От корней к кронам

Прощальный пир разгорался под сводами раттаевского зала. Воздух щипал веки, вбирался в ноздри густым запахом жареной дичи, пролитого вина и разгорячённых тел. Смех и крики сливались с топотом ног, с железным звоном пряжек и шпор. Паночки, звеня смехом, тянули в пляс мужей и отцов; кое-кто уже сполз под стол и сладко дремал, прижимаясь щекой к опрокинутой чарке. Генрих, устроившись возле отца, терзал ножом жилистый кусок оленины, подстреленной старшим Птачком по дороге в Раттае. Мясо упрямо отскакивало от лезвия, не желая поддаваться напору; руки работали, но мысли бежали прочь. Вновь и вновь взгляд его прорывался сквозь пёструю толпу, дым — туда, где в самом сердце зала, на почетном месте, усадили Ольдржиха. В осанке тальмбергского панича угадывалось почти рыцарское достоинство; губы оживила улыбка, а тёмные кудри, напитавшись влагой, свивались теснее прежнего. Юные пани, пряча взгляды за кубками, перешёптывались, кто удостоится выйти с ним в следующий танец. Генрих фыркнул при виде раскрасневшихся девчонок и не менее румяного Ольдржиха, припал лбом к скрещённым рукам, и из горла, точно из растревоженной раны, сорвался тихий, злой шёпот. Плечи дрогнули от чувства въедливого и смутного, сладкого и мучительного разом, словно заноза засела под самым сердцем и не давала вдохнуть. Это было не внове: он помнил то же жжение, когда дядя Индро катал на плечах деревенских мальчишек на ярмарке, поднимая их выше толпы; когда мать прижимала к себе потерявшуюся крестьянскую девочку, нежно гладила её по тонким волосикам, так же, как когда-то утешала его самого, до тех пор, пока он не вырос и не разучился быть маленьким. И теперь — вновь та же тянущая нота. Близость, обещанная и в тот же миг отнятая; То внимание, что кажется предназначенным лишь тебе одному, — и всё же никогда твоим не станет. Слуга с грохотом бухнул кувшин у локтя панича. По боку сосуда скатилась капля вина и, сорвавшись, упала на скатерть, оставив багровое пятнышко. — Герой! — взревел пузатый шляхтич из Здерадинки, вскакивая и размахивая чаркой. — Ей-Богу, герой наш Ольдржих! Ян хмыкнул, услыхав очередной тост, но всё же поднял кубок высоко над головой, подхватил общий гомон и, не медля, осушил до дна. Голова наливалась тяжестью после нескольких дней непрерывных попоек с гостями. И всё же он уже зарёкся: когда шум уляжется, целыми месяцами не притрагиваться к вину, хоть бы и разбавленному. А чтобы не поддаться соблазну — велит Индро держать за ним строгий надзор, пусть уж рыцарь проявит заботу. Менестрель перебрал струны, и мелодия, бодрая и стремительная, полилась, будто сама подталкивала людей в пляс. В тот миг, с края длинного стола, где сидели особо родовитая шляхта, поднялась девица — совсем ещё малая, но уже явственно начинавшая расцветать. Она поправила складки юбки, выпрямилась и, решительно обогнув лавы, направилась вперёд. Намерение её читалось яснее ясного. Ольдржиха за вечер и без того не раз выводили в круг: полдюжины знатных дочерей, прибывших с отцами, уже удостоились его руки. Слава о храбрости тальмбергского наследника гремела по всему залу, и каждая жаждала примкнуть к ней — хотя бы в коротком танце. Ян зевнул, наблюдая, как сын Дивиша с вежливым поклоном поднимается с места и протягивает ладонь новой спутнице. Склонившись к Индржиху, он пробурчал: — Как водится: пир мой, а слава досталась другому. — По праву, — глухо произнёс рыцарь, и в голосе его не было ни искры веселья. — Если б не мальчишка, нынче речь шла бы не о пирах, а о поминках. По нашему… — слово застряло в горле; он оборвал его, будто осознал слишком поздно. Взгляд метнулся к Житке, что в прощальный вечер устроилась подле кузин из Кунштата, — они смеялись о чём-то вполголоса и лишь тогда Индржих докончил: — По вашему сыну. Ян вздрогнул от одной только внезапно кольнувшей мысли, будто ощутив остриё под ребрами. Медленно кивнул и, скользнув взглядом на нахмуренного, тяжёлого, словно грозовая туча, Генриха, поднял кубок: — За тальмбергских панов, — произнёс Птачек сквозь гул музыки и многоголосый шум, отыскав взглядом бледного, как полотно, Дивиша с супругой. Поклонился им коротко, но значимо. — Всех до единого. И вновь припал к спинке любимого кресла, истёртого временем и перешедшего к нему от Гануша так давно, что казалось минула целая вечность. На губах застыла полуулыбка — безукоризненная, отточенная застывшая маской. Пока мимо не скользнул знакомый силуэт. — Житка, — окликнул шляхтич. Пани застыла на полушаге. Ян поймал её ускользающую ладонь — почти ласково, без властного нажима, которому и не перечишь. Она не обернулась сразу, лишь улыбнулась. Коротко, нервно, словно застигнутая в недобрый миг. — Прости, муж, — прошептала женщина. — Устала я, да и сердце всё ещё тяжелеет от страха за Генриха... Пойду лягу пораньше. — Сначала её взор скользнул в глубь зала, и лишь потом вернулся к супругу. — Утром гостей надлежит проводить как подобает. Раттаевский пан медлил, удерживая ладонь жены. Житка, уловив чужое колебание, склонилась чуть ниже, и прядь её светлых волос, соскользнув с плеча, упала за спину. Ян всмотрелся. В мягкой тени, под тонкой кожей шеи, лиловел ещё свежий след. Синяк. Засос. Непроизвольный жест бровей выдал его, но он остался безмолвен. Пальцы наконец-то разжались. — Ян, – женщина чуть улыбнулась, – сир Индржих... прошу простить меня. — Пани Житка, — Индржих поднялся и ответил поклоном, неторопливо, но со всей учтивостью. Оба мужчины проводили её взглядом — за тонким станом, за шелестом юбки, за тем, как она растворялась в гуле зала. Взгляд Индржиха перескочил к ближнему столу, и в уголке рта легла ироничная складка: — Не одна лишь пани Житка, гляжу, притомилась, — негромко проговорил он Яну, почти касаясь самого уха. — Сир Пётр глядит ей в след, точно кот на утекающие сливки. Десяток счётов и выскользнет следом, держу пари. Бастард потянулся к блюду, наколол яблоко, заботливо почищенное и нарезанное для него рукой Яна, откусил кусочек и захрустел. — Один… два… И точно по слову Пётр двинулся к выходу. Плавно, будто ведомый невидимой нитью. — Покидать пост… ай-яй, — съёрничал Индро с набитым ртом. — Недопустимая вольность. Ян не удержался, коротко фыркнул: — А я голову ломал, — протянул пан, — отчего же сир Пётр столь рьяно напрашивался ко мне на службу… Он отпил вина. Последние капли горчили, но усмешка всё же кралась к уголкам губ. Пан будто пытался выловить еще хоть что-то интересное в гуще смеха и шума, но не найдя лишь коротко хмыкнул, отмахнулся. Рука опустилась, кубок остался забытым на столе. Ян позволил себе задержать взгляд на своём рыцаре — на строгой линии выбритой челюсти, на светлом рубце у щеки и более крупном за ухом, на морщинках, что собирались у глаз – всё еще синих, тёплых, по-юношески ясных, и в них Ян видел то, чего не мог даровать ему ни пир, ни шляхетское общество, ни даже законная супруга. — Видно, у нас с Житкой куда больше общего, чем я полагал, — заметил Птачек,— Обоим по вкусу высокие, ладные рыцари. Индро вспыхнул, едва смысл сказанного пробился в сознание. Ладонь сама поднялась к лицу, словно щит, прикрывающий смущение, не давая Яну насладиться зрелищем. — Да и пусть, — продолжил шляхтич, как ни в чём не бывало. — Всякому Господь назначил свой удел. Лишь бы только у Генриха не объявилось побочных братьев и сестёр. Они громко рассмеялись, пока Ян не охнул, когда боль кольнула в бок. Пан затих, потянул затёкшую поясницу, откинул назад тяжёлую от хмеля голову, прикрыл веки. Всё, что надлежало, было исполнено: пир проведён, кубки наполнены, речи сказаны. Впереди ждали иные заботы: крестьяне со своими тяжбами, ростовщики с ссудами, подати, требующие глаза зорче, чем у ястреба. И всё же тяжесть не легла на плечи. Под столом, в тени, скрытой тяжёлой скатертью, Птачека коснулось прикосновение. Ладонь — чужая, и всё же до боли знакомая, шершаво-грубая от застарелых мозолей, но родная, как собственная кожа, скользнула к его руке. Обняла её, сжала пальцы, бережно помяла костяшки, будто хотела запомнить изгибы. Ян выдохнул, позволив теплу пройти глубже. Ему и вправду хватало одного — уверенности, что даже самый серый день не придётся встречать одному. *** Ольдржих бережно подхватил отца под локоть, помогая тому взобраться в седло. Дивиш едва переставлял ноги от жара и бессилия, пот заливал виски, но пан настоял, что в Тальмберг поедет верхом, как подобает, а не станет трястись в телеге меж женщин и детей. Лицо старика было мертвенно бледным, губы пересохли, а тяжёлый плащ скрывал дрожь, проходившую сквозь всё тело. Пани Стефания, устроившаяся в повозке, выглядела столь же утомлённой. Но, услышав накануне о подвиге сына, прижала его к себе с гордой, тихой радостью: — Сохрани в себе то, что дано тебе свыше, мой мальчик: честность, храбрость и доброту. Ибо с ними ты и пришёл в мир. Часть гостей разъехалась ещё с утра, но тальмбергские всё медлили. Ждали, пока старый пан хоть немного окрепнет. Над Ратаем снова тянулись сизые облака, а петухи отзывались вяло, будто и сами пьянствовали полночи. Во дворе храпели кони, конюхи тянули подпруги, гремели сбруи. Пани Стефания в меховой муфте молчала, следя за суматохой неподвижным взглядом. Ольдржих, уже готовый к дороге, медлил, сжимая пальцы на поножах кинжала. Панич не выказывал волнения, но глаза блуждали по двору, словно искали кого-то в сутолоке прощаний. Он уже ступил на подножку, готовясь взобраться на мерина, когда с противоположного конца двора вдруг послышался торопливый топот. — Ольдржих! Оль...жих! Оклик прозвучал охрипло, сбивчиво. Генрих выскочил на мостовую вместе с лохматым щенком; щёки у него пылали, рубаха смялась, дублет накинут был впопыхах, а сапоги болтались не до конца зашнурованными. Он подлетел и, споткнувшись на камне, едва не угодил под тяжёлые копыта. — Я… фух… бегом, — выдохнул мальчик. — Думал, что не успею. Ольдржих нахмурился, но уголки губ невольно смягчились; он придержал испуганного коня под уздцы. Генрих, не решаясь встретиться взглядом, протянул руку вперёд, разжимая пальцы по одному, будто выпускал нечто драгоценное. На влажной ладони лежал тонкий кожаный браслет. Ольдржих склонился ближе: грубое плетение, перевитое сухожилием, прошитое толстыми нитями; застёжка простецкая, медная. — Что это?... — спросил он, осторожно вертя вещицу. — А на что похоже?! Браслет, дурень, — пробормотал Генрих. — Я его сам плёл… ну, как сам. Кожевник помог, портной тоже. И… дядя Индро приложил руку. Ольдржих вдруг поднял взгляд: — Это для меня? Спасибо … должно быть. Раттаевский панич вздёрнул плечами, прижал руки к груди, будто бы отгораживаясь: — Не угодно — не носи. Я ж не настаиваю. Их взгляды наконец сошлись – серый и синий, как холод клинка и речная глубь. — Я буду, — пообещал Ольдржих с твёрдостью, не свойственной его возрасту. — Клянусь. Генрих порывисто выхватил браслет из руки Ольдржиха, будто боялся, что тот передумает. Его пальцы, горячие и чуть дрожащие, обвили чужое запястье. Он сам застегнул ремешок: плетение легло косо, застёжка болталась, браслет оказался великоват. Ольдржих не шелохнулся, лишь пристально наблюдал за другом. В глазах Птачека горел гордостью за своё, пусть и неуклюжее, творение. И под рёбрами у Ольдржиха откликнулось нечто иное: не страх и не мальчишеская растерянность, а новое, ещё непривычное чувство. Будто в грудь положили уголёк, что разгорался тихим огнём. — Поезжай, — тихо подсказал Генрих, гладя чужого коня за ухом. — Не стоит задерживать пана Дивиша. Ольдржих скользнул глазами к отцу. Дивиш встретил его изнурённой улыбкой и не стал подгонять. Тогда панич поднялся в седло. Кавалькада тронулась. Он оглядывался вновь и вновь, пока Генрих всё махал с того же двора; а затем, не удовлетворившись, взбежал на башню, поднялся на зубцы стены, лишь бы оставаться в поле зрения ещё на миг дольше. И только у главных ворот Ольдржих приметил сира Индржиха. Лицо его, суровое и печальное, будто бы полнилось скорбью. В чертах читалось прощание — без срока, без надежды на встречу. Этот взгляд жёг затылок мальчику, как клеймо, пока кавалькада не растворилась за поворотом дороги.