Глава 22
21 августа 2025 г., 17:07
Гермиона неловко перехватила бокал, и он выскользнул из её пальцев. Малфой поймал его, прежде чем он успел соскользнуть со стола.
— Не шути так, — пробормотала Гермиона. Её лицо вспыхнуло; в глазах сквозила паника и, вместе с ней, недоверие. — Даже когда мы притворяемся.
— Я не шучу, — сказал Малфой. — Хотя прости, что напугал тебя. Пожалуй, для первого свидания это и правда слишком, да?
Пальцы Гермионы с силой сжали поверхность стола, так, что костяшки побелели. Малфой заметил это, уловив лёгкую дрожь, вернувшуюся в её руку, хоть и совсем слабую. Сегодня вечером он снова приготовит ей ванну с бадьяном.
— Тебе не стоит так волноваться, — сказал он.
Она нервно сжала пальцы.
— Любовь — это серьёзно, — сказала она, и глаза её блестели, словно умоляли его согласиться с ней. — Малфой… это не любовь.
— Почему нет?
— Потому что, — сказала Гермиона. В её голосе послышались знакомые нотки былой заучки. — Нельзя любить того, кого удерживаешь силой. Это увлечение. Может быть, даже… сексуальная гиперфиксация.
— Понимаю, — повторил Малфой, откинувшись на спинку стула. Он постучал пальцами по бокалу. — Хорошо. А ты когда-нибудь была влюблена?
Гермиона замялась.
— Нет, — наконец призналась она. Малфой улыбнулся, удовлетворённый подтверждением своих догадок. — Не была.
— Тогда, может, позволишь мне напомнить тебе, что ты не до конца компетентна, чтобы определять природу моих чувств?
— Ну же, Малфой. Все знают, что такое любовь.
— А мне говорят, что я не знаю, — легко возразил он, всё ещё развлекаясь. — Может, разберёмся в этом? Если ты поделишься своим определением любви.
— Поэты веками пытались её описать, — сказала Гермиона. — Разумеется, ты не просишь меня сформулировать определение, чтобы понять, что то, что между нами, не является…
— Разумеется, — плавно перебил он. — Моя блестящая девочка ведь не станет использовать логическую уловку двусмысленности, чтобы доказать свою правоту?
Рот Гермионы мгновенно захлопнулся. Она злобно уставилась на него.
— Отлично, — сказала она. — Ты совершенно прав. Дай мне минуту, чтобы построить аргумент по всем правилам.
Она уставилась на стол, пока Малфой с улыбкой наблюдал за ней.
Через какое-то время Гермиона подняла свой коктейльный бокал. Он был почти пуст; лишь тонкая полоска коньяка оставалась на дне. Она поднесла его к свету, задумчиво разглядывая.
— Начнём с этого бокала, — сказала она. Брови Малфоя чуть приподнялись, но Гермиона бросила на него предупреждающий взгляд. — Просто слушай. Итак… вполне очевидно, что я не знаю абсолютно всего об этом бокале. Я не знаю всех физических свойств хрусталя, не знаю, где именно он был сделан, и сколько одинаковых бокалов входило в этот набор. Но то, что я не знаю всего, ещё не значит, что я не знаю ничего. У меня всё равно есть важные знания о нём. Его размер, вес, то, как он выглядит, когда на него падает свет… Точно так же я могу сказать кое-что важное о любви, даже если сама никогда не была влюблена.
Он кивнул.
— Продолжай, милая. Давай послушаем.
Гермиона прочистила горло, выглядя слегка смущённой, потом метнула взгляд на него.
— Хорошо, — сказала она. — Вот мой аргумент. Я знаю, что мои родители были влюблены. Я видела это каждый день, всё своё детство. В том, как они поддерживали друг друга, как по очереди готовили ужин… Жизнь иногда была трудной, но они оба несли её тяжесть вместе.
Она посмотрела на него, и в глазах её зажёгся далёкий свет.
— Они были партнёрами, — мягко сказала Гермиона. — Они строили что-то вместе. И это не всегда было красиво или романтично… но иногда любовь именно такая. Обыденная, скучная на первый взгляд. Стирать бельё, ходить по магазинам, искать квартиру… Только это вовсе не скучно, если вы делаете это вместе. Делаете всё то, в чём мы лишь притворяемся, Малфой. Вот это — настоящая любовь.
— Звучит очень красиво, — тихо сказал Малфой. — И если это любовь… тогда как назвать то, что есть у нас?
Гермиона всё ещё держала бокал на весу, и Малфой мягко остановил её, не позволяя поставить его на стол. Он осушил свой собственный бокал и пододвинул ей.
— Можешь использовать и мой бокал, — сказал он. — В качестве наглядного пособия.
Это вызвало у неё лёгкий смешок. Малфой едва заметно сжал её пальцы, передавая бокал, и Гермиона встретилась с ним взглядом, подарив маленькую улыбку.
Она держала оба бокала перед собой.
— Хорошо, — сказала она. — Этот бокал в моей правой руке — это любовь. С моим коньяком внутри. А твой бокал — это то, что есть у нас. Я даже не знаю, как это назвать.
Она задумчиво разглядывала его на свету. Будто в нём и правда скрывался секрет того, что есть любовь, а что ею не является.
— Ты держишь меня здесь силой, — начала она, склонив голову. — И… все решения принимаешь ты. Всю ответственность несёшь ты. Здесь нет равного разделения тяжести между нами — мы не партнёры. Не говоря уже о том, что тебе самому пришлось пойти на иррационально огромную жертву, дав тот Обет. И сделал ты это лишь для того, чтобы удержать меня здесь. Ради себя. Ты связал себя обещанием, а я связала себя с тобой. Видишь, насколько это отличается от того, что я описала?
— Похоже на то, что ты для меня очень важна. И что я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности и счастлива.
— Но это не может существовать долго, — возразила она, хотя он заметил, что с его словами она не спорит. — Ты не сможешь бесконечно нести на себе весь груз наших проблем… и реальных забот тоже. В итоге ты начнёшь меня ненавидеть.
— Мы начинаем уходить от эмпирических фактов в область банальных бракоразводных консультаций, — с лёгкой улыбкой заметил Малфой. — Ненависть рождается у того, кто не хочет делать всё сам, но вынужден. Ненависть — это то, что начало появляться у тебя по отношению к Ордену.
Гермиона выглядела ошеломлённой. Но не столько от его слов, сколько от того, что в них было неожиданно много правды.
Малфой продолжил:
— В чём-то ты права, — мягко сказал он, коснувшись её пальцев. — Возможно, во всём этом есть элемент навязчивости. Но ты ошибаешься, думая, что всё сводится к сексу. Я не такой, как другие. Мне нравится всё контролировать. Мне нравится принимать решения, мне нравится брать ответственность. И мне нужен кто-то, о ком я могу заботиться. Так что твои обычные опасения не могут быть применимы здесь.
— Ну… — пробормотала она, и её щеки зарозовели, как и всегда, когда они обсуждали его наклонности. — Любовь требует, чтобы обе стороны были свободны. Чтобы они выбирали оставаться друг с другом. А я здесь не по своей воле.
— Это было бы любовью — оставить тебя умирать в том убежище? — тихо спросил он. — Это лучший способ любить тебя? Просто стоять и смотреть, как ты истекаешь кровью?
На это Гермионе нечего было ответить.
— Твоя теория достаточно прочна, — сказал он спокойно, не отводя взгляда. Её глаза — тёмные, широко распахнутые, мягкие и влажные — были такими, какими они бывают лишь у людей с чистым сердцем. Малфой знал, что никогда не устанет смотреть в них. — Но, боюсь, как и многие теории, она не выдерживает существования в вакууме. Её нужно проверить в реальном мире и увидеть, как она работает в настоящем контексте.
Он взял у неё бокал и лениво повертел в свете.
— Ты нарисовала красивую картину, — сказал Малфой. — Продукты, стирка, поиск квартиры. Я бы всё это тебе дал, если бы мог. Но, боюсь, тот мир — мир твоих родителей — для нас недосягаем. Мы в эпицентре войны. И мы оба… слишком тесно вплетены в её начало и продолжение. Наши звёзды пересеклись именно так, моя дорогая. Для нас не будет ни квартир, ни скуки. Не для нас.
Лицо Гермионы дрогнуло, а затем омрачилось. Малфой знал, что это была самая холодная правда. Все её пустые грёзы, всё их притворство — не больше чем простые игры.
Он взял её за руку.
— Но это не страшно, — сказал он тихо. — Потому что у нас есть это. То, что я создал для тебя. Ты не должна жить в войне, Гермиона. Это всё неправильно. Это холодно, жестоко, слишком сурово для такой, как ты. Я не могу изменить судьбу так, чтобы мы встретились в маггловском книжном магазине — два простых человека, с их скучными и прекрасными жизнями впереди. Но я могу сделать так, чтобы тебе никогда не пришлось столкнуться с тем неправильным миром снаружи.
Он забрал у неё второй бокал и удержал оба в руках. Поставил их на стол и подвёл вплотную друг к другу.
— Любовь — это заботиться о тебе больше, чем ты сама. Это быть плохим человеком, чтобы я мог защищать твои интересы так, как ты сама никогда бы не смогла.
Малфой налил в оба бокала ещё коньяка.
— Ты хорошая девочка, — негромко сказал он, поднимая свой бокал и откидываясь на спинку. Другой бокал он подвинул к ней. — И я не хочу, чтобы ты была иной. Но у тебя нет тёмной стороны. Ты не можешь поставить себя выше других. А я могу. И я выбираю тебя, Гермиона. Каждый раз.
Она долго смотрела на него. Её глаза были огромными.
А потом, к его лёгкому удивлению, она поднялась. Он наблюдал, как она подошла, и подался назад, освобождая место. Гермиона забралась к нему на колени, обвила его шею руками и прижала щеку к его груди.
Малфой поднял руку и мягко прижал её завитки к затылку.
— Устала говорить? — спросил он тихо, с лёгким весельем.
— Ты весьма убедителен, — прошептала она.
Малфой рассмеялся, а Гермиона спрятала лицо в его рубашке, будто ей вдруг стало стыдно. Он крепко обнял её, а она вцепилась в него в ответ.
***
Они допили остатки из своих бокалов, пока Гермиона так и оставалась у него на коленях. Казалось, Гермионе нравилось вести себя мягко и послушно, и Малфой позволил их разговору перейти к более лёгким и игривым темам, пока девушка лениво прижималась к нему. — Ты говорил, что у тебя есть подарок для меня, — умоляюще напомнила она. — Где он? Это ещё один котёнок? — Думаю, одного Ворона пока достаточно, — сказал он, развеселившись. — Пойдём, я покажу тебе, что купил. Оно у меня в кабинете. Он закрыл ей глаза, пока они не оказались перед подарком. Он оказался простым — новая маленькая книжная полка. — Ох! — выдохнула Гермиона сразу же. — Подожди… это всё — для меня?! В отличие от его высоких тёмных полок, новая, что он поставил у стены, была из светлой берёзы. Она не совсем вписывалась в убранство кабинета, но ему нравилось, что и сама Гермиона не слишком вписывалась в мрачный облик его жизни. Эта полка была изящной там, где его собственные выглядели тяжеловесными и скучными. Она была красиво украшена листьями, цветами и тонкими завитками. Он машинально провёл рукой по боковой стороне. — Это для тебя, — сказал Малфой. — Я знаю, у тебя и так есть все мои книги для чтения. Но я подумал, что тебе, возможно, захочется иметь и такие, что будут принадлежать только тебе. Если однажды ты решишь прекратить нашу договорённость… Он чуть заметно замялся, но Гермиона не поспешила возразить на его «если». Он улыбнулся и продолжил: — …тогда ты сможешь забрать все эти книги с собой. Они принадлежат только тебе. А ещё здесь осталось много места… мы сможем наполнить полку всем, что тебе понравится. Я отвезу тебя во «Флориш и Блоттс». Будет повод для свиданий. Глаза Гермионы засияли. Она, затаив дыхание, бросилась к полке и вытащила одну определённую книгу. Он уже знал, какую именно. — «Хогвартс: История», — прошептала она. — Я не видела её уже много лет. Мой экземпляр был в замке, когда… — она запнулась, — думаю, он был уничтожен после битвы… Она раскрыла книгу, её руки слегка дрожали. Малфой решил, что это было от возбуждения, а не от нервного повреждения, но всё равно отметил про себя увеличить дозу бадьяна в её ванной. — Я и не думала, что увижу её снова, — призналась она, и он услышал, как дрогнул её голос. — Гермиона потёрла глаза. — Мне очень нравится, — наконец сказала она. — Спасибо. Можно немного почитать перед сном? Он поцеловал её в висок, и она приняла его, как согласие. Гермиона метнулась к дивану и натянула на ноги плед. Малфой устроился в кресле и пару минут просто наблюдал за ней. Гермиона была на седьмом небе от счастья, и он упивался этим зрелищем. — Перестань пялиться, — пробормотала она, не отрываясь от страниц, но всё равно улыбаясь. Малфой рассмеялся и отвёл взгляд; посмотрел на часы. Была половина десятого. Он задумался, как продвигается допрос у Долохова. Палочка Рональда Уизли могла и не оказаться нужной, но охота не прошла напрасно. Сейчас Уизли сидел взаперти в подвале имения Долохова. Они надеялись, что он сможет выдать какую-нибудь информацию о палочке Долгопупса — хотя ни Малфой, ни Долохов не питали особого оптимизма. Но было бы ошибкой не проверить всё досконально. Сам Малфой находил злобное удовлетворение в том, что Уизли испытывал неудобства. Отчасти это было лишь давней, тлеющей обидой на Уизли за то время, что тот провёл с Гермионой. Малфой вынужден был признать, что, возможно, его школьная вражда так и не была окончательно исчерпана, как ему хотелось бы думать. Он мельком взглянул на свои костяшки, испытывая отстранённое раздражение из-за недавнего срыва. Долохов был хорошим следователем и прекрасно справлялся с допросами. Он был основателен и придерживался выверенной, предсказуемой методики. Все допросы занимали около двенадцати часов, после чего Пожиратели принимали окончательное решение — есть ли смысл дальше пытаться выжать из пленника сведения. Двенадцать часов с момента поимки Уизли истекали завтра утром. Поэтому Малфой удивился, когда увидел в окне посланника Долохова — тёмную неясыть. На улице было холодно и темно. Бледное сердцевидное лицо совы едва различалось, лишь силуэт в тени, подсвеченный тёплым светом из окна. Но Малфой уловил дрожь охранных чар и впустил птицу ещё до того, как она успела полностью сесть на подоконник. Текст на пергаменте был коротким, а чернила ещё влажными. «Уизли мёртв,» — начиналось послание. «Моя вина. Руквуд остался с ним на час, пока я отвечал на вызов. Он применил чрезмерную силу по неосторожности; я разберусь с ним так, как прикажешь. Хотя, похоже, Уизли всё равно ничего не знал. Жду твоих указаний». Малфой уставился на текст. Сильная волна недовольства пробежала по нему. Мёртв? После этого Руквуд подлежал устранению. Убить пленника? Того, из кого они пытались вытянуть информацию? Это было в лучшем случае безрассудство. А в худшем — ранний признак гнили в его рядах. Неподчинения. Малфой прекрасно знал: первый знак ослабления власти Цезаря над римскими войсками — это несанкционированные казни. Как и любой полководец, он был прилежным учеником и знал истории о взлётах и падениях завоевателей. «Отправь тело Уизли его семье и прикажи им оплакивать его в частном порядке» — написал Малфой Долохову. «А с Руквудом разберись. Убедись, что остальные увидят это». Малфой сделал глоток джина, потом сел на оттоманку рядом с Гермионой. Его мысли работали, как машина — чётко и холодно, анализируя последствия поступка Руквуда. Кто был близок с Руквудом? Он не относился к тем, у кого было много союзников. Это был единичный случай? Или Малфою придётся вычищать гниль в своих рядах тщательнее… Но тут Гермиона, поглощённая романом (она уже успела дочитать «Хогвартс: История»), ласково прижалась к его плечу. — Что происходит в книге? — тихо спросил он, прижимая её ближе к себе. — Племя драконов исчезло, — пробормотала она, сосредоточенная на своём рассказе. — А их яйца только что нашли, все замороженные в каком-то ледяном пруду. Думаю, это был чародей с Севера… Он тихо хмыкнул и уткнулся носом в её волосы, через её плечо лениво прочитав несколько абзацев. Прошли годы с тех пор, как он держал в руках подобные истории — о фантазиях и побеге от реальности. К тому времени, как Малфой начал готовить ванну для Гермионы, Долохов прислал обратно раздробленную рукоять палочки Руквуда. На обломках дерева всё ещё темнели размазанные кровавые отпечатки пальцев. Малфой прочёл магическую подпись. Магия Руквуда была тусклой и далёкой; её хозяин был мёртв. Малфой отправил палочку обратно Долохову. «Пронзи сердце тела. Убедись, что фотография попадёт в Пророк». Затем он выбросил это происшествие из мыслей, сосредоточившись на более приятных вещах. Например, на бадьяне в воде Гермионы, который сладко пах травой. Он втирал его ей в плечи, в ладони, и впервые Гермиона потянула Малфоя в воду вместе с собой. Он был настолько ошеломлён, что рассмеялся; Гермиона хихикала и была совершенно равнодушна к его промокшей одежде. Она напоминала ему цепляющуюся маленькую нимфу; её мокрые пальцы скользили по его затылку и щеке. — Везде расплёскиваешь воду, — выдохнул Малфой с улыбкой, вдавливая колено между её бёдер. Их движения становились медленнее и тяжелее в воде, но ему всё равно было легко наслаждаться тем, насколько он был сильнее её. — Я испортил тебя, заставив думать, что ты можешь устраивать беспорядок где угодно. — Я могу. — Можешь, — согласился он. Одежда была снята с него, промокшие брюки и рубашка валялись на мраморном полу. Медленных покачиваний в воде было достаточно, чтобы дарить ей трение там, где она была чувствительнее всего. Но всё же осторожно, чтобы не причинить боль. Его идеальная девочка. — Зацепись щиколоткой вот здесь, — пробормотал он, разводя её ноги шире. — Умница. Смотри на меня. — Вода попадёт внутрь… — заскулила Гермиона, извиваясь. Он ввёл в неё два пальца, и Гермиона задрожала. Её голова откинулась назад, а каштановые кудри прилипли к гладкому влажному краю мраморной ванны. — Ах… — выдохнула она. — Смотри на меня, — прошипел Малфой, и Гермиона подняла лицо. Щёки её горели, а глаза затуманились. — Не кончай. Поняла? Он работал пальцами внутри неё, прижимал ладонь к её клитору. Глаза Гермионы дрожали, её рот приоткрылся, и Малфой увидел розовый влажный язык — мягкий и податливый. Напоминание о том, насколько она горяча и мокра, заставило его оскалиться. Он поцеловал её. — Я должна, — вскоре заскулила она; слова почти терялись между губами. Бёдра приподнимались, и вода с плеском ударялась о край ванны. — Я должна, я должна… — Нет, — сказал Малфой, не замедляя влажные, закрученные движения внутри неё. Его большой палец двигался в твёрдом, непрерывном ритме по её клитору, и Малфой чувствовал, как она сжимается вокруг его пальцев. — Нет, не должна, дорогая. Тебе просто нужно немного потренироваться… Из Гермионы вырвался глухой стон. Малфой убрал пальцы с её клитора, вглядываясь в то, как влагалище судорожно сжимается вокруг его пальцев. — Ох! — ахнула Гермиона. Девушка дёрнулась, пытаясь дотянуться до себя. Оргазм вырывался из неё без всякого трения, и Малфой по смеси отчаяния, шока и муки на её лице понял, что это был её первый сорванный оргазм. — Нет, нет… Её влагалище трепетало вокруг его пальцев, словно бабочка, оставляя скользкие следы с каждой пульсацией. Он прижал влажный лоб к её лбу, и всё поле его зрения заполнили её глаза, суженные от переизбытка эмоций. Тёмные, слипшиеся ресницы, огромные и уязвимые зрачки, и всё это в то время как её тело всё еще слабо сжимало его руку. — Умница, — прошипел он. Он прижался ноющим членом к её бедру. — Всё хорошо, всё хорошо. Моя умница. — Зачем ты это сделал? — захныкала она, извиваясь под ним. — Пожалуйста, нет… исправь это… И он исправил, заставив её пережить ещё один сорванный оргазм, прежде чем вытащить из ванны. Малфой бросил её на кровать и обхватил запястья своей большой рукой. Кожа Гермионы всё ещё была влажной, и теперь она распростёрта на его простынях, а не скрыта водой. Свободной рукой он работал между её мокрых бёдер. Гермиона, словно чувствуя перемену в его настроении, с надеждой застонала. — Кому ты принадлежишь? — сказал он ей на ухо. — Дай услышать. — Тебе, — выдохнула Гермиона. — Тебе, тебе… Драко, пожалуйста… — Драко? — Малфой зашипел от восторга. — Так вот что было нужно… Гермиона была самой сладкой девочкой — такой, что крепко цепляется за него, когда её тело измотано и дрожит; такой, что хочет уснуть как можно ближе к тому, кто заставил её кричать. С лицом, уткнувшимся в его грудь, с дыханием — влажным, мягким, успокаивающим — над его сердцем… Он удивлялся, как можно с такой ужасающей силой хотеть то, что и так уже принадлежит тебе.***
Малфой был уверен, что всё бы продолжалось именно так — идеально, если бы не следующее утро, когда судьба устроила так, что его милая девочка узнала: Рональд Уизли погиб в плену.
