От корней к кронам

Дорога от костёла была устлана полевыми цветами — неровный, живой ковёр, пахнущий утренней росой. Из приоткрытых окон сыпались охапки сушёных трав, бережно собранных крестьянскими руками. Лепестки липли к подолу, цеплялись за плечи, за пряди волос, будто благословляя шествующих на пути от молитвы к молитве. Колокольный звон, поднимавшийся с самой зари, растекался над скатами крыш. Раттае притих, бережно храня чистоту звука не смея заглушить ни одного удара в святой праздник. Пан Ян шёл впереди. Шаг держал ровно, неторопливо. На плечах — невидимый груз бессонных ночей. Усталость уже тихо вгрызалась в мышцы, в мысли. Ночи, прожитые порознь с Индро, оставляли в груди тягучую, почти физическую тоску. Вынужденная разлука – необходимая хитрость, чтобы чужие взгляды не цеплялись вниманием и не выкармливали пустых пересудов. Сбоку ступала Житка — бледная, тонкая, но уже не столь тихая, как прежде. Ян с едва заметным облегчением отмечал: общество гостивших пани тянет её из тени, выводит за порог собственной спальни, возвращает к жизни. Белый плащ спадал с её плеч мягкими складками, скрывая изгибы всё еще девичьего тела. В ладонях покоилась икона Пречистой Девы: тёмная, резная, с ликом, поблёкшим от веков и согретым багровыми прожилками на истёртом золоте фона. Запах ладана и мирры ещё жил в древесине — память о сундуке, где святыню берегли как благословение Кунштатского рода. Мать вложила её в руки дочери на прощание — в тот день, когда провожала свою единственную кровь в Раттае. Житка крепко сжимала образ, как иной держит клятву. На лице ни показной набожности, ни светской улыбки — только долг, исполняемый молча. За подолом её платья упорно цеплялся шестилетний Генрих, венок съехал набок, сапожки были в дорожной пыли. Он то и дело поднимал взгляд — сперва к матери, затем к отцу, — будто ища в них опору, но встречал лишь невнимание, занятое ходом процессии. Вдруг мальчик оглянулся. И взгляд дяди Индро тут же нашёл его — серьёзный, собранный, и всё же хранивший глубинную теплоту. Генрих, робко улыбнувшись, замахал ладошкой. Рыцарь кивнул в ответ, словно произнося: «Ты всё делаешь верно». И мальчик, будто приняв приказ, выпрямился, отцепившись от материнской юбки. Зашагал увереннее, бросая порученные ему лепестки с особым усердием. Впереди, слегка покачиваясь, плёлся иссохший священник в стихаре, застиранном до пепельной бледности. От него тянуло прелой соломой, копотью и затхлым сыром. Узловатые пальцы мёртвой хваткой вцепились в монстранцию, древнюю, как и он сам. Ян изредко отводил лицо, чтобы не вдохнуть густой, вязкий запах. По краям колонны порхали крестьянские девочки с пёстрыми лентами в волосах. Лепестки вылетали из ручек щедрыми пригоршнями, порывисто осыпая дорогу, словно для самого Господа. Знать не отставала от хозяев. Госпожа Стефания двигалась с особым изяществом, будто парила над землёй. Платье ее – из святотканого льна с тонкой вышивкой маргариток, какие приносят к образу Богородицы в Троицын день. Под платком уже пробивались первые нити седины, почти незаметные, не умаляющие её доброй красоты. Рядом ступал Ольдржих. В руках он нёс поднос со свечой; держал обеими ладонями, крепко, сосредоточенно. Казалось, стоит ему лишь моргнуть и пламя погаснет. Временами панич косился на мать, спрашивая: не слишком ли быстро идёт? не слишком ли высоко держит? Позади шла румяная, пышная пани, прижимая к груди Псалтирь. Её спутник — тощий, лысеющий шляхтич, неловко ровнялся под шаг. За ними — слуги, на почтительном расстоянии. Даже в священный день граница сословий не стиралась: кухарки, конюхи, служанки — те, кто расстилают господам постели и, случалось, нередко возлежат на них, пока паночки молятся о святости брака. Многие шествовали босиком. Одни напевали, вторя отрывкам псалма, другие молились беззвучно; большинство ступало молча, опустив взгляд к устланной лепестками земле. В глубине колонны, слившись с толпой, брёл и Индржих. По настоянию Яна, облаченный в сюрко в цветах дома Птачеков. Тонкая вышивка отличала его от стражника. Волосы, отросшие и стянутые ремешком на затылке, он отказывался стричь; Ян же давно приучился цепляться за эти пряди — то в пылу ссоры, то в минуту ласки. В руке он сжимал тугой пучок трав: донник, зверобой и полынь — очередной дар от одной из молоденьких нянек Генриха. Травы пахли терпко, густо, как юная наивная влюблённость, еще не знавшая страха отказа. Индржих едва заметно кивнул ей в ответ, не ведая, сколько надежд было вплетено в эти стебли. С получением звания и, как казалось со стороны, благосклонности пана Раттае, Индро в одночасье сделался завидной партией для всех сазавских вдов и девиц. О нём шептались в прачечных, у колодцев, меж строчек вечерних молитв. Индржих не сразу понял, в какой миг стал добычей. Сначала появлялись венки — свежие, душистые, с плотно вплетёнными красными лентами. Их оставляли у порога покоев, прятали в сёдельную сумку Сивки, забрасывали в окно, если он забывал запереть ставни. Позже приподносились снадобья и мази с толчёными лепестками, завернутые в вышитые платки, — с тягучим привкусом мёда и девичьего заклятья. Потом пошли дары из рук в руки: сдоба, отрези ткани, изредка — письма, в которых строчки полнились нетерпением. А в пору полнолуния, когда молитвы теряли силу, а страсть брала за руку и вела, девушки пробирались к его покоям — в одних лишь тонких сорочках, влажно липнувших к телу; глаза их мерцали, тонув в жажде. Он не взглянул ни на одну. Не впустил — покуда был отдан, помечен. Ян бушевал поначалу: давал волю гневу, сжигал письма, венки, вышитые платки — вонзая нож в хлеб, словно в сердце соперниц. Велел Индро быть откровенно жестоким — гнать их задолго, как те осмелятся ступить ближе. Но со временем гнев угасал, становясь тлеющим угольком. Ревность осталась – укрощена, но не убитая. Ведь Ян знал: Индро не ответит ни одной. Ни взглядом, ни сердцем. Бастард уверял «невест», что не создан для домашнего уюта. Что нет в нём любви, в кой нуждается женщина. Но в ответ… неизменно слышал с одинаково-наглым упрямством — «Сир, Вам верно не довелось встретить ту самую». Индржих только крепче сжимал губы. Отводил взгляд. Знал, в тех словах кроется доля правды. Половинчатой, запрятанной глубоко, не для чужого уха. Потому что «та самая» уже была найдена. И что женат он давно, пусть по иной, нецерковной обрядности. Союз их скреплен был не в Божьем храме, а в полумраке шатра, сквозь дрожь пальцев и солёный вкус губ. Индро стряхнул с себя задумчивость, подхватив общий напев. Когда один из стражников боднул его локтем, подпушивая: мол, не грусти, — рыцарь лишь выдохнул и чуть улыбнулся. Брёл дальше, то замыкая колонну, то поравниваясь с другими. Шествие приближалось к часовне — впереди последняя остановка: чтение Евангелия, молитва, поклон. Обряд клонялся к завершению, но праздник, напротив, только входил в полную силу. Гостей рассадили за длинные столы под открытым небом. Едва последний колокольный удар стих в воздухе, вынесли угощения, и над скатертями, между кубками и хлебом, поплыла музыка. Чуть в стороне, под навесом, детям раздали пироги — крошащиеся, сладкие до липкости. Генрих, усевшись на край скамьи, неугомонно болтал ногами. Ладони его блестели от макового сиропа. Пирог в руках размяк, превратившись в сладкую кашицу. — У тебя липкие щёки? — спросил он, коварно, глянув на Ольдржиха. Тот с подозрением покосился. Нахмурился: — Нет. — А хочешь, чтоб были? Генрих хихикнул, и не дожидаясь ответа, ткнул в чужую щёку липкими пальцами. Сироп размазался по коже широким мазком. — Эй! — взвизгнул Ольдржих, отбиваясь. Судорожно смахнул крошки, стёр след с подбородка. И слишком по-взрослому объявил: — Так нельзя делать! — «Низя то, низя сё»... — передразнил Генрих, скривив тонкие губы,— Ты точь-в-точь мой папа. Всё запрещаешь. Маленький Птачек на миг замер. Его взгляд скользнул к взрослым и не найдя среди лиц нужного, спросил почти шепотом: — А где твой отец? Он не приехал? Ольдржих опустил глаза, пожав плечами: — Болеет. Здесь только я, матушка и Пётр. — Пётр? У тебя и брат есть? Ольдржих взглянул на него, как на особенно бестолкового щенка, и тихо фыркнул: — Пётр нас бережет. Мать велит звать его «сир Пётр». Но он сам дозволяет, как захочу. Генрих понимающе кивнул, и в этом движении мелькнуло что-то не по возрасту серьёзное. — У меня тоже есть рыцарь, — он вздёрнул подбородок с важностью маленькой, но гордой птички, — дядя Индро. Брови Ольдржиха едва заметно сошлись при упоминании имени. — Ты про сира Индржиха? — Ну да, — Генрих качнул головой, прикусил щёку изнутри, старательно подбирая слова. — Сир Инриж… то есть Индрих … ой… Инджих… дядя Индро… Щёки его запылали, язык путался; пальцы сжали край скамьи от смущения. Он шумно выдохнул и умолк. Ольдржих рассмеялся — звонко, по-детски, но с дразнящей искоркой. Генрих зыркнул из-под бровей, уже готовясь обидеться. Но в этот миг со стороны помоста раздались тяжёлые, раскатистые шаги. Высокий голос менестреля, нарочито торжественный, рассёк воздух; кто-то в толпе свистнул, другие зааплодировали. Оба мальчика обернулись. Притихли. Затаили дыхание. На площади рождалось представление. *** Гости, насытившись вином и мясом, разомлели в полуденной жаре. И вот в руках музыканта дрогнули первые струны, головы потянулись к сцене. Там уже во всю скакали шуты: один — долговязый, с хитроватым, лисьим лицом, вертелся на пятках, звеня бубенцами; другой — коренастый, в полосатом жёлто-зелёном, насвистывал вольную, скабрёзную мелодию. А затем на помост вылетел третий — крепкий мужик в женском платье, едва сходившемся по бокам. «Груди» — две круглые набивки сена, из-под чепца торчали огромные уши. Щёки были густо, почти вызывающе, натёрты румянами. Он двигался нарочито грациозно: покачивал бёдрами, «кокетливо» хлопал веером. Толпа засвистела; кто-то прыснул от смеха, женщины прикрыли рты ладонями — но глаз так и не отвели. Шут подмигнул, крутанулся на месте и, выцепив взглядом хозяина торжества, выкрикнул, растягивая каждое слово: — Ах, пане Яне, хорош, хорош! Поцеловала бы вас… да чую, жена — шибко ревнивая! Смех прокатился волной. Моравийский шляхтич, сидевший по правую руку, захлёбываясь весельем, сплюнул вино. Ян, откинув голову, рассмеялся вместе со всеми — без тени смущения, охотно становясь частью представления. Индржих, сидевший рядом, позволил себе лишь едва заметную усмешку. Но Ян уловил её. Скоморохи плясали, крутились, пели задорные частушки, задирали зрителей, разыгрывали короткие сценки. Народ оживился, тянулся к сцене плотнее, хлопал. Кто-то из зажиточных горожан бросал на подмостки медяки, вознаграждая особенно удачные строки звоном монет. Ян, всё больше разомлевая от вина и веселья, то и дело хватал Индржиха за плечо, смеялся, уткнувшись лбом в его рукав, скользил пальцами по ткани и задерживал ладонь в его пальцах. Индржих не отстранялся. Со временем актёры расползлись по рядам, собирая плату за потеху. Мужчина в платье по-прежнему покачивал бёдрами ни капли не смущаясь своей роли. Один из подвыпивших стражников хлопнул его по бедру; тот громко фыркнул и легко, почти кокетливо, ткнул его веером в лоб. Ян, заметив это, нахмурился, а затем, медленно повернулся к Индржиху. Во взгляде Птачека вспыхнуло резкое, хищное пламя — искра, за которой тянулся горячий шлейф мыслей. У рыцаря внутри всё мгновенно вскипело: кровь рванулась к вискам, кожа натянулась жаром. Пан склонился к нему чуть ближе, словно собираясь вымолвить что-то, но слова так и не сорвались. Взгляд медленно скользнул с лица рыцаря на скомороха в растянутом женском платье, и столь же неторопливо вернулся обратно. В глубине яновых глаз плясали черти, что умели смутить и раззадорить. По спине Индржиха прошла тонкая дврожь, будто скатившаяся капля пота. Проступил мелкий пот; он сглотнул, слишком хорошо узнавая сей взгляд, способный обжечь прежде, чем коснётся. — Скажи мне, как думаешь, в юбке я был бы столь же хорош, как в доспехах? — вполголоса бросил Ян, склонившись к самому уху. Индржих усмехнулся, пригубил из панского кубка — терпкое моравское вино стекло по горлу, оставив сухое тепло: — Я бы сказал: недопустимо хорош. Особенно если чепец и чулки будут без дыр. Толпа взорвалась смехом, и звон голосов перекрыл его последние слова. Ян, уловив общий гомон, скользнул взглядом к сцене и, смеясь, ладонью с размаху хлопнул Индро по колену. В то время Генрих, уже изрядно набегавшийся с деревенскими детьми и выпросивший у кухарок лишнюю маковую булочку, вернулся к родительскому столу. Он вскарабкался на колени Индржиха, свернулся в тугой клубок и мгновенно задремал, уткнувшись лбом в его грудь, как уставший котёнок. Ян глянул на эту картину с тихой нежностью, почти благоговением. Коснулся носа сына — курносого, материнского, румяного от бега, — и тот, не просыпаясь, пробормотав что-то во сне. Пан, оглянувшись мельком, проверил л, не следят ли за ним. Убедившись, что все глаза прикованы к вновь пляшущим шутам, позволил руке скользнуть к шее Индржиха. Почти невесомое прикосновение, поглаживание, как немая клятва, не требующая слов. Индржих подался навстречу, приоткрыл слипающиеся от усталости веки, глянул поверх плеча Яна и тихо выдохнул: — Ваша супруга заглядывается на телохранителя Дивиша. Не единый раз замечаю. Глянь… слева. Ян перевёл взгляд с ленивым интересом, слова Индржиха скользнули мимо, не зацепив. Житка, и вправду оживлённая чуть больше обычного, о чём-то говорила с пани Стефанией; её взгляд, однако, снова и снова ускользал за спину собеседницы — туда, где неподвижно, как изваяние, стоял плечистый страж в тёмном камзоле. Мужчина не шевелился, но глаза его, словно невзначай, время от времени скользили по светлой пряди волос молодой хозяйки вечера. Ян хмыкнул, оборачиваясь обратно: — Что ж… выходит, у нас с женою больше общего, чем я думал. — Он расплылся в ухмылке. — Я тоже предпочитаю статных, красивых телохранителей. Индржих вспыхнул, залившись краской до самых корней волос, кашлянул и крепче прижал к себе спящего Генриха — как щит, за которым можно спрятаться от жара панского взгляда. Над Раттае сгущался полумрак. Вспыхивали факелы, сальные лампы. Слуги, не торопясь, собирали кубки, снимали с медных подносов остатки пиршества, уносили объедки беднякам, сидевшим возле костёла. Ян сам унёс сына в покои — под шелест шагов нянек, тянувших руки, чтобы выхватить мальчика: ведь не по чину, чтобы пан сам укладывал дитя. Но он не отдал. Уложил Генриха прямо в праздничной одежде, накинув поверх одеяло. Приоткрыл ставни, впустив весенний воздух, коснулся губами лба мальчика — коротко и бережно затворив за собой дверь. Вернувшись в свою спальню, Ян остался в одной лишь ночной рубахе. Сел у окна, положив на колени книгу, наконец вытянул ноги — ноющие, как у старого охотничьего пса после долгой травли. Буквы расплывались, упрямо уплывали в сторону; мысли же возвращались к заливистому, чуть хриплому смех Индржиха. Он поднялся, застыл, давая себе последний шанс одуматься. Покачал головой и, взяв в руки лампу, босиком пошёл вниз, мягко ступая по камню, сдерживая смешок. Крался по собственному то замку... На нижнем этаже, в глубине палат, спала женская половина. Воздух был перегрет дыханием. Одна из кухарок храпела столь громко, что его шаги и скрип крышки сундука тонули в шуме. Ян опустился на колени, открыл крышку. Пальцы нащупали тонкий лён — выглаженный, с лёгким запахом молока. Сорочка. Юбка. Сюрко. Чепец. Всё белое, застиранное до мягкости. Он свернул одежду, прижал её к боку и тогда почувствовал на себе чей-то взгляд. На кровати, приподнявшись на локти, сидела девушка; глаза её были распахнуты, волосы спутаны ото сна. — Пане?.. — прошептала служанка испуганно. Ян приложил палец к губам. Улыбнулся: — Никому! Она растерянно потёрла веки. Легла обратно, повернувшись на другой бок, словно ничего не случилось. Словно всё это ей лишь приснилось. *** Индржих лежал в полутьме, тщетно ловя сон после долгого дня. Ещё сутки, может быть двое — и шляхта разъедется, суета спадёт. И он вновь обретёт крепкий сон, прижавшись к тёплому боку своего господина. Дверь вдруг скрипнула и поддалась. Сквозняк колыхнул полог. Индро вздрогнул, приподнялся на локти; ладонь сама скользнула под подушку и нащупала рукоять кинжала. Прищурился, всматриваясь в лицо вошедшего, — и в то же мгновение напряжение сползло с мышц. На пороге стоял Ян, сияя, будто мальчишка, которому удалась особая шалость. В руках — ворох белого льна. Он, не удержавшись, швырнул добычу на край постели и рухнул рядом, задорно толкнув Индро плечом. Встретился с ним глазами, заразительно расхохотавшись. — Ян… что ты творишь?.. — простонал Индржих, садясь и уступая чуть больше места. Рыцарь зацепил пальцами ткань — сюрко, женское. Его брови невольно поползли вверх. — Ты украл это? У кого? В край обезумел? Ян закатил глаза и, лениво закачав головой, скинул с плеч ночную рубаху, затем принялся натягивать на себя чужую одежду — тесную в одних местах и нелепо просторную в других. — Обижаешь, — протянул он, играя голосом. — Я не вор, а актёр. Просто так вышло, что у меня всегда один зритель. Юбка затянулась туго, очертив талию, линию бёдер. Индржих сглотнул, горло предательски пересохло. Птачек, вертясь то в одну, то в другую сторону, подтянул лампу ближе, смахнул с медного блюда залежалые яблоки и опер его о стену. Выпрямившись, он медленно обернулся к зеркальному отблеску. — Что ж… не так уж и скверно. Да я же прямо вылитая… — он нахмурился, перебирая в памяти. — Как её звали?.. Помнишь, Индро? — Пани Барбара.– подсказал рыцарь, припоминая дальнюю троюродную кузину раттаевского пана. Встреча была давней, на одном из свадебных празднеств, и, видимо, не одного его тогда поразило, насколько она походила на Яна. — Верно, Барбара, — Птачек задумался, длинными пальцами теребя мягкие складки юбки. — Как причудлива порой дворянская кровь. Мы с кузиной так похожи, что даже ты, вздумай взять сзади, перепутал бы, кого держишь в руках. А собственный сын едва унаследовал хоть тень моих черт. Индржих скривился от грубости пана. Нет. Никогда. Барбара могла напоминать Яна, но лишь внешне. Внутренний нюх безошибочно вёл его к своему господину; в Богемии ещё не родилась женщина, что осмелилась бы занять его место. Ян шагнул ближе. Ламповая тень легла на лицо, вытянула черты, углубила взгляд, от чего глаза казались голубее. Он возвышался над Индро, будто с церковной кафедры, улыбаясь звериной усмешкой: — Что же, так и не осмелишься посмеяться надо мною? Совсем не смущаю? Индржих не ответил. Вгляделся в Яна, облачённого нелепо и дерзко, положил ладонь на талию — вовсем не узкую, чуждую женской хрупкости. Притянул ближе. Вторая рука скользнула под тяжёлый подол, ощупью прошлась по бедру, где короткие мягкие волоски цеплялись за кожу пальцев, пока ладонь не наткнулась на горячую тяжесть. Ян коротко выдохнул, поощряя его порыв. — Ни в коем разе, — прошептал Индржих. — Ты красив, пане. Даже в платье… особенно в нём. Он сжал крепче, чувствуя, как сухая кожа сперва сопротивлялась движению его рук, но вскоре, с головки выступили первые тягучие капли, и они, просачиваясь тёмным пятном, пропитали ткань юбки. Ян вытянул шею, вцепился в его губы, затем в горло, приник всем телом, будто желая раствориться в нём целиком. На миг оторвался — глаза блеснули влажным огнём, и, резко толкнув Индржиха, повалил рыцаря на постель. — Повтори это, когда оседлаешь меня. Индржих улыбнулся — и сделал, как велено.