От корней к кронам

Солнце стояло в зените, когда охотничий лагерь распластался в тени раттаевского леса, растёкся дымом и копотью. Ольдржих, маясь от скуки, наблюдал, как меж стройных сосен сновали слуги: натягивали верёвки шатров, кололи щепу. На вертеле уже потрескивала первая дичь, жир падал в огонь, вспыхивал искрами. Один из стражей, закинув копьё на плечо, насвистывал нехитрую мелодию. Псы, повязанные вдоль лесной кромки, тонко-протяжно скулили. Бор пах влагой и мокрой шерстью. — Лови! — раздался звонкий мальчишеский оклик. Генрих выскочил с палкой наперевес, швырнул её наотмашь. Та, намеренно или нет, шлёпнулась по ноге Ольдржиха. Следом вихрем налетел щенок: вскарабкался на колени тальмбергского панича, ткнулся мордой в щеку, облизал нос, едва не повалив его на спину – весёлый, уже позабывший, зачем подбежал. — Бартош, бестия! Фу! — запричитал Генрих, подскакивая ближе. — Прости, панич, прости! В голове у этого дурня, верно, одна солома, да ветер гуляет. Ольдржих едва повёл бровью, но пса не оттолкнул – напротив, пустил ладонь в отросший мех на холке, и тот, заворча от удовольствия, завалился набок тёплым комком. Птачек колебался, переступая с ноги на ногу, словно почва под ним утратила твёрдость; руки не находили себе места, взгляд скользил то к щенку, то к плавному изгибу чужих пальцев, тонувших в темной шерсти. Сдавленный вдох — и, собравшись с силами, он опустился рядом. — Бартош? — протянул Ольдржих, чуть скривив губы. — Моего деда звали так же. Не песья ведь кличка, знаешь? Генрих качнул светлой макушкой в знак согласия. — Отец так велел, — пальцы вжались в бревно под ним, ногти чуть скребанули кору. — Сказал: «Бартош — в самый раз для чёрной дворняги». Генрих и ныне не мог постичь, что отец находил смешного в том имени, и отчего дядя Индро всякий раз мрачнел, едва оно слетало с уст. Ольдржих всё же опустил щенка на землю. Тот фыркнул, вильнул хвостом и нехотя смирился. Юноша неторопливо вынул кинжал из ножен, взвесил в ладони и потянулся за тонкой щепой, выбившейся из охапки для кострища — кривой, с заусеницей. Без всякой нужды он принялся строгать её: лезвие скользило в такт дыханию, стружка ложилась вокруг лёгкими завитками Шум и звон кубков, катившийся из панского шатра в центре лагеря, мог оглушить любого. Но Генрих, погружённый в собственные мысли, словно не слышал ни звука. Он подтянул колени, обхватил их руками и молча уставился на Ольдржиха. Тягучее молчание давило, но Ольдржих упорно не поднимал глаз, притворяясь равнодушным к чужому вниманию. И вдруг раттаевский панич сорвался: завертелся по сторонам и исчез стремительно, точно заяц, вспугнутый лисом. Ольдржих не удостоил его взглядом. Ладонь лишь скользнула вниз по колену — туда, где еще недавно жался тёплый бок щенка. В одиночестве дышалось легче: в лесной тени, под шепчущими ветвями, где не доносился ни хриплый болезненный надлом отцовского дыхания, ни усталые, тяжёлые вздохи матери, тянувшиеся за ним из самого Тальмберга. *** Солнце больше не жгло в темя, а просачивалось сквозь ветви мягкими бликами. Час промелькнул единым вдохом. Ольдржих отложил грубую фигурку, намечавшуюся под его лезвием, и оглядел лагерь. Прислуга всё ещё суетилась без устали: вели коней под уздцы, тащили вёдра с ручья, шарили у очага, где густо булькала похлёбка. Из большого шатра, пёстро украшенного знаменами раттаевского рода, доносились гомон, хмельные выкрики да свист. Смех, казалось, разливался на целую милю. Ольдржих нахмурился. Ни Генриха, ни его лохматого пса так и не было видно. Он поднялся, отряхнул с дублета опилки, задвинул кинжал за пояс. Рядом, возле телеги, копался паж с охапкой душистых трав в руках и хлебной крошкой, прилипшей к губе. — Эй, — негромко окликнул Ольдржих. — Пана Генриха не видал? — Птачековского, что ли? — паж пожал плечами, откусил краюху хлеба, быстро, словно воришка. — Не видел, панич. Не до того. На миг Ольдржиха одолели сомнения. Пальцы сжались, словно что-то взвешивая. Он направился к краю стоянки, туда, где скучали охотничьи гончии. Земля была исхожена вдоль и поперёк: топтали и слуги, и гости, и лесное зверьё. Но у низкого куста малины, меж спутанных отпечатков подошв, он различил другие — лёгкие, мелкие, едва вдавленные в почву: щенячьи. И рядом — торопливые, размазанные следы мальчишеских шагов. Будто один гнался, догоняя другого. Юноша подхватил с воза первый попавшийся лук, легко закинул за плечо, и, бросив косой беглый взор в сторону, где сытая шляхта коротала время, шагнул в заросли. Лес сомкнулся за ним. Густой, спутанный. Воздух тянул мхом, прошлогодней листвой и иным — тяжёлым, будто тревога ползла по коже. Ольдржих шел, пригибаясь, вглядываясь в следы. Тропа петляла, словно нарочно уводя его всё дальше, сужалась до тонкой полоски. Сырой хворост лип к подолу плаща, цеплялся за шпоры. И в миг нога пошла вглубь. Земля чавкнула, втянула сапог по самое голенище, точно не желая пускать чужака дальше. — Сакра, — процедил сквозь зубы. Рванул — сперва раз, потом с бо́льшей яростью, но кожаная обувка лишь глубже уходила в топь. Ольдржих выпрямился, сдержал досадный выдох и уже собирался повернуть обратно, бросить затею, поступить по-дворянски: послать стражу вместо себя. Но тут раздался тонкий, жалобный скулёж. А за ним — тихий хруст древесины. Панич завертел головой, и, уже босый на одну ногу, рванул в чащу, откуда тянулись звуки. Сначала были только ветви да тень. Пахло гнилью и страхом. Но стоило поднять взгляд — и сердце ухнуло. Наверху, в просвете меж лапами ели, в десяти локтях над землёй, сидел Генрих. Обхватив ствол побелевшими пальцами, мальчик дрожал всем телом. Дворняжка у него на коленях жалась, уткнувшись мордой в грудь хозяина. А глаза мальчика — большие, некогда светло-голубые, нынче потемнели, налились ужасом и беспомощностью. — Что ты… зачем ты залез туда, дурень? — Обернись, — едва слышно прошептал Генрих. Ольдржих застыл. И послушался. Медленно, как велено, повернул голову, вгляделся сквозь заросли. Сперва лес показался пустым: только стволы, кусты, да травы. Но потом — жёлтые, мутные глаза. Полные тягучего голода. Волк, понял Ольдржих. Шляхтич не смог отвести взгляда. В этих выцветших, выжженных одиночеством глазах было нечто пугающе знакомое. Нечто, что он страшился однажды увидеть в зеркале. В себе. Зверь стоял, припадая на заднюю лапу – измождённый, явно брошенный стаей за слабость. Шерсть сбилась в плотные клочья, слиплась от грязи. Морда иссечена десятками шрамов, в уголках полураскрытой пасти блестела густая слюна. Мальчик медленно опустил пальцы к колчану на бедре. В животе холодно и вязко разлилась тошнотворная тяжесть, точно после глотка болотной воды. Одна-единственная стрела пряталась в глубине. Он сглотнул ком и лишь крепче схватился за древко. Волк выступил из чащи. Крался всё ближе, без звука, с тяжёлым намерением в каждом шаге. Панич рывком взвёл лук. Тетива натянулась со скрипом, сухожилия заныли. Взрослое оружие неохотно поддавалось мальчишеским силам; пальцы дрожали, хотя на стрельбище он не знал себе равных. Зверь рванул вперёд — резким, точным броском, когда стрела хлёстко рассекла воздух и вонзилась прямо в грудь. Волк застыл. Пасть судорожно сомкнулась. Хищник рухнул всем весом — задергал лапами, жалобно заскулил и, содрогнувшись напоследок, затих. Ольдржих с трудом втянул воздух, словно лёгкие опалило дымом. Лишь кожей уловил, как Генрих, в ту же минуту соскользнувший с дерева, коснулся его плеча и глухо произнес что-то. Щенок вырвался, метнулся к павшему зверю, ткнулся мордой в загривок и, принюхавшись, проверил, дышит ли ещё плоть под обмякшей шерстью. Генрих склонился ближе и всмотрелся в его лицо. — Ольдржих… ты… ты спас меня. Нас… — проговорил он, срываясь на шёпот. Глаза всё ещё блестели, но на губах проступала улыбка — хрупкая, рождённая облегчением. Птачек провёл ладонью по влажной щёке и, помедлив, протянул руку — коснулся чужих пальцев, ощутил их холодную дрожь. Осторожно, почти робко, он помог им разжаться, высвобождая наконец тетиву. — Я… — Генрих осёкся, когда их взгляды, наконец, встретились. — Я струсил. Не знал, что делать. Если бы не ты… Ольдржих отвёл взгляд первым — вниз, к весенней траве, к распростёртому телу волка. С этого ракурса шерсть на загривке отливала седым, почти старческим оттенком; глаза же уже померкли, остекленели, стали пустотой. Пёс вернулся, закружил меж ними, прижимаясь то к одной ноге, то к другой, словно колебался, кому отдать благодарность за спасение. *** Солнце клонилось к закату. Юноши шли, волоча носилки с волчьей тушей; деревянный каркас скрипел и шатался, грозя развалиться на каждом шагу. Плечи немели от тяжести. Лагерь слышался уже издали. Гудел, как потревоженный улей. Слуги торопливо переглядывались, собирали в спешке мешки и факелы. Пажи, оруженосцы и стража сбивались в цепи, получали приказы: одни — к реке, другие — вдоль троп, кто-то — в лесную глубь. Ловчие наспех натягивали перчатки, подсвистывали гончим, готовя их к выслеживанию. Первой их углядела кухарка. Её визг рассёк воздух, когда Ян вынырнул из шатра. Увидев сына, пан кинулся вперёд стремительно, почти бегом. Руки сами схватили мальчика за плечи, сжали и встряхнули — не грубо, но крепко. — Где ты был?! Где вы оба пропадали?! — голос у старшего Птачека сорвался на хрип. Вены на шее заметно вздулись. — Мы уж думали, вороньё вами лакомится! Генрих бросил жердь с носилками, деревяшка ударилась о землю. Он распахнул руки и всем телом вжался в объятия отца, лицом в пахнущий вином и потом дублет. Заговорил, сбиваясь на всхлипы: — Бартош убежал. А потом... потом... Позади возник Индржих — тихая тень за плечом господина. Он шагнул вперёд, обогнул его и остановился прям перед Ольдржихом. Взгляд — прямой, тяжёлый, не мигающий. — Ты не ранен? Ольдржих коротко качнул головой. Нет. Только тогда рыцарь выдохнул и, слегка расправив плечи, повернулся к Генриху. Большим пальцем стёр грязь с его щеки. Мальчишка ещё сильнее вжался в отца и, не удержавшись, заплакал. Индржих улыбнулся едва заметно. Пальцы его двигались быстро и уверенно: он приподнял волосы обоих паничей, покрутил запястья, проверяя, не осталось ли ран, порезов. После чего обнял сына — крепко, почти болезненно. Ольдржих внутренне дрогнул, пугаясь тяжести и силы чужой руки. Индро отпустил первым — через долгую секунду. Пригладил волосы ребёнка будничным жестом. Словно родной и чужой одновременно. Почти равнодушно, если бы не дрожь, предательски пробежавшая по пальцам. Генриха уже окружили пажи и девчонки-служанки. Они утянули его в живой круг расспросов. Юноша говорил сбивчиво, с жаром, перебивал сам себя, путал слова, захлёбывался дыханием. Щенок тявкал, словно подтверждал каждое слово. Ян размял затёкшую шею, отстегнул походный плащ и неторопливо стянул его. Сначала он сосредоточился на сыне, потом задержался на Ольдржихе, стоявшем чуть в стороне, словно в нерешительности. И лишь тогда, спустя короткую паузу, Птачек встретился взглядом с Индржихом. Его рыцарь был недвижим: челюсть стиснута, губы плотно сжаты, пальцы белели на вытертом навершии меча — так, словно он пытался согнуть железо. Ян шагнул ближе. Без лишних слов, не заботясь о мнении окружающей шляхты, возложил горячую ладонь на плечо Индро, даруя опору. — Всё хорошо, — негромко произнёс он. — Они целы. Можешь выдохнуть. И, позволив себе улыбку, добавил вполголоса: — Не так уж и легко быть отцом, верно? Индржих не ответил. Лишь тихая усмешка мелькнула в уголке губ, и за ней прорвался долгий, тяжёлый выдох. Бастард кивнул и, через мгновение, накрыл ладонь Яна своею.