раттае под первый звон утренних колоколов.