От корней к кронам

День поднимался медленно — свежий, ещё не испорченный зноем. Солнечный свет ложился на ристалище золотым напылением, как длань на алтарный покров. Шорох желтых штандартов с черными ветвями липы, гортанные крики глашатаев, мерный барабанный бой — всё звучало в унисон, празднуя приближение зрелища. Ян возвышался на помосте, в вычурном тёмно-синем дублете: плечи расправлены, подбородок гордо вздернут — как подобает молодому укоренившемуся правителю. На груди — бархатная перевязь глубокого цвета, словно налитая тьма; на пальцах — перстни, поблёскивающие в солнечном свете, знаки крепости рода и власти. На коленях пан держал маленького Генриха — мальчик двух лет от роду с копной светлых волос, щурился от блеска стали и визгливо внимал каждому кличу глашатая. По правую руку пана сидела Житка: невозмутимая, замкнутая в себе, как за́мок в глухую полночь. Пока герольды, теряя голос, подбадривали толпу, менестрели выводили рвущий в воздух напев. Солнце распласталось по ристалищу, как масло по горячему хлебу. Смех Яна звенел чисто и звонко, отдаваясь в ушах Индржиха музыкой. Он пробирался сквозь людскую гущу, ощупью, не различая лиц. Панцирь тянул плечи вниз, меч на бедре покачивался в такт шагам. От юношеской мягкости не осталось и следа — та истёрлась в трудах. Остались только шрамы, загрубевшие ладони и лицо— гладко выбритое, по настоянию Яна. Индржих двигался не как солдат, привычный к строю и грязи. А как рыцарь. Посвящённый. Признанный. Видимый всей Богемии. Перекинув бацинет под другую руку, бастард поднял глаза. И в сей же миг поймал Янов взгляд. Тот будто ждал этого. Восседал высоко, но глядел так ясно, словно пыль и гомон толпы расступились, оставив между ними чистое поле. На губах Птачека появилась тонкая улыбка. Он склонил голову, и уста беззвучно сложились в: — Удачи. Индржих коротко кивнул. Простой фразы оказалось достаточно, чтобы жар лизнул сердце, вызывая желание победить. Рыцарь потянулся за шлемом, когда сбоку вдруг раздалось: — Сир Индржих! Оклик не был глашатский. Мягче и выше. Чуть поодаль, под балдахином шатра, маялись гости турнира: паны и паночки со своими чадами, окружённые парчой и ароматом душистой лаванды. Индржих приблизился. Склоняясь в поклоне настолько низко — насколько позволял металл, сжимающий его грудь, — перед паном Дивишу и пани Стефанией. Женщина — всё ещё красива, тонка и изящна, несмотря на годы и тяжесть поздних родов, что не отняли у неё главного. С жемчугом, вплетенным в темные волосы, и взглядом – усталыми, но не потухшими. Она поднялась и шагнула к нему, пересекая границу помоста. — Индржих из Скалицы, — разнеслось негромко. — С благословения моего супруга. Прошу. Из-за пояса пани вынула зеленую ленту, цвета первых побегов ярутки. Простой отрез, без узоров и вышивки. Индржих взгляделся и ощутил самую что ни на есть, мальчишескую растерянность. Колеблясь, он протянул руку, — жест согласия вышел робким, почти неуверенным. Стефания бережно дважды обвила его предплечье, крепко затянув узел. — Удачи, парень. Постарайся не посрамить отца, — обронил Дивиш. — Хотя, признаться, сегодня в списках один из моих. Ты ведь знаешь, как Борек натаскивает своих щенков. Тальмбергский пан рассмеялся и Стефания вторила ему мягкой, доброй улыбкой. Вмиг разнёсся звон клинка о щит — звонкий, как раскат в кузнечной горне. — Третий бой! Сир Индржих из Скалицы против сира Томаша Ржезача, рыцаря из Бытова! Толпа всколыхнулась и загудела, будто подхватила зов стали. Индро ступил на песок. Лента на его руке затрепетала от ветра, будто живое напутствие. Он вскинул последний взгляд к хозяину турнира. Ян не шелохнулся, словно был высечен из камня. Лицо – отрешенная маска. Но пальцы, судорожно стиснутые на собственной перевязи, дрогнули, сдерживая внутри нечто дикое. *** Пыль неторливо ложилась на землю. Стук клинков ещё звучал в памяти, даже когда сталь уже покоилась в ножнах. Индржих, стянув с шеи кольчужный ворот, шагнул в тень палатки. Не всякому рыцарю полагался шатёр, но у него был — Ян расщедрился. Палатку поставили чуть поодаль, обили алым сукном. Внутри держалась прохлада. На столе — кувшины с водой, тряпки, бинты, оружейное масло, запасные ремни. Он опустился на скамью, снял наруч и задумчиво отцепил пряжку — пальцы двигались сами собой. Пот стекал с висков вниз по шее, замирал холодной каплей у ключиц. Тонкая зелёная лента всё еще крепко обхватывала предплечье. Полог входа вдруг распахнулся, впуская свет и гомон снаружи. — Погляжу, кто-то и поныне не отпустил ту весеннюю ночь, Индро, — прозвучало задумчиво. Рыцарь усмехнулся, не оборачиваясь. — Ян. Шляхтич подступил ближе, встав впритык за спиной. Индржиху чудилось, что даже сквозь кольца кольчуги и сталь проступает тепло Яновой плоти. — Насколько же Тальмбергская пани к тебе не не равнодушна, — протянул Птачек с ленивой насмешкой, что могла бы сойти за равнодушие… если б Индро не знал его столь хорошо. Ян вкрадчиво провёл ладонью по мокрым волосам рыцаря, раздвигая пряди, нежно лаская. Индржих чувствовал, как следует поступить. Перехватил и крепко сжал пальцы Яна. Проник к ним щекой. — Всё, что было до нас, давно позабыто. Господину незачем тревожиться. — Я имею полное право тревожиться о всяком, кто хотя бы раз видел тебя нагим, — простонал пан с видом великомученика. — Тем паче, она не просто так тебя выбрала. — И ты тоже. А я выбрал тебя в ответ, — тихо отозвался Индржих, опуская взгляд к его рукам. На безымянном пальце мерцало золотое кольцо — печать брака; но на запястье легла тонкая цепь из светлого скалицкого серебра. Его собственное клеймо на Яне. С осторожностью перевернув ладонь, Индро едва коснулся губами выступающей косточки запястья, словно приникал к святыне, что можно чтить, но нельзя всецело обладать. — Хотел бы и я тебя чем-то отметить, — выдохнул Ян. Навалился всем телом, будто жаждя с ним слиться. Голос дрогнул – тихий, уже не столь самонадеянный. — Ни имени, ни титула… даже проклятой ленты. Как… — Этого довольно, — мягко прервал его Индро. Ян отступил первым, кратко кивнув; пальцы поправили сползшую перевязь, и в тот же миг на лице мелькнула улыбка. — Одолеешь нового телохранителя Дивиша — получишь главный приз турнира. — И какой же? — Меня, – бросил панич без тени смущения. Бастард оскалился уголком губ, усмехнувшись привычному нахальству Яна, и скользнул по нему внимательным взглядом, будто ощупывая. — Но ты и так уже мой. Ян, с притворной обидой скрестив руки. Отвернулся, словно слова Индржиха лишили его былого запала. Индро вздохнул и подался вперёд, слегка склонив голову. — Прошу прощения за свой неблагодарный язык. Конечно… ты — самый желанный из всех даров. Птачек взглянул на него — сперва настороженно, потом мягче, и, наконец, искренне улыбнулся. — Всё так, — признал Ян. — Но вот подумал… Как насчёт новой лошади? — Помнится, Сивка ещё жива, насколько мне известно. Утром уж точно была — я сам кормил её яблоками. — Я говорю о настоящем боевом коне, дурень. — Сивка — боевая кобыла. Пережила больше засад и сражений, чем ты. — Господи, ну и живи как знаешь, — буркнул тот, вновь отворачиваясь. Индржих возвёл глаза к своду шатра и вздохнул с усталой покорностью перед странностями своего господина: — Вторая лошадь, по правде, не помешала бы. Сивка стареет… и не всегда рада тащить меня в полном доспехе. А новый конь... решил бы эту беду. Тем более, — он почесал затылок, ища еще один аргумент, — я теперь рыцарь, а у рыцарей, как водится, не одна лошадь в стойле. — Вот и договорились, — Ян просиял, словно начищенный грош, с довольством человека, получившего желаемый ответ. — Тогда выиграй. Шляхтич шагнул к выходу, но задержался на полпути, бросив взгляд в синие глаза любимого: — Или проиграй красиво. Я всё равно буду за тебя, Индро. *** Хвалёный тальмбергский рыцарь сдался Индржиху во втором раунде — сбитый ударом щита в грудь. Пошатнулся и вскинул руку в знак поражения. Толпа одобрила гулом. Но следующий противник вышел иного склада. Не тяжёл и не быстр — и всё же опасен. Старший, закалённый мужчина с руками, способными дробить кости. Он не отбивал удары, а уводил их. Обходил. Давал им истечь. Двигался точно, словно по узкому мосту, где нет права на промах. И выждал свой миг. Индржих оступился. Мгновение излишнего напряжения и клинок вырвали у него из руки. Зеваки закричали. Не «против». Не «за». Просто яростно и оглушительно. Бастард прошипел, поднял меч, вновь сжав его крепко, будто прося у стали прощения. Поклонился — принимая поражение с честью, что нелегко даётся. Старый рыцарь, тяжело переводя дыхание, подошёл ближе. Возраст читался в каждой морщине и глухом весе шага. — Ты хорош. — произнёс он. — Но слишком жаждал победы. Это верно... но не всегда достаточно. — У меня был стимул, — спокойно ответил Индржих. Мужчина кивнул, понимая по-своему: — Гроши, ясно дело. Из тебя выйдет достойный мастер. Если, конечно, не сгоришь раньше. Бастард кивнул с уважением, без упрямства. Уже разворачивался, чтобы покинуть ристалище, когда с помоста раздалось: — Индро! Слишком отчётливо, чтобы спутать и слишком громко, чтобы не услышать. Выкрик, заставивший сердце Индржиха сбиться с ритма на один лишний, ненужный удар. И всё же он улыбнулся, поймав теплый взгляд Яна — неподдельный, ни на миг не разочарованный в нём. *** Комната раттаевского пана тонула в затихающим свете — закатные тени плясали на влажной коже. У стены – широкая дубовая купель, полная горячей водой. От неё вился пар с терпким запахом иссопа, дубовой коры и мяты — снадобья против усталости. Ян облокотился на край, погрузившись в воду по грудь. Перед ним, чуть сутулившись, сидел Индржих. По его спине медленно растекались синяки и кровоподтёки – следы ремней, тяжести кольчуги, чужих ударов. — Крепко ж тебя приложили, — пробормотал Ян с недовольной морщинкой у бровей и мягко коснулся плеча бастарда. — Не крепче, чем бьют бандиты, — отозвался тот, улыбнувшись краем сухих губ. Птачек опустил тряпицу в воду, отжал и провёл ею по его коже; у лопаток замедлил движение, задержавшись. Шляхетские пальцы скользнули вдоль ключицы, нежно, но ощутимо, легли на предплечье — там, где днём ещё держалась чужая лента. — Чего притих? Гложет, что упустил победу? — негромко спросил пан, склоняясь и прижимаясь щекой к израненной спине. — Ни капли, — ответил Индро и, наконец ожив, нащупав лодыжку Яна, крепко ухвалился, повёл ладонью, гладя. — Даже рад. Хоть праздник и справляли для Генриха… всё ж казалось, будто он и наш с тобой тоже. Он на миг умолк, усмехнулся с лёгкой тенью во взгляде: – А ты… был диво как хорош. Истинный шляхтич, — проговорил рыцарь, подхватив Янa за подбородок и слегка притянув к себе. Губы приблизились, но коснулись лишь дыханием. — Вёл себя, словно самый важный гусь во всем стаде. Ян рассмеялся, приняв колкость за похвалу. Вырвался из его хватки, прижался к горячей коже бастарда, словно хотел унести с собой хоть крупицу чужой боли. Минуты тянулись, даруя короткую передышку. Но Ян не позволил себе утонуть в неге. — Пора вылезать. Негоже пану опаздывать на собственный пир. *** Зал гудел, точно пчелиный рой, — душный, тесный. В канделябрах таяли свечи. Воздух густел от запечённой дичи с хреном, звенел пивом и голосами — звонкими, перебегающими, как щебет ласточек под стрехой. Всё переплеталось в перезвон кубков, томные переборы лютни и глухие удары цимбал. Ян, как и подобало, восседал во главе стола — прямо, с неторопливой гордостью жестов, с мальчиком на коленях, что сиял, будто вылитый из янтаря. Генрих, греясь в тепле людского внимания, тянулся к эфесу отцовского кинжала, звонко смеясь. Житка, не проронив за вечер ни слова, сидела, обращённая лицом не к пирующим, не к мужу и даже не к сыну — а куда-то в полумрак, за спины гостей. В полголоса с раттаевским паном беседовал Дивиш, прижимая к себе сына. Ольдржих, весёлый и неугомонный, вертелся у него на коленях. Он громко смеялся, изредка перебивая даже Генриха. Тянул несчастного отца за усы, хватался за бороду, вытягивался в стороны пружинкой, ищущей, за что зацепиться. В тени, там, где гас праздник, стоял Индржих. Он ничего не съел, ни капли не выпил. Только лишь глядел на сына. Ольдржих, утомлённый взрослыми беседами и нескончаемым весельем, крутанулся, ища что-то новое. Его взгляд вдруг наткнулся на фигуру в полумраке — и горло Индро болезненно сжалось. Ольдржих смотрел на него столь знакомым синим взглядом. Без смущения или страха. А потом мальчик протянул руки. Дивиш, увлеченный разговором, не сразу заметил перемену. Лишь когда сын захныкал, пан проследил за его взглядом в сторону. Нахмурился, поняв, к кому тот так тянется. Между ними пролегла тишина. Рыцарь подступил ближе. Глядел умоляюще. И, спустя миг, получил разрешение. Пан вручил ему ребёнка. Индржих принял его с осторожностью, обеими руками. Дыхание сбилось, грудь сжалась от глухого удара – нестерпимого, будто меч прошил его насквозь. Ольдржих устроился в объятиях с неожиданной покладистостью. Прильнул, зарывшись носом в грубую ткань одежды. Индржих не смел шевельнуться, вбирая в себя живой вес, дыхание, тёплый пар от влажного детского затылка. Всё в нём затаилось. Ян глядел со стороны не вмешиваясь. А Генрих, устроившийся у отца на коленях, повернулся, приподнял голову и взглянул на дядю Индржиха исподлобья — сквозь пушистые, светлые ресницы, не ведая, сколь многое сейчас вершилось. Ольдржих зевнул — широко, по-щенячьи, и почти сразу задремал. Пани Стефания, сидевшая рядом с мужем, не выказала ни удивления, ни досады. Лицо её осталось недвижным, как лик на иконостасе, только голова чуть качнулась — знак, едва заметный, но безошибочно властный. Служанка бесшумно подкралась к Индро, собираясь отнять у него нечто важное. Индржих медлил. Наконец, разжав пальцы один за другим, передал ребёнка в чужие руки — и ощутил, будто вырвал из себя кусок живой плоти, отдав его без права вернуть. Смущение могло выдать его без слов. Он обернулся к Яну в надежде на утешение, но тот лишь свёл брови, молчал, не зная, как поступить. Тогда Индржих опустил глаза ниже — к Генриху. Тот хлопал в ладоши под звонкую мелодию, светясь, точно уголёк в очаге. И в бастарде что-то дрогнуло, оттаяло…споткнулось — и, наконец, вернулось домой. Ольдржих был его кровным сыном. Но семья — настоящая, нуждающаяся в нём, — была здесь. За этим столом. С тем, кого он когда-то выбрал и больше не смел разлюбить. Ян, уловив тонкую перемену, выдохнул медленно, с тихим облегчением, позволяя тяжести сойти с плеч. Взгляд его смягчился, и впервые за весь вечер улыбка легла на лицо без выученной натянутости. Индржих ответил своему пану тем же, позволяя бесплодным надеждам раствориться, покинуть себя, оставляя в сердце место теплу и ласке. И вечер потёк своим чередом.